big fucks small

      — Ты когда-нибудь думала о том, что можно было бы избежать всего этого?.. Избежать, жить нормально, создать семью, смотреть, как дети подрастают, состариться, а после умереть. В тишине.       Он затягивается никотиновой горечью и давно уже не закашливается. Ночь расползается теплом, а его сайко-комон выходит на балкон в его же рубашке. Бесстыжая. Кацуки даже оборачиваться не нужно, он и так знает, что это ее больная привычка, от которой она никогда не избавится.       Так же, как его курение.       Или Декаданс.       Хотя и курит он где-то с восемнадцати — лишь на восемь лет больше, чем поддается этой вредной, Декадансовской привычке — но все равно с уверенностью до сих пор считает, что от сигарет ему отказаться будет легче. Много-много легче, чем от пиздливого, зеленоволосого засранца.       — От судьбы не сбежишь, Кацуки, как не пытайся. А это все слишком точно именно твоя судьба — больно гармонично ты смотришься в этом котле. Так что хватит жаловаться, недоумок. Дети… Семья… Мы не в Америке, чтоб мечтами баловаться.       Она качает головой и подхватывает с перил балкона не свою пачку сигарет. Прихватывает одну пальцами, длинными, искусными, затем подкуривает. Кацуки лишь голову опускает. Ему кажется, что все становится много страннее и путанее, но он владеет слишком многим, чтобы поддаваться страху.       Страху, которого внутри него нет. Но который изредка нужно создавать из пустоты, показывать всем вокруг — чтобы не видели правды и недооценивали его.       Пока что Декаданс делает все именно так, как она и предсказывала. А Кацуки каждый раз только и может думать о том, как же хуево, что он даже и не скучает. Субъективность ее смерти не причиняет ему никакой боли, как и возможность того, что она еще дышит. Возможно. Где-то там, откуда не может кинуть весточку.       Кацуки все равно. А делать вид, что не — сложно. И все равно он делает. Притворяется. Лжет? Упс.       И прошел ведь уже год. И Эйджиро давно уже сказал ему:       — Была бы жива, вышла бы на связь, Кацу. Просто отпусти. Держаться уже не за что.       Если бы он еще держался, но ведь и сам чувствует — вся эта игра засела слишком уж глубоко. На самом деле внутри дыра такая громадная насквозь просвечивает. Спасают лишь темные классические пиджаки и редкие черные рубашки.       Никому не позволено знать, насколько низко он пал. Насколько прогнил. И насколько свысока смотрит вокруг.       На его спине живет извивающийся белый питон — олицетворяет мудрость, приверженность к богам или греховность, но не у него, у него это лишь бесконечная ложь и притворство, ох, Кацуки — скользящий меж зарослей ликориса, уже четыре года как перекрытых соцветиями камелии. И она ведь предупреждала его заранее, что ликорис — это плохая идея, что это плохая примета.       Огненная.       Только вот он не поверил ей тогда, а после скулил и рычал побитой собакой, коленями пачкая землю закопченную — от здания остались угольки да ошметки. Людей. Стен. Потолков.       После понадобилось полгода, кажется, на восстановления. Не он назвал свою спячку так. Ее так назвали другие. Пока сам Кацуки курил в замкнутом пространстве старого дома матери и смотрел в одну точку, худея по часам и почти не разговаривая, другие шуршали и извивались за его спинами.       Сплетни — свежая, кровящая плоть. Такая сладкая. Сочная.       Все любили ее, и, вернувшись, Кацуки стал давать другим лишь то, чего они хотели. В нем самом потому что уже ничего не осталось. Не было ни снов ужасных, после которых он просыпался весь облепленный потом холодным. Не было ни срывов, в которых он крушил и ломал, что под руку попадется.       Эйджиро любил работу и их откровенные разговоры — Кацуки лгал ему о своих метаниях, страданиях и боли.       Момо любила жёсткий секс и сложные задания — Кацуки обращался с ней жёстче, чем с должниками в свои хорошие времена, и накидывал, накидывал, накидывал работы.       Декадансу нравилось быть сильнее, быстрее, умнее и просто… Ну что ж. Разве Кацуки должен ему отказывать?       Конечно, все это было крайне печально, ведь в его жизни оставались люди, что были дороги ему раньше, но уже дороги не были. И никогда Кацуки не горевал из-за того, как обижает их, скорее это ощущение было сравнимо с назойливой мухой, мельтешащей под потолком — замечаешь ее, только когда пролетает перед глазами.       Взять хотя бы тот день, когда он на улице случайно пересекся с ней после своего возвращения «в строй»: он ее даже не обнял. Посмотрел так косо. Безлико. И безучастно. Просто прошел мимо.       Даже зная, что после, в туалете ближайшего торгового центра, она расплачется, разрыдается в слюни и будет раскачиваться, трясясь в истерике, он все равно не приблизился к ней так, как приближался раньше. Взрыв изменил в нем многое. Чувства и эмоции — настоящие, родниково прозрачные, искренние — исчезли после него.       Или просто спрятались.       Как прячутся дети, когда бухущий отец уже в сотый раз домой возвращается. Они знают, что им влетит, но никак понять не могут — к чему же папа губит себя. И что же с ним не так.       Его чувства уже давно не выглядывают. Кацуки избил их. Изнасиловал. Удушил. А после закопал на заднем дворе. Момо говорит верно, и этого не отнять: мечтами им баловаться, ну, совсем не к лицу.       И Кацуки не балуется, ведь это не мечты — лишь интерес ученого, которому хочется знать, а что же по ту сторону. И после того, как Декаданс ребенком малолетним разрыдался прямо по телефону, с его губ все никак усмешка такая странно игривая не сходит. Внутри нет раздражения или злости. Лишь ирония.       Дружелюбие? Вряд ли, но интерес. Все тот же.       Как, когда видишь нечто живое, пушистое и будто бы милое. Вначале хочется погладить, затем расчленить и узнать — а что же внутри.       — Я слышала, он заявился…сравнительно недавно к тебе. Декаданс, же да?..       — Эйджиро опять разболтался? Тц. Просил же его не связываться с тобой. Но нет, конечно, к чему нам меры безопасности.       Повернувшись к Момо резко, Кацуки стискивает зубы и качает головой не то что недовольно — непозволительно. Его взгляд прибивает к полу и буквально рычит, что еще один такой прокол и после чей-то труп найдут в порту.       Уж точно не Эйджиро.       Ведь Эйджиро единственно, что у Кацуки осталось и он не может позволить себе лишиться его… Так ведь? Нет, конечно, просто Эйджиро нравится так думать и видеть дружбу. Убивать его — последнее дело, ведь он верный и его проверять не нужно. Доверия нет ни к кому после произошедшего взрыва, но с Эйджиро есть некоторое его подобие.       И поэтому убивать его Кацуки станет лишь в самом конце. А пока что будет давать ему то, что мужчине нужно.       В отличие от Момо, стоящей рядом в одной лишь его рубашке наголо и курящей его сигареты так нагло. Мымра.       Но его грозный, опасный взгляд на нее не действует, ну, совсем никак. Она переступает своими тонкими, почти скульптурно-красивыми ступнями по плиткам балкона и курит его крепкие, горькие, а смотрит — насмешливо. Она его не боится, со своим идеальным телом и острым умом.       И зря, конечно, но что поделать? Все мы совершаем ошибки.       — Нет нужды злиться, ты знаешь? Он тут совсем не причем, но так как я твой сайко-комон, я должна располагать всей информацией. А особенно той, которая расскажет мне, как бестактно ты обделался, когда этот ребенок притащил к тебе свои хлопушки. Не хочешь ничего мне сказать, а?       Ее насмешливый взгляд не раздражает Кацуки уже лет пять как. Раньше еще бесил и буквально все силы из него вытаскивал, а после ему как-то стало все равно. Пусть хоть подавится своим эго и этим щекотливым ощущением того, что ее несуществующий член якобы больше — ему нет до нее никакого дела.       Раньше было, да-да, было точно. Ох, раньше Кацуки на нее слюной истекал: восхищение, обожание… Когда все взорвалось и погорело, она была одной из первых, к кому он заявился. Он требовал объяснений за безопасность, а она лишь сказала ему:       — Чего ты хотел, Кацу, это мир больших мальчиков со стальными яйцами и большими пушками. Привыкай.       Две сотни его людей были незаметно вырезаны чуть ли не по одиночке, а три десятка взорвались, чтобы после догореть живьем — Момо знала об этом. В тот момент — отпечатавшийся в памяти Кацуки ярким, горящим клеймом — в ее руках был новый выпуск какого-то глянцевого журнала, и она даже глаз от него не подняла.       Пока у Кацуки внутри все самопереваривалось, выкручивалось и попросту рвалось, ей было похрену. Тогда еще он считал ее частью своей банды, теперь же она была ею лишь формально.       Потому что так было удобно. По многим причинам.       — Я просто дал ему то, чего ему хотелось. Если бы не увидел в моих глазах страха, точно завозился бы, заподозрил бы что… Иногда не столь плохо играть по чьим-то правилам, если это, конечно, выгодно.       — Да, но ты же пиздишь всем подряд, Кацу. Буквально всем вокруг ты пиздишь, и… Да. Просто хочу сказать, что это неплохой способ выживания, вот что.       Ее губы изгибаются ядовито и остро, но на самом деле она хотела сказать другое. Просто заметила его глаза — Кацуки никогда не любил порицание. И терпеть его не собирался.       И Момо везло зачастую, ведь она умела подмечать эти его редкие переменчивые моменты. Она умела вовремя менять курс.       Но это не значит, что жить ей оставалось ещё достаточно долго. Его терпение ведь не безгранично, ну, правда.       Быстро отведя глаза, она выдыхает в другую сторону. Словно бы Кацуки не видит по открытым запястьям, как у нее руки мурашками исходят.       Боится. Или нет.       Так ли уж важно? Не для него.       Хотя, он все ещё не понимает, как она может быть так беспросветно тупа — ни о чем не тревожится. Ведь знает, что он лжец, что он игрок, что он лицемер и циник, но при этом верит в его игры плакальщика. Верит/доверяет/успокаивает.       И совсем-совсем не видит подвоха. Недотепа-Момо.       Опустив глаза вниз, он смотрит. Там перила перекликаются с неизмеримой высотой, но высоты он не боится. И не боится в принципе ничего, а все же не кичится этим, как тот же пизданутый дед Шимура. Ему уже давненько пора на покой — и Всемогущему тоже, вот же два пердуна старых — да момента нужного все как-то не попадается.       Сенсей вновь и вновь сбивает в кучу все их карты. Его территории незаметно так разрастаются — буквально вчера Кацуки хотел заехать в свой любимый ресторан на нейтралке, но на входе его развернули. Мол, простите, эта уже чужая территория.       Мы не хотим проблем.       Надеемся, что вы все понимаете.       Кацуки естественно понимал, но печали от этого было не меньше. Готовили там ведь всё-таки вкусно. А Сенсей в скором времени умирать совсем не собирался.       Вот же неурядица.       Планов как разобраться с ним не было уже давно да и быть не могло впрочем. Сенсей монополизировал все вокруг — проходил даже слушок, что у него крысы во все банды Японии засланы незаметно — и все, что было у того же Шимуры, было лишь потому что ему так позволили.       А не потому что он решил подмять все это сам.       А ведь когда они только начинали, все вместе, все шестеро и Шото, которого Кацуки затащил насильно — чисто случайно, ох, черт, он действительно затащил его туда случайно, но ни разу не пожалел об этом, пока Шото не предал его, их всех, конечно — у них было много надежд и много планов. Тогда они еще держались друг за друга, скрещивали мизинчики, как дети малые, а махались до кровавых сгустков чужой плоти, застрявших меж зубов — как в последний раз.       Теперь уже ничего этого не было. Эйджиро по ночам хрипел дурниной, пытаясь найти на постели Денки, но Денки больше не существовало, и поэтому это продолжалось из ночи в ночь. Она не выходила на связь уже год, и Кацуки откровенно сомневался, что вообще выйдет, хотя и пытался верить — он был знаком с Декадансом достаточно, чтобы осознавать шансы сестренки. Шото теперь уже не было тоже, и Кацуки даже знать не хотел, где он. Хотя и знал.       Вначале сам понять не мог, злился от обиды или от боли, а теперь не было уже ничего, и Кацуки просто не захламлял голову. Да и приказ о неприкосновенности детектива Тодороки не действовал уже четыре года кряду.       По крайней мере, тот думал именно так. И этого было достаточно.       Еще рядом больше не было Фумикаге. Хотя за него Кацуки никогда толком и не волновался — парень был сноровистым, умным и умел находить себе работу без чужой помощи. После той поимки Декаданса было очевидно, что теперь он находится в свободном плавании. Правда, все еще носит свою стремную птичью маску, но это уже не его, Кацуки, дело.       И какие бы ценности да воспоминания их всех не связывали, Кацуки понимал, что взрослость не терпит торгашества. Кацуки никогда не торговался.       Лишь отгрызал свое с яростью и рычанием. А затем просто старался не отпускать.       То есть притворялся. То есть просто делал вид.       И вот даже сейчас:       — Иногда мне кажется, что я устал от этого и хочу отдохнуть, но я понимаю, что в отдых не получится. И все равно с диссонансом сжиться не могу. Как ты вообще…       Он поворачивает голову и смотрит на Момо долго, пронзительно. Она курит красиво, но некрасиво держит бычок. Не как обычные девушки. Щеголяя в его рубашке, она сама по себе выглядит красиво, но Кацуки никогда не говорит ей этого.       Она еще в пятнадцать научила его, что, если девушке делать много комплиментов, она так или иначе в тебя влюбится. Конечно, тогда ей было десять, и как же долго Кацуки смеялся, а все-таки запомнил.       Навсегда запомнил.       — Я сказала ему: всегда держи сердце благосклонным, Декаданс; но он уже никогда об этом не вспомнит. Это всегда так странно, ты знаешь, Кацу… Похоже на смерть чью-то. Заставлять его забывать действительно важные, правильные, почти фундаментальные вещи… Лишать их его… Больно?..       Тот разговор был их последним, а затем он больше никогда не слышал ее голоса. И все равно навечно запомнил, какой вопросительной была ее интонация в конце. Она будто бы спрашивала его, действительно ли привязалась не к мальчику, но к тому призраку — к нему настоящему — который постепенно исчезал в темных закутках его сознания.       И на это у Кацуки уже не было ответа. Он сам привязываться тогда, с год назад или больше, уже не умел. И, какого это, просто не помнил.       То, что он делал сейчас — рыдал Момо в уши, как самая настоящая, востребованная плакальщица. Только за бесплатно.       После взрыва Кацуки вообще заметил очень примечательную вещь: многим нравилось слушать его рыдания. Но у этих многих были свои отличия. Эйджиро пытался в поддержку — пытался, потому на Кацуки все это говно давно уже не действовало, ну-ну — Момо же просто поднимала свою самооценку. Мерзкая сучка.       На самом деле она не пыталась помочь ему, но точно текла от этого ощущения зыбкого, сладенького и липкого — он ломается, пока она выстаивает. Значит, она сильнее. Значит, она круче.       И даже понимая это, Кацуки все продолжал и продолжал заводить одни и те же диалоги, на которые в ответ получал одни и те же слова — это было их игрой. Момо играла роль сучки, Кацуки — лишь развлекался.       Никакого смысла в его лжи поистине не было, но было осознание: никто не стал бы работать на бездушного босса. Сколько бы денег он не платил. И какую бы защиту не обеспечивал.       А ложь… Она была лишь пустяком. И Кацуки знал, что когда-нибудь смахнет ее/уберет/сотрёт/смоет, но пока что впереди этого самого «когда-нибудь» не виделось вовсе. Только если… Декаданс?       Вряд ли. Вот уж дурость.       — Сомнения — это правильно. Если ты не сомневаешься, значит ты делаешь что-то не так. Мораль и ценности, как бы клишированно не звучало, фундаментальны, ты понимаешь, Кацуки. Если бы Очако была тут, она бы объяснила тебе понятнее, потому что я так не умею. У меня другой склад ума.       Он усмехается на уголок и затягивает до фильтра так жестко, что обжигает губы да кончики пальцев. Момо всегда открещивается этим своим «У меня иной склад ума», но Кацуки-то понимает, что она — просто прогнившая сука. Ей чужды положительные черты. Все, что появляется в ней положительного, исчезает почти сразу.       Она изгоняет это из себя: жесткой диетой, грубыми тренировками, яростной зубрежкой все новой и новой информации… Можно было бы сказать, что она — самое настоящее подобие киборга, но все же нет.       Если когда-нибудь Кацуки будет вынужден протянуть ей руку помощи — не сделает этого, ведь знает, что она руку ему отхерачит зубами по локоть, а пока будет дожевывать, еще и яйца отстрелит. И добавит так сухо, но с сучьим блеском в глазах:       — На всякий случай.       Токио перебивается полуночным перекуром, пока он сам пытается придумать, куда и как двигаться дальше. С Декадансом они забились на сделку, но Декаданс — такой же призрак, как тот, что связан цепями внутри его же сознания. Сколько бы его парни не спрашивали, сколько бы не отслеживали — лишь пустота да улыбающееся перекати поле.       Если бы Кацуки не видел мальчика собственными глазами, в жизни бы не поверил, что тот действительно существует, а не гуляет городской легендой или редким, прозрачным ёкаем. Но от его веры все равно ничегошеньки не зависело, ведь найти Декаданса не удавалось.       Вчерашняя вылазка к нему на квартиру, найденную по имени, не принесла ничего полезного, кроме только того, что они почти поругались и что придурок расплакался. Этого Кацуки ожидать уж никак не мог и был даже немного удивлен, но все-таки не сильно. В пределах нормы. Заказ еды и обещание прийти в нужное место вовремя исправили положение — без нее справляться с ним было сложнее.       И даже несмотря на то, что сравнивать было не с чем, Кацуки был уверен: если бы она все еще была с мальчиком, если бы выходила на связь… Все было бы проще в разы. Без нее же он просто плавал в открытом океане.       Хорошо еще, что не тонул.       — Так что насчет дела? Мне уже действительно некуда обратиться. Даже представить не могу, где он прячется, честно. Единственное, знаю, что у него связь с Сенсеем есть — скорее всего тоже его жертва, но это буквально все. Я знаю, что ты так не работаешь, но у меня буквально нет для тебя больше никакой инфы, Мо.       Скинув бычок прочь, в пустоту улиц под ними, Кацуки берет еще одну сигарету и разворачивается спиной к перилам. Прикуривает вновь. Она всегда говорила, что это привычка ему еще аукнется, но Кацуки до сих пор был жив.       Даже с ликорисом на спине — хоть и перекрытым камелиями — он сам все еще был жив. В отличие от почти всех близких ему людей.       Сравнительно недавно ему звонила мать и, кажется, даже была в здравом уме. Сказать точно Кацуки не мог, но одно то, что она спросила, как его работа в офисе, уже значило, что ее не слабо накачали во время очередного срыва. И на тот момент она просто отходила. Спокойная, уравновешенная она не была светом его очей, но была его не пролитыми слезами. Раньше и уже точно не сейчас, какая жалость.       Ей так и не удалось смириться со смертью отца. И ему самому не удалось тоже. Но он пошел по пути мести.       А она не пошла никуда.       Кацуки пришлось самому отправить ее в лечебницу. И никакого чувства вины он за это не испытывал.       Ни до. Ни все ещё.       — Всего этого будет достаточно, если ты перестанешь так позорно поскуливать. Тебе нужно иногда выходить из этой своей роли хренового якудза и становиться собой. Этого пиздюка тут нет, а я твои слезки собирать не буду. Инфы у него, видите ли, нет. Зато инвалидность головного мозга есть, ага.       Вообще в последние годы с чувствами стало сложнее. Их не стало ни меньше, а не стало просто, и больше они уже не раскачивали лодку его существования. Кацуки никогда не обманывался и не обманывал — но лишь себя самого. Раньше еще да, но после того, как она сказала ему, все-таки перестал.       Не из-за совестности. Просто надоело. Да и потеряло весь должный ажиотаж.       — Ты игрок, Кацуки. Ты игрок и даже не ври мне, что нет. Если ты думаешь, что тебе нужна была смерть отца, чтобы заявиться к Пятну, то ты глубоко ошибаешься. Небо рухнет на землю, когда ты утолишь внутри себя жажду крови.       На самом деле и раньше чувств почти не было. Был лишь азарт. Если поцеловать Шото… Если кинуться наперерез огнестрельному с ножом… Или: если притвориться слепым, глухим и тупым, только бы поймать Декаданса на крючок.       Момо смотрит ему в глаза — с вызовом. Она знает, что Кацуки ненавидит, когда она начинает разговаривать с ним так, а он знает, что врёт. Ещё знает — некоторые суки просто любят по-жестче. И это не стыдно, все в порядке. Пока она остается его советником — или так думает, ну, правда, будто бы Кацуки не знает, что она сосет Сенсею по понедельникам и четвергам — и он просто лжет, что любит расслабится, у них все будет в порядке.       Он смеется надрывно в ответ на ее монолог и докуривает медленно. Вся эта ситуация с Декадансом захватывает его все глубже, и Кацуки только интересно, кто же из них вытащит пушку первее, когда все кончится. Ведь Кацуки не идиот, ох, нет, он не идиот, и он может по глазам определить, как тот или иной ублюдок его убить хочет.       А Декаданс хочет. И не только убить. И не только ебаться.       Казалось бы, все так мерзко, двулично, ужасно… Кацуки никогда и не просил с ним связываться. Он просто взял то, что захотел, а после слепил из этого конфетку. Не без ее помощи.       Нет-нет-нет, никуда бы он не дошел без ее помощи.       Потушив второй окурок о перила, он отщелкивает его в ту же сторону. Эта дура все еще стоит рядом и притворяется, что курит, но ее кабуки настолько гнилой и смешной, что Кацуки лишь толкает ее в плечо.       Момо дергается, шатается, теряет равновесие. Ещё толчок — падает.       На том моменте, где она падает, он всегда отключается. Осознанно и понятливо просто делает окружающий звук тише и отгораживается. Ее крики — наигранные, некрасивые и сопливые — ему никогда не нравятся, но они нравятся ей, и спорить тут бесполезно.       Первый удар приходится пощечиной — она ударяется в слезы. Что ж. Печально. Но привычно. До кровати он тащит ее за волосы, а она упирается, рыдает. Черные, густые патлы в его бледной руке смотрятся до шедеврального красиво.       У него самого не встает, но Кацуки запросто выезжает на лживой ярости. Ему просто нравится драться. А ей нравится плакать и получать удары. За все их годы вместе он даже бить для нее научился — правильно.       По лицу не больше трех раз и ни в коем случае не кулаком. Если оставлять синяки от пальцев и ладоней, то лишь там, где тело будет скрыто одеждой. Никогда не душить. И так далее. И тому подобное.       Казалось бы, Кацуки танцует под ее дудку. Еще он танцует под дудку Изуку. Еще притворяется болезным и пугливым, развлекая Сенсея.       Смотря на Момо — зареванную, но с уже до мерзкого мокрыми бедрами — он не может сказать, кто из них обоих большая продажная тварь. Но тем не менее, если у него забрать тех, для кого он изображает, что требуется, и кривляется без остановки, то сам Кацуки останется.       У него все еще будет сила.       Власть.       Острый ум.       И план.       Если же забрать все у Момо, она сломается. Будет убеждать себя, что нет, что не такая, что не поддастся эмоциям и что много умнее падения, но ведь так и останется гребанной мазохисткой. Пустой. И безликой.       Приспуская свое белье и вталкивая член ей в рот — сучка давно уже не кусается, от этого ее Кацуки еще в первый раз отучил, дуло к голове приставив, она, видите ли, решила, что это весело, ну-ну — он откидывает голову довольно да волосы ее на кулак наматывает. Неожиданно вспоминается она неуместно и немного стыдно, но Кацуки не краснеет.       Лишь усмехается на уголок губ.       — Ты игрок и никогда, никогда, слышишь меня, не смей стыдиться этого. Или пытаться от этого избавиться. Внутри тебя живет благосклонное сердце, которое держит тебя на плаву. Ни жадность, ни чрезмерная власть… Ничто не будет страшно тебе с этим сердцем. Но тебе придется защищать его. Всегда.