big fucks small

I'm sorry, oh I'm sorry but it's far too late Мне так жаль, так жаль, но уже слишком поздно. I'm trying to start a war Я пытаюсь начать войну, I heard it all before Все это я уже слышал, Now go fetch me a milkshake don't forget the straw Давай-ка, сбегай за коктейлем и не забудь трубочку. Kasabian — Ill ray (The King)

      — Ох, здравствуйте, Сенсей!       Еще от входа Изуку чуть ли не подпрыгивает, голося на весь ресторан и проносясь мимо метрдотеля даже без приветствия. Джин идет ровнехонько позади — он уже давно отучился от привычки одергивать слишком голосящего, радостно Изуку — и здоровается с встречающим их мужчиной сам. За обоих сразу.       Ukai-tei Ginza — не самый дорогой, но самый пижонский ресторан, и Изуку ненавидит его всем своим гребанным сердцем. Каждый раз, когда к нему на порог — только лишь на порог и не иначе, когда за ним приезжают от Сенсея, то всегда забирают из дома — заявляется Джин, Изуку корчит кислую рожу и идет переодеваться в приталенный, классический костюм.       Как ни странно, но если дело касалось Изуку, Сенсей всегда слал именно Джина — без единой мысли о порядочности или манерах, сам Изуку звал его Твайсом, мысленно правда — но это давно уже перестало быть проблемой. С этим парнем они уже давно были на короткой ноге, хотя Джин давненько уже и не был парнем, а сам Изуку — был бы рад себе обе ноги отсечь, если бы это его только спасло от Сенсея.       И вот сегодня он снова тут.       Выхолощенный, вымытый, зачесанный и даже немножечко зализанный. Костюм тройка стоил не Изуку просто астрономическую сумму, но носит его теперь именно он. Еще именно он, плюхнувшись на мягкий, удобнейший стул, собирается заказать себе что-то невообразимо дорогущее из еды, чтобы после съесть это. Еще именно он возьмет себе какой-нибудь сок или коктель и обязательно с трубочкой.       Потому что Сенсею это нравится. Нравится смотреть на него. Нравится смотреть на то, как он ест. И пьет.       Изуку не сопротивляется. У него в кухне громадный морозильник с трупом, а еще он сжег тело собственной матери — он знает, что такое плыть по течению. Он просто приходит сюда, улыбается, притворяется счастливым и по-молодому живым, а еще щебечет, и щебечет, и щебечет. Сенсей — не настолько старый, но больной и далеко не на одну лишь голову — слепнет постепенно, но, кажется, с пару месяцев назад прошел слушок, что он сделал какую-то операцию на глаза.       Еще он глохнет, но с этим уже справились слуховые аппараты.       Однако, они давно не виделись. Изуку подхватывает мгновенно поднесенное ему меню, опускает в него глаза с этой счастливой, шаловливой улыбкой. Прошло уже больше месяца с момента пожара — Изуку не оставил следов, ох, нет, он был аккуратен, его работа была идеальной и по-филигранному тонкой, чистой — и сейчас было самое время узнать кое-что.       Правда ли, Сенсей вновь видит.       И правда ли, он знает, что рыл под него именно Изуку.       — Здравствуй, малыш Изуку. Сегодня солнечный день, я погляжу. Как добрался? Джин был добр с тобой?       — Ох, он просто милейший человек, вы знаете?! Может быть он начнет подвозить меня в университет ежедневно?..       Чуть попустив меню, он заливисто, не слишком громко смеется с собственной шутки. Естественно, Сенсей не станет давать ему водителя, ведь Изуку водится в Иокогаме теперь. А бензин совсем не дешевеет.       Сенсей понимает эту шутку тоже, ведь по сути он знает об Изуку почти все. Кроме его отсосов за деньги и существования Очако в его жизни. Кроме того, куда именно делась Инко и кто именно аккуратнейшим образом вырезал Курогири глаза перед тем, как убить его. Кроме того, что теперь Изуку вроде как завел пару мелких делишек с Белым питоном и что две недели провалялся в больничке.       Кроме всего этого и еще немногого, Сенсей знал о нем все. И даже уголки его губ довольно дернулись, стоило Изуку неплохо так пошутить. Следом за дернувшимися уголками негромко так засмеялись парни Сенсея, расположившиеся за соседними столиками.       Кроме них двоих и охраны в ресторане, похоже, никого больше не было.       Если не считать, конечно же, сидящего в нескольких столиках ровнехонько впереди Белого питона со своими людьми. Самого настоящего и всамделишного. Буквально, блять, пялящегося на Изуку громадными таким глазищами.       Вновь опустив глаза к меню, Изуку не слишком очевидно им прикрывается, но не позволяет собственному взгляду стать перепуганным. Сердце в груди долбит, как ненормальное, и Изуку буквально видит, как начинается перестрелка.       Он ведь знает, кто подорвал Белого питона.       И хватит одного лишь слова… Одного лишь предложения… Ему приходится напрячь бедра и держать так до боли в мышцах, только бы одернуть себя. Только бы напомнить себе, что идеальный, просчитанный не раз план всегда много лучше чего-то резкого/броского/неконтролируемого.       Мысль о том, что стоит ему приоткрыть рот да обратить мысль — лаконичную, легкую, громкую — в слово, как Белый питон тут же подорвется, вытащит пушку и пойдет в разнос, будоражит кровь не на уровне адреналина, но на уровне предвкушения удовольствия. Мужчина расстреляет всех, может быть и сам погибнет в процессе, а Изуку под столом спрячется.       Вот еще один огрех этого быстрого/резкого/дурного/возбужденного плана — Изуку не любит прятаться.       И в его проработанном плане нет пунктов, где он прячется во время переделок.       — Ох, Изуку-Изуку, а ты шутник… Как твоя учеба? Все еще получаешь стипендию?       Отсмеявшись, Сенсей отпивает из рокса золотистую, отвратную жидкость — когда-то Изуку пробовал виски, и это было так же мерзотно, как и весь алкоголь в целом, но все-таки хуже, жалкие пьяницы — а Изуку кивает быстро-быстро. Ему так легко притворятся по-настоящему веселым, радостным, но ноги до сих пор напряженно подрагивают.       Изуку ведь прекрасно знает, что ему может даже и говорить ничего не придется: Белый питон сам себе катализатор и сам себе взрыв. Если ему захочется, ему не понадобится повод, чтобы кинуться, оскалившись. И поэтому Изуку волнуется тоже.       Как бы ему не хотелось, но еще слишком рано. И для чужого срыва. И для хорошей перестрелки.       Слишком. Рано.       Только вот доказать это себе сложно. Странное довольство, такой тонкой пленкой отделенное от настоящего возбуждения, окатывает его с головы до ног и отзвук сердца — рабочего, живого, качающего ту самую кровь, что Изуку может пролить сейчас, ох, блять, прямо вот сейчас — отдается в ушах.       Он так долго и скрупулезно шел. И так долго и скрупулезно страдал. Он просто хочет свободы. И хочет чужой смерти.       Эта яркая, безликая жажда медленно тянет его на дно, но Изуку не дурак. Он прекрасно знает, что, если в руки себя не возьмет, все швы изойдут дырками или же разойдутся просто — не как кожа на его спине.       Хуже.       — Все просто отлично, вы знаете!.. Поверить не могу, но мне все еще не надоела учеба. Это просто невероятно увлекательно. Каждый день узнаю что-то новое, что-то интересное… Ух! Иногда даже голова кругом, Сенсей! Я благодарен вам за эту возможность.       «Жить» Изуку не добавляет. Вся эта канитель с увлеченностью, с радостью быть живым и с благодарностями — все это его личное, идеальное кабуки с одним лишь актером. Точнее, обязательное кабуки.       То самое кабуки, которое Изуку разыгрывает каждый раз при Сенсее и перед Сенсеем. Мужчине нравится видеть его жизнерадостным, счастливым и притягательным. Ему нравится видеть Изуку сексуальным.       А Изуку все еще просто нравится быть живым. И дышать.       Продолжая щебетать без умолку, Изуку успевает заказать себе апельсиновый сок, мраморное мясо и несколько небольших мочи с настолько странными вкусами и настолько высокой ценой, что он просто не дает себе времени засомневаться. К тому же Сенсей точно заплатит любые деньги.       В особенности если Изуку еще и мочи немного перемажется, да.       Сенсей его слушает и, кажется, даже увлеченно, но Изуку все равно следит за его глазами — незаметно. Ничего нового или необычного ему не удается приметить довольно долго, но удается обозначить Белого питона обстоятельнее — тот все еще смотрит ярким, почти горящим взглядом.       Изуку понимает, что его имя раскрылось — как же неудобно, ну, совсем не удобно — и теперь ему придется держать нос по ветру. Белый питон долго тянуть не станет. А сейчас смотрит такими громкими, именно громкими, глазами и, кажется, еле-еле за столом сидит спокойно.        Вдруг Сенсей неожиданно говорит:       — Я рад, что у тебя все хорошо, малыш Изуку. Но я вижу, что ты осматриваешься… Ты не увидишь Курогири, Изуку. Курогири мертв. Сегодня сорок девятый день.       Лицо Изуку вытягивается, глаза раскрываются, и в выражении всего его тела нет ни грамма лжи. Он весь — удивление, шок, грусть, печаль… И еще тонна эмоций. Просто целая куча.       Лжи.       Все это время Изуку действительно осматривался, но лишь ради пересчета людей, сравнения количества и подсчета вариативных возможностей. Да-да, он все еще рассматривал возможность драки, и ни единой мысли в его голове не было о Курогири. Курогири, как бы, уже был мертв.       А Изуку был заведен и шатался по грани удовольствия да нетерпения. Пальцы не сжимали меню жестко, но были напряжены, а бедра уже выли — кажется, еще секунда, и мышцы лопнут к чертям от напряжения.       Ему хотелось крови. Он был голоден до нее. Он истосковался по ней. И хотел просто окунуть в нее руки, умыться ею, а затем начать дышать заново. И оставить все прошедшее позади. Просто оставить это, отпустить… Но вначале настреляться, нарезаться, наубивать и отомстить.       Отомстить — самое главное.       Так вот Курогири был мертв.       Но Сенсей решил напомнить ему об этом, хотя по сути-то просто его оповещал — Изуку на мгновение понял, что не прочь был бы вспомнить какую-нибудь молитву, только бы быть уверенным, что никто его ни в чем не подозревает — и Изуку изобразил то, что требовалось. Подняв руки к лицу, он вздохнул, зажмурился, качнул головой — было бы в руках до сих пор меню, он бы его точно с помпезным грохотом на стол выронил, ох, уже это циркачество. Слезы были тут уместны, и Изуку зажмурился до боли, только бы глаза заслезились.       А затем прошептал:       — Это… Это так печально, я не… Я не уверен, что могу… Могу я выйти, Сенсей?       Его дрожащая ладонь зажимает рот, а затем мужчина кивает, и Изуку подрывается. Стул негромко гремит, а он даже не оборачивается. Несется между столиков в сторону коридора с туалетом. Позади его точно преследует Джин, но он не станет сторожить его.       Они не договорились, но пришли к некоторому соглашению еще с пару лет назад — если Изуку идет в туалет, то сидит там минут десять, пока Джин курит у черного выхода дальше по коридору. Потому что без курева он не может. А за Изуку следить ему нужно.       Но не нужно.       Кажется, именно так выглядит гарант доверия, но Изуку не уверен. Ни в чем не уверен, кроме как в том, что, идя на стрелку с Сенсеем, он попытается Джина подкупить. Тот ебанутый просто в задницу — Изуку один раз собственными глазами видел, как он чуваку череп руками голыми проломил, а затем предложил съездить суши поесть почти тут же — но при этом довольно преданный.       Не раз и не два он проверял Изуку, прежде чем реально начал уходить на перекур.       Врываясь в мужской туалет, Изуку только в момент закрывшейся двери понимает, что его реально потряхивает. Мозг судорожно просчитывает варианты, возможности, и с каждым мгновением их оказывается все меньше.       Теперь Белый питон знает его имя.       А Сенсей видит много лучше, чем пытается притворяться.       Грудина ускоряется в собственных движениях, а заглянув в зеркало, Изуку видит ошалевший, бегающий из стороны в сторону взгляд, и этот взгляд — его собственный. Уперевшись руками в раковину, мраморную, но выбеленную, красивую, он сжимает зубы, дышит рвано.       Нужно бы успокоиться. Да. Нужно успокоится.       Белый питон не посмеет начать что-либо. Ох, нет-нет, он не посмеет что-либо начать, потому что он слишком умен для этого. Как бы Изуку не проклинал его и не пытался в ненависть — лишь жалкие, бесполезные попытки, ох, Изуку-Изуку, кого ты пытаешься одурачить, у тебя на этого мужика буквально стоит, правда, в голове — он не мог перестать уважать его, не мог, блять, отказаться от знания: Белый питон слишком умен.       Не умнее других, но его ума хватит, чтобы не начинать драку. Чтобы не начинать перестрелку. Чтобы не идти за ним следом в туалет, ведь это может быть слишком подозрительно и…       — Ты работаешь на Сенсея, мальчик?       Белый питон проходит в туалет и прикрывает за собой дверь. Затем отходит к писсуарам.       У Изуку желание осознанное побиться головой об стену в череп шурупом вкручивается и, обернувшись, он просто впервые в присутствии мужчины смотрит на то, как тот спускает, с полностью дезориентированным выражением лица. Хочется спросить у этого зарвавшегося придурка, какого хрена он вообще делает тут и делает просто, сука.       Ну пиздец теперь. Это ведь совсем не палевно. Просто совсем не подозрительно.       Блять, да его если Джин заметит, перестрелка не начнется — у Джина пушка всегда с глушителем. Одно движение пальца, и нет больше, блять, сука, пиздец, никакого Белого питона!       Неужели это настолько непонятно?!       Изуку не двигается, пока звук журчания не прекращается. Только после он заставляет себя обернуться назад, к зеркалу, и медленно, почти вымученно, умывается. Трет лицо влажными, замерзшими ладонями, после выхватывает из корзины рядом свернутое полотенце.       И вытирается.       — Нет, ты в край ебанулся, знаешь, милый? Я, конечно, знал, что ты тот еще обсосок тупорылый, но ты же, блять, просто с катушек поехал.       Качая головой и все еще пряча лицо в теплом полотенце, Изуку вздыхает, слышит, как Белый питон руки моет. Кидаться на него не хочется, но без допроса не обойдется точно.       Только вот у Изуку на допрос времени нет. Упс.       Мат пролетает меж губ лаконично и спокойно — Изуку совсем не стыдно. Только что Сенсей оповестил его о смерти Курогири, но судя по его спокойствию, он уже не первый раз обедает в одном здании с Белым питоном.       Казалось бы, два мальчика приперлись в самое шикарное заведение Тюо и пытаются мериться членами, но если все не так? Если это Белый питон — шавка Сенсея? Если…       Нет. Белый питон не может быть шавкой Сенсея ни при каких обстоятельствах, и только вспомнив, почему именно, Изуку расслабляется. Губы растягиваются в широкой улыбке. Сзади раздается шум чужого голоса.       Когда-нибудь Изуку точно вырежет этот шаловливый, грязный язык.       — Родители не учили тебя, что ругаться — плохо, мальчик? Или может мне лучше звать тебя… Изуку? Никогда бы не подумал, что мне так свезет сегодня, знаешь. У машины спустило колесо недалеко отсюда — решил зайти, перекусить… И тут ты. Декаданс собственной персоной на побегушках у Сенсея. Хотя… Нет-нет, ты не можешь быть его псинкой. Ведь ты — его соска.       Белый питон вымывает руки, обтирает их наскоро — Изуку видит это, потому что уже обернулся. Его полотенце валяется на полу, а глазах все буквально вскипает. Мало того, что мужчина пошел за ним следом, подставляя этим самым их обоих, так он еще и сделал это… Для того, чтобы указать Изуку на то, что тот — шлюха?!       Только лишь для этого?! Именно, блять, для этого!       Изуку разворачивается к нему всем существом не торопясь совсем никуда. Один шаг, другой. Он переступает на одном месте пораженно медленно, пока мужчина кидает использованное полотенце в корзинку к другим. Чувствуя себя задетым до глубины души, Изуку сжимает руки в кулаки и выдыхает.       В первую секунду еще пытается себя успокоить немного — им нужно вернуться назад спокойными, обычными, им придется сделать вид, что ничего не то чтобы не было, что ничего и нет — но после видит, как Белый питон сплевывает в раковину, а затем ухмыляется. Широко и откровенно по-блядски.       До того, как он успевает ляпнуть что-то про отсос или нечто соседнее, Изуку почти рявкает:       — Я не собирался тебя бить, милый, но ты, бля, охуел.       Он вскидывает руку, бросает ее агрессивным рывком — чтобы мужчина увернулся. И тот уворачивается. Отступает. Пользуясь моментом, Изуку ныряет вниз, вытягивает из черного кроссовка на толстой подошве небольшой перочинный ножик и тут же открывает. Дергается вперед.       — Да ты дикий малый, И-зу-ку. Порежешь меня?..       Белый питон вновь отступает/отскакивает и уклоняется. Резать его Изуку естественно не собирается. Он вскидывает нож то в одну, то в другую сторону и в итоге уже через почти десяток шагов мужчину припирает к стенке.       Теперь уже лезвие теснится у бледного горла, а Изуку рот собственный облизывает. Немного задыхается.       — Как же ты меня выбешиваешь, блять, Каччан. Ох, ты себе, сука, даже представить не можешь. Ты… Ты…       Ему договорить не удается — меж губ рвется рычание. Одна прядка — непослушная, блядская — вываливается ему на лоб, портя всю обозленную, яростную картинку, и уже по глазам Белого питона Изуку — выливший на себя ради этой прически чуть ли не литр лака и пенки — видит, как тот над ним смеется.       Издевается.       — Непривычно слышать от тебя так много мата, Декаданс. Сам расскажешь, какого хрена тут делаешь, или мне придется опять посылать Эйджиро?.. Не думал, что, заключив с тобой сделку, окажусь в такой ситуации. Ка-ак же некрасиво.       Ощущение, словно они местами поменялись. Притираясь чуть ли не всем телом к чужому, Изуку теснит мужчину у стены, ноздри раздувает, разгневанно и обозленно, а нож убирать даже не думает.       И еле-еле держится.       Чтобы не попросить Белого питона начать перестрелку.       Потому что все, конец, окончание — в паху все жаром исходит резко, но медленно, и, черт побери, как же ему хочется крови. Еще больше. Везде. Всюду.       Губы пересыхают, и это буквально потребность. Агрессивная. Обозленная. Изуку наблюдал за этим ублюдочным сукиным сыном слишком долго и теперь уже не открещивается: если кто и сможет Сенсея перегнуть, то только Белый питон.       И никто больше.       Кажется, такая возможность!.. Оба тут, Изуку тоже тут, и составить план — быстрый, броский, кровавый — труда для него не составит, однако, нужно сдерживаться. Нужно успокоиться. Дышать глубже.       Только мужчина будто нарочно подзуживает/выбешивает/издевается. А сам по себе стоит ведь спокойный, насмешливый — даже с перочинным у глотки.       Вот же мудила.       — Я на него не работаю, Каччан. Нет-нет, даже на это не рассчитывай. Хочешь убить меня — придумай повод получше, чем мои перебежки. Их нет, милый. Я работаю один. А ты работаешь со мной… Но как-то хуево, ты знаешь. Все еще не хочешь объясниться за те две недели, которые я отлежал в больничке, а, Каччан?       Его рука — Изуку ее отсечет, отсечет еще когда у мужчины сердце будет биться, да — поднимается. Пара движений ловкими пальцами, и этот патлатый засерыш расстегивает Изуку пиджак. А затем ладонью ему на бок скользит. Наконец, отвечает, все еще посверкивая своими насмешливыми, раздражающими глазищами.       — В волчьей стае, в каждом помете, наверное, появляется такой щенок, задиристый, которого то и дело приходится старшим ставить на место да пожестче. Этот щенок вечно думает о себе, хрен знает что. Думает, что ему все позволено… Не я избил тебя, Декаданс. Ко мне никаких претензий. К тому же сейчас ты здесь. Может уже пойдешь, а то, небось, Сенсей заждался свою сучку.       Эта ухмылка. Ох, эта ухмылка Изуку определенно скоро станет сниться, но не в кошмарах. В тех самых снах, после которых подрываешься с постели в ярости. С ненавистью и грозными проблесками в каждом блядском движении.       Изуку рычит коротко, обозленно — он все еще лжет и все еще задыхается. На самом деле не злится, а всего лишь хочет крови, хочет драки.       Хочет.       Рука начинает подрагивать. Еще мгновение, и он реально перережет Белому питону горло. Но контроль улетучивается. Изуку чувствует эту сильную, властную ладонь на боку, и его чуть ли не выкручивает внутри.       Сенсей должен умереть.       Должен умереть.       — Я не его сучка, и ты знаешь об этом, Каччан. Убери свою гребанную руку и прекрати ссать в свои дорогущие брюки. Я рою инфу — ты отсчитываешь Падпараджу. Мы условились…       — А не слишком ли ты дорогая соска на Падпараджу-то, мальчик? Я отдам тебе камушек, только если инфа будет действительно стоящая, вот так вот. И никак…       — Я сосу лучше, чем ты, блядь, когда-нибудь научишься трахаться! Сделка не претерпит изменений, так что не выебывайся, ох, не выебывайся, Каччан. И убери. Свою гребанную. Руку. Нахуй. Сейчас же! Хватит меня облапывать!       Его терпение рассасывается/расслаивается, и Изуку дергается вперед, но на самом деле мужчина притягивает его сам. Его усмешка становится менее хитрой и более довольной, а большой палец медленно скользит вверх-вниз, поглаживая Изуку сквозь ткань рубашки.       — Я пытаюсь тебя успокоить, потому что если ты зальешь мой белый воротник моей же кровью, нам обоим это не принесет никакой выгоды. Выдыхай, блять. Выдыхай, пока я тебе сам пизды не всыпал.       Только замечая, что сейчас Белый питон мотнет головой, Изуку тут же переворачивает ножик тупой стороной лезвия. Все еще держит у чужого горла, не отпускает и неожиданно понимает, что в брюках стало тесно. Все эти эмоции и этот урод…       Клише.       Клише, на которое он не подписывался. Пока что.       Коротко хмыкнув, Изуку медленно-медленно пальцы разжимает — оказывается все это время он сжимал чужую руку и даже не замечал этого — и тянет свободную руку вниз. А сам привстает на носочки.       Белый питон — игрок и мудак одновременно. Изуку он все еще не нравится. Но все же в нем есть что-то хорошее. Не со стороны морали, правда.       Это хорошее — со стороны того, что Изуку приглянулось. Помимо трусости и слабости, в нем есть острый ум. И ярость. Как в том самом видео, где Белый питон в подворотне херачит должника голыми руками… Ох, это ведь самый сок. Самая сладкая мякоть, которая потечет у Изуку по рукам и перепачкает ему губы, только-только придет ему время надкусить ее.       Потянувшись к чужому уху, Изуку жмурится. Ухмыляется, наконец, и сам. Выдыхает. Все-таки, блять, выдыхает.       Белый питон чувствует, что ему хочется крови, и хочет крови сам. Они все еще отличны, все еще не похожи, но вот тут — где они оба все еще следуют какому-то тупому, въебистому плану и не срываются — их орбиты пересекаются.       А затем на полной, чертовой скорости они друг в друга просто врезаются.       — Сначала я тебя трахну.       Изуку вновь тискает пальцами чужой член, но в этот раз в нем больше обходительности и убедительности одновременно. Он прощупывает, пытается безуспешно определить величину в напряженном состоянии, но это бесполезно — у Белого питона не стоит.       Хотя и мог бы.       Изуку осознает это, прихватывая зубами его мочку и чувствуя, как пальцы на его боку резко сжимаются до боли. Коротко рассмеявшись, он все-таки убирает руку от паха мужчины. И подкидывает напоследок:       — А после мы его уроем. Так и будет, милый. Та-ак и буде-ет.       Отступив, Изуку широко-широко улыбается. Ножичек складывает, прядь выпавшую из прически зачесывает, а после слышит стук от двери — Джин уже покурил, и значит пора бежать.       Все еще смотря Белому — довольному, блять, как тысяча чертей, ничего-ничего, не долго ему так щеголять осталось — питону в глаза, Изуку отступает спиной вперед. Доходит до умывальников у двери и уже там прячет ножик назад в кроссовок. Выпрямляется.       Внутри растекается странное удовлетворение, которое держится до самого конца гребанного обеда. Еще на выходе из туалета Изуку сверяется с зеркалом, поправляет брюки, застегивает пиджак да приказывает Белому питону накуриться так, чтобы от него за километр куревом разило.       Тот, естественно, посылает Изуку нахуй.       И, естественно, накурившись, возвращается только через пятнадцать минут.       Сенсей ничего не спрашивает. Только вернувшись за столик, Изуку начинает есть и мгновенно понимает, что его наебали безжалостно. Сенсей ведь сказал, что сегодня сорок девятый день, но на деле прошло лишь недели четыре с половиной от силы… Вот уебище.       Его заминка в итоге не остается незамеченной — что вновь же подтверждает далеко не слепоту чужих глаз — но Изуку удается отвертеться тем, что мясо просто чрезвычайно вкусное. Да-да, именно так — чрез-вы-чай-но. Настолько, что он роняет кусочек мимо тарелки и подхватывает его пальцами, а затем словно бы неловко с них сок слизывает.       Белый питон сидит все там же, за своим столиком, и все так же, к нему лицом. Выражение его собственного, его мимика и его лицевые жесты, не становится таким нелепым и странным, когда он видит, что Изуку вытворяет, и неожиданно это режет так приятно-больно.       Возможность быть оцененным по достоинству со всеми своими недостатками и поступками — ради лишь выживания, ну, правда, Сенсей ведь с него шкуру живьем снимет без всяких эпитетов и сравнений, если только узнает, что Изуку не то что со змеями возится, хотя бы просто бабки за отсосы кучками маленькими сгребает — Изуку дает поддыхало, но тот лишь глаза прикрывает. Не давится. Не смотрит в ответ на мужчину и мгновения лишнего.       Когда-нибудь они обсудят это. Когда Изуку придет за удовольствием, а этот уродец просто не начнет выебываться больше положенного, они это обсудят.       Если нет, то значит Белый питон унесет с собой объяснение этого громадного, как, сука, взрыв на Хиросима, принятия в могилу.       И Изуку вряд ли хоть когда-нибудь скажет, что этот вариант его не устраивает.       Обед заканчивается благополучно. Сенсей — все прекрасно видит, а все равно допиздеться пытается. Сам Изуку — перемазывается мочи, которым перемазаться далеко не просто, и, кажется, пальцы до глотки себе пихает, только бы вылизать их полностью.       Самое главное в каждой такой встрече не его мироощущение, а сохранность его шкуры. Мама еще давным-давно объяснила Изуку: если он будет желанным, его не тронут. Конечно, все субъективно, но до поры он в безопасности. Пока что в безопасности.       И этого «пока что» достаточно.       Его план близится к завершению.       Но на самом деле крошится в пыль прямо перед его глазами, а Изуку не видит. Выходя из ресторана, не оглядывается — только мысленно/незаметно очки свои розовые поправляет — и садится в машину. Джин везет его домой медленно, неспешно.       Изуку так и не замечает машину детектива Тодороки по другую сторону улицы. Изуку так и не замечает начала.       Начала конца.