big fucks small

      — Следующий!       Изуку схаркивает в зев унитаза вязкое, смрадное месиво, как только подтянувший штаны парень сваливает, и еще немного отплевывается. С колен — ох уж эти прихоти богатеньких мальчиков, опять все джинсы грязные будут — даже не встает: вместо этого тратит пару не лишних секунд на то, чтобы пересчитать полученные йены. Семь тысяч шуршат меж пальцев, он ровненько складывает их и после сует в задний карман черных джинс.       Парень сваливает, довольный и кончивший, и даже коленом его в плечо не пинает. Это не ново, скорее так же привычно, как и пинки. Как и тычки. Как и эти листики, то и дело подкидываемые ему в рюкзак с четырьмя милыми иероглифами катаканы, с которыми он должен делать…что?       Изуку на самом деле без понятия. Вся мужская половина университета просто изначально разделилась для него на три части. Одни просто платили и спокойно принимали обслуживание, другие — платили и пихали его под конец, если не пинали вовсе — только бы посмотреть, как он покачнется, как задницей на пол грохнется, как окажется еще ниже, падет еще ниже.       У оставшейся третьей части денег не было, но они умели писать слово «шлюха» и были уверены, что смутят его — да, именно его, они ведь ничего не знали, думали, что у него в жопе свербило, но даже помыслить не могли, что он мог их вскрыть от уха до уха при действительно плохом настроении — этим. А затем сами же отворачивались, когда, переодеваясь на физкультуру, видели его спину.       Как дети малые.       Но выходящий парень один из хороших. Такие Изуку нравятся больше, потому что они просто платят, а он — просто работает. Каждый получает свое, и в итоге оба остаются довольны. Ну вот разве не прелесть.       Дверь у входа в туалет стучит дважды, но он даже выглянуть не успевает. Чужой голос говорит ему о новом госте лучше, чем вид.       — Так-так. А ты опять на работе, я погляжу, Мидория. Может сегодня все-таки обслужишь меня?.. Там снаружи все, кажется, уже разошлись. Какая жалость.       Сейчас ему закатывать глаза уже много легче. Синяки почти сошли, отбитые органы почти восстановились, и по сути-то все, что у него осталось — шрамик на верхней губе да счет за лечение.       Спасибо чужим стоякам, почти выплаченный. Но все еще не совсем.       И Изуку мог бы сказать, что именно в этом была вся его проблема, но это было ебанной ложью. Проблема его была в остановке где-то на грани с потерей стипендии, и, говоря открыто, это не было крутым или классным.       Он был в жопе. Самой настоящей и всамделишной.       Но в реальности он сидел на коленях в кабинке туалета. Услышав голос Шигараки, поднялся да отряхнул джинсы. Иногда этот премерзкий пацан бывал просто до жути назойливым, но отсасывать ему Изуку не собирался.       В его не-профессии у него все же до сих пор оставалось две привилегии: накидывать три тысячи за то, чтобы сглатывать под конец, и выбирать себе клиентов. Упускать или пренебрегать такими вольностями Изуку не собирался. Лечение и двухнедельный стационар после встречи с разъяренным Эйджиро обошлись ему почти в двести тысяч гребанных кусков — ничего-ничего, когда Изуку доберется до этого обмудоса Белого питона, он ему все воздаст, точно, блять, воздаст — уже не говоря о самой задержке.       Возможно, произошедшее и было поучительно, только вот, какая жалость: ничего нового для себя Изуку не вынес. Придя в сознание, он еле доковылял из портовых подворотен до дороги, вызвал скорую одной из частных, закрытых клиник и уже там, внутри машины, вырубился вновь. Было ли для него это сложно? Плакал ли он? Звал ли мамочку?       Ох, конечно же, нет. Зубами скрипел, порыкивал, карабкался и матерился. Ноги не держали и слабели. На каждом шаге приходилось сплевывать кровь. Номер телефона и вовсе пришлось голосом набирать — оба глаза заплыли и почти не открывались.       Но Изуку не ревел. Боль была лишь болью. Чем-то сложным, но незначительным.       Когда мать умирала на его руках и открывала рот — словно желая что-то сказать, но уже не имея этой возможности, возможности говорить — Изуку шептал ей, что справится, что верит в себя, что все сможет, что все у него получится… Он не клялся себе не плакать и после ее смерти плакал много.       А потом слезы кончились.       И больше уже не объявились.       Белый питон жил в своем собственном, милом мирке, которого не существовало нигде, кроме его головы. И вот в этом самом мирке лесные собаки или обакэ какие-нибудь, наверное, нашептали ему, что если Изуку избить, он развернется и уйдет. Свалит. От Падпараджи откажется. Вот так просто, да.       Валяясь в клинике, от скуки Изуку не раз и даже не два монетку подкидывал: разочаровать ему Белого питона сразу после выписки или же подготовить ему последовательную приятную неожиданность. Раз от раза выпадало по-разному, но в итоге Изуку сошелся с самим собой на мысли, что всему свое время.       Сейчас к примеру было время тишины и покоя. Он тратил его с толком и расстановкой. Днями шатался в университет, отсиживал пары, долги закрывал пачками и участвовал в семинарах. Вечерами в туалете задерживался, то и дело прочищая желудок и всегда держа под рукой бутылочку воды с разведенным в ней рвотным.       Ночами же Изуку возвращался к своей девочке, болтал почти без умолку и готовился к новым и новым семинарам.       Он чувствовал, что вскоре все кончится. Все то, что связывает его и с Очако, и со всем змеиным гнездом — Изуку это чувствовал. И лгал, что это не заставляет его нервничать.       Белому питону Изуку лгать не стал — он ему вообще ничего не сказал. Поступил мужчина, конечно, просто примерзко и ведь даже не вступился за него — хотя если бы вступился, Изуку разочаровался бы лишь больше, ну, вот как можно быть таким гадким мафиозником, он же буквально позорит само имя якудза — но мало того даже скорую ему не вызвал.       Мужчина верил — смешнее, если еще и молился на это — что это Изуку сломает. Что так Изуку, видите ли, поймет: это мир больших мальчиков и больших пушек. И его синяки да отбитые внутренности станут ему уроком…       Ну-ну. Смех да и только.       Поднимаясь на ноги, Изуку отряхивает коленки и потягивается. Но полностью из кабинки выйти не успевает. Проблемы бы не было, если бы вместе с Томурой в мужской туалет не заперлись еще и Химико с Даби. Уж кого-кого, а эту девчонку отбитую тащить сюда, ну, точно не стоило.       Хотя, вряд ли это было сделано ради нее. Изуку мог сказать с уверенностью, что это было сделано не ради нее так же, как когда тот водитель — Шоджи, так кажется, он точно был новеньким, иначе Изуку запомнил бы быстрее, да — стоял и держал дверь автомобиля вычурного.       Тогда это было сделано ради Изуку. Как и прямо сейчас.       И проблемы бы не было, не окружи они его, не замани в ловушку, но проблемы не было и так. Потому что не было страха. Еще даже не выйдя из кабинки окончательно, Изуку сканирует обстановку и принимает банальный факт: ему придется покориться.       Но это все-таки не значит, что ему нужно будет молчать.       — А ты опять здесь, я погляжу, Томура. Как стервятник, да?.. Все ждешь и ждешь, когда же львы наедятся, только вот они ведь не наедятся. А мой ответ не изменится. Гуляй себе, дорогуша.       Уже мгновение спустя прямо перед ним появляется милейшая и опаснейшая одновременно мордашка Химико. Изуку дергается назад чисто инстинктивно, и тут же осознает, что зря это сделал.       Отступив и сдав малейший клочок своей территории, он просто показал, что его можно победить. Что он слабее.       Было это так или не было уже не имело значения. Дверь кабинки открывалась наружу, и стоило девице только сделать шаг внутрь, стоило только потеснить его, как она начала закрываться за ее спиной.       И все же это было точно лучше, чем если бы она закрывалась за спиной Томуры. Этого ублюдка Изуку просто охренеть насколько на дух не переносил.       — Как грубо, Мидо-Мидо!.. Ты же знаешь, что мы не хотим обижать тебя, правда? Но слухи так и шарятся по университету. Грех не воспользоваться ситуацией. Верно говорю?..       Бежать глупо и бессмысленно — это Изуку понимает сразу, но много важнее то, что он с этим смиряется. Спать ни с кем он не собирается, но если цена будет сдельная, то, впрочем, для него не станет проблемой вернуться на колени.       Правда, не перед Томурой. Потому что Томура сосет.       Виновата ли в этом личная неприязнь? Изуку с легкостью ответит «да» и даже душой кривить не станет. Этот парниша его раздражает на глубинном, довольно откровенном уровне, и мириться с этим Изуку не собирается.       Поэтому и сосать ему не собирается тоже.       Химико теснит его к стенке кабинки и одновременно с этим уже тянет колготки вместе с бельем вниз. Изуку отступает, уверенный, что ему точно, просто, блять, определенно точно нельзя заржать со всего этого гребанного низко бюджетного Киношита* — он, конечно, уже оклемался да и ребятки эти не слишком сильные, но если в ход пойдет Даби, обычно беззвучный и недвижимый, Изуку не обманывается, Изуку знает, что его по стене размажут, не погнушатся — и даже уголками губ не улыбается.       Он не может назвать это профессионализмом, но раз уж милой — опасная, она слишком опасная, чтобы иметь право свободно гулять вне решетки — девушке так хочется, чтобы ей отлизали… Изуку просто сделает это. Заберет деньги. И свалит.       Все-таки если он будет ржать над нелепостью всех тех, кто к нему приходит, постепенно приходить к нему перестанут. Стипендии хватает лишь на оплату проживания и жалкие съестные крошки, но вот денег на покупку той же взрывчатки или же на оплату работы Тсукуйоми у него нет.       И не найдется, если он не будет сглатывать и блевать. Блевать и сглатывать.       — Я дам тебе пятнашку. Двадцатку — если трахнешь пальцами. Как тебе такое, Мидо-Мидо? Это будет уж точно побольше твоего обычного ценника. Надеюсь, ты не откажешь мне?       Она пытается сделать милое личико, но Изуку таким не провести уже очень давно. Для него она — уродливое подобие малолетней девчонки, которую в свое время просто не обучили манерам. Как бы она не улыбалась и каким бы сладкими не были ее бедра под не столь длинной юбкой, она всегда будет той, кто дала ему деньги, чтобы ее трахнули.       — Конечно же, нет, дорогуша. Любой твой каприз…       Он улыбается обворожительно и, оттолкнувшись лопатками от стенки, мягко отодвигает девушку к противоположной. Опускает ей руки на плечи, прижимая к поверхности. А затем уже начинает опускаться сам, но не успевает.       Химико перехватывает его за плечо и таким банальным, в какой-то степени киношным жестом вытаскивает из разреза блузки сложенные вдвое йены. Изуку ей даже говорить ничего не приходиться, хотя в последнее время уже не только ей.       Кажется, весь университет знает о его правилах, о его стоимости и о том, что деньги он всегда берет вперед. Так ведь все-таки безопаснее.       Раньше, конечно, находились придурки, пытавшиеся возникать и устраивать ссору, но в какой-то момент Изуку открыл для себя крайне причудливую вещь: парень любого возраста становится беспомощным, если в буквально смысле взять его за яйца. После такого наглого действия, любые недовольства — многие действительно волновались, что он берет слишком много, при этом нихрена не умея, но Изуку в этом деле далеко не новичок, ясно — пропадали мгновенно.       Вначале он забирал деньги, после опускался вниз.       И до сих пор никто не жаловался. По крайней мере здесь, в университете.       В школе все было иначе. После смерти матери и знакомства с Очако Изуку довольно быстро понял: если будет тратить материнские сбережения и дальше, на университет ему не хватит. Мало того, если ему не хватит на университет и он не сможет поступить, Сенсей появится перед ним мгновенно.       Ему только повод дай.       Но повода этого Изуку давать ему не собирался. Ни тогда, ни сейчас, ни после окончания учебы. Именно поэтому он и начал подрабатывать. Но все-таки никогда не относился к этому с такими жалостливыми нотками.       Мама никогда не объясняла ему, что быть продажным — плохо. Мама готовила его к этому. Готовила к тому, что Изуку будет делать это за бесплатно.       Изуку ведь сам по себе и есть выплата долга.       Поэтому он никогда и не пытался давить на жалость. Начало было стыдным и слишком смешным: то и дело ему влепляли по лицу — хорошо, если членом, а не кулаком, Очако всегда устраивала из-за этого, из-за этих синяков, такую истерику, неугомонная королева драмы — за то, что он царапает зубами нежную плоть или начинает задыхаться. Позже стало полегче.       Еще позже — он всему научился.       Дело было в опыте. А еще в том, что у него никогда не стояло. Отсос стал для него работой и слишком незаметно да быстро был вычеркнут из списка вещей, которые приносили Изуку наслаждение.       Зато был добавлен в список вещей, что приносили деньги. В нынешнем случае с этой зарвавшейся, наглой сукой — еще и не маленькие.       — С тобой приятно иметь дело, Химико.       Подхватив парой пальцев оплату, Изуку все еще улыбается и даже не пересчитывает. Догадаться не сложно: если он не сможет удовлетворить, не сможет выйти из туалета живым. Но даже без всяких догадок он собирается сделать все по максимуму.       Пусть чужое эго потешится. Уже завтра по коридорам будут метаться слухи о том, что она села ему на лицо, или же — еще хуже — о том, что сама его трахнула страпоном каким-нибудь. Самому Изуку, если говорить откровенно, не жалко и ничуть не стыдно.       В его голове достаточно мозгов, чтобы не перечить, чтобы зарабатывать и чтобы до сих, блять, пор быть живым.       Освободив руки, он опускается вниз, на колени. Джинсы в любом случае придется стирать, так что он просто устраивается с удобством — как никто другой знает, насколько долго иногда девчонки не кончают. Приспустив ее колготки ниже, Изуку расшнуровывает один ботиночек и оголяет одну ногу вовсе. В его лице и его движениях нет никакой драмы или патетики. Все отточено до идеального удобства как его самого, так и его клиента.       Юбка у нее не столь короткая, но все же чуть выше положенного. Есть ли Изуку для этого дело? Нисколько. По одним лишь ее движениям и ее голосу — иногда ему хочется оглохнуть только бы эту троицу никогда не слышать, ну правда — понятно, что в постели она хороша, но односторонне.       В ней нет не то что заботы о чужом удовольствии. В ней нет заботы вовсе.       А так Изуку не нравится. Уж какие бы сложные у него отношения с прелюдией не были, он все же мог хотя бы представить, что ему подойдет, а что нет.       Вот Очако, например — нет. Точно нет.       Проблем казалось бы и не было. Ему было комфортно, потому что в одиночку толкать камень существования было действительно сложно. Никогда Изуку себе не признавался, что убил мать действительно зря, но и не считал так. Время расставляло все на свои места постепенно и равносильно. Именно оно, возможно, притянуло к нему Очако.       Она была лапочкой. Действительно была лапочкой, но, говоря искренне, Изуку ненавидел, когда она его трахала. Он ненавидел, когда она трогала его, когда она гладила его, пихала в него игрушки… Ее это развлекало точно, а Изуку просто притворялся, что отговорка «разнообразие в личной жизни» его полностью устраивала.       Он притворялся, что его не тошнило от каждого действия и каждого движения. И притворялся, что не рыдал — и все равно ведь рыдал, а говорил, что от удовольствия, и отчасти это даже правдой было, отчасти — в подушку.       Самым говеным было то, что было приятно. Это нежеланное удовольствие… Непринятие собственной участи и понимание, что не закончится оно…       Просто не закончится. Никогда.       Каждый раз, когда они трахались — Очи трахала Изуку, частота происходящего увеличивалась пропорционально тому количеству времени, что они были вместе — он был снизу. На спине или на животе — нет ни единого отличия.       После того, как она перестала дышать, Изуку понял, что может дрочить только представляя себя на чьих-то коленях. На бедрах. Просто сверху и ни в коем случае не снизу.       Ни в коем случае не быстро.       Ни в коем случае не целуясь.       Но это — это все такое громадное и шрамом крестовым зудящее у него внутри от плеч и до запирательных отверстий тазовой кости, это все уже никуда не денется, ему больно и иногда сложно дышать, это как клаустрофобия, только сексуальная, и это отвратительно, но не так отвратительно, как удовольствие — уже не важно. Его девочка, прекрасная и красивая, ждет его дома с утра до вечера. Перед ней Изуку разыгрывает счастье, радость… Его привязанность к ней зеркально амбивалентна: он ненавидит ее всем своим существом, каждый раз смотря на нее, вспоминает о насилии над собственным телом, вспоминает обо всех этих вещах, доводивших его до глубинного отвращения/унижения, но ей говорит только о любви.       Ей Изуку говорит о том, как любит.       Говорит о том, как они поедут куда-то отдыхать или как он купит ей мороженого на очередном их свидании.       Говорит о том, как, спасшись от Сенсея, они скроются вдвоем навсегда.       Говорит о том, как нуждается в ней. И лжет. Но нуждается, все равно нуждается, продолжая лгать, ненавидеть, испытывать крайнее отвращение… Изуку понимает прекрасно и ярко, что только Очако уйдет — не так, как сейчас, а по-настоящему, по самому настоящему — у него уже действительно никого не останется.       А так он просто не может. Не умеет он так.       Может быть тогда ему завести котика? Или щеночка? Еще одного добермана или волкособа? Да-да, наверное, стоит обзавестись еще кем-нибудь домашним, милым и до кровожадного опасным. Ему ведь еще Токио от якудз подчищать после победы над Сенсеем.       Расслабляться рано.       Приподняв ее юбку кончиками пальцев, Изуку ныряет под ткань головой и вначале целует бедро. Одну ногу осторожно укладывает себе на плечо, слыша насмешливое покашливание сверху. Дверь кабинки уже давно закрыта и никто их не потревожит, но сколько бы Химико не смеялась, Изуку прекрасно знает, что вся эта херня льстит ей.       Ох, да-да, Изуку знает, и примерно именно из-за своего знания никогда и не берет в клиенты девушек. Им нужно больше внимания, больше прикосновений и вообще… У него ведь была Очако. Она была, естественно, много лучше Химико — тут даже сравнивать нечего, его девочка, для начала, никогда бы не позволила себе так оголить юбкой бедра, хотя они у нее и были до черта красивыми — но все же в ней тоже не было того, в чем Изуку безотчетно нуждался.       Чего хотел. И без чего голодал.       Подвигаясь ближе на коленях, он подается головой вперед и выше. Касается губами половых губ. После целого дня в университете запашок так себе, хотя — к его молчаливому счастью, вот что — все и выбрито идеально, но Изуку на этом не зацикливается. Глаза прикрывает, кончиками пальцев поглаживая нежное, мягкое бедро и приоткрывая губы.       Что он не страдает брезгливостью, Изуку понял еще в самом начале отношений с Очако. Не то чтобы ему нравилось то, что они делали, но и именно принуждением — она упрашивала, а он просто не мог отказать/отказаться, да-да, он просто не получал удовольствия морального, духовного, но и отказать ей не мог — это было назвать сложно. Самым главным было то, что он нравился ей.       И иногда она его подкармливала, всегда волнуясь, что он такой худой и маленький. Еще не спрашивала, если у него начинали течь слезы, а просто прижимала к себе, гладила по голове… Лучше от этого не становилось, но отсутствие вопросов делало его свободнее.       Казалось, что раз не спрашивает — значит смерть его матери ерунда и это можно преодолеть. Через это можно переступить.       Еще Очако была инициатором, и за это Изуку до сих пор был готов сказать ей «спасибо». Хотя «спасибо» это и было бы с осадком странным, горьковатым — если бы этих отношений не было, он бы и так справился, ничего бы не потерял, да — но тем не менее благодарность никогда не была лишней.       К тому же для Изуку их отношения были первыми. В то время, как Очако была уже взрослой. Умной. Находчивой.       Если бы она не звала его на свидания, он бы сам никогда не подумал сходить с ней куда-нибудь.       Естественно, их отношения были скрытными, давали не малую дозу адреналина обоим, но еще в самом начале Изуку знал: если все откроется, проблемы будут не у него; и поэтому почти не переживал. Только если в те моменты, когда она предлагала ему поиграть. И доставала смазку.       Отлизывая Химико, он не халявит. Рот заливается чужими соками, а его язык двигается почти без остановки, в то время как Изуку думает о том, чтобы купить себе в магазинчике у метро апельсиновый или яблочный сок по пути домой. Пальцы толкаются в дырку осторожно, неторопливо. Внутри все горячее, влажное. То и дело она сжимается на его пальцах, пытается толкаться бедрами, но будто бы Изуку ей позволит.       Он, конечно, ниже Белого питона, но уж точно сильнее девчонки. Даже такой, как Химико.       И, возможно, он делает это слишком усердно, с какой-то отдачей якобы, но Изуку это не волнует. У него самого в штанах все спокойно и удобно. Никаких волнений. Что же до его странной преданности… Дело ведь вовсе не в отработке уплаченной ему суммы, просто у него есть уважение. И нет желания получить сполна за любую, даже малейшую боль.       Он еще даже не до конца с прошлым счетом за больницу расплатился, да. Куда ж ему новый.       Слыша сверху довольные постанывания и чувствуя, как напрягаются мышцы чужих бедер, Изуку ускоряется. Кончает девчонка с некрасивым звуком, похожим на крик чайки.       И впрочем, поэтому тоже Изуку с кем попало не трахается.       Отстранившись, он оставляет ее как есть, а сам поднимается. Покидает кабинку, тут же заходя в соседнюю и промывая желудок без жалости, почти на автомате. В последние годы прием пищи стал определенным испытанием, ведь он уже слишком привык сблевывать, но Изуку не слишком об этом заботится.       Это — не то с чем он не мог бы справиться.       Нажав на смыв, он выходит из кабинки и только теперь подходит к раковинам. Волосы немного взмокли, лицо раскрасневшееся и горящее. В такие моменты Изуку всегда благодарен, что не родился девушкой: он отчего-то уверен, что найти удобную, красивую юбку из натуральной ткани — слишком серьезное испытание, даже если живешь в Токио.       Уже умываясь и вымывая руки с мылом несколько раз, он видит в отражении в зеркале ухмыляющегося Томуру. Тот стоит у стены, но отталкивается от нее. Делает к нему шаг.       Изуку открывает свой рот раньше, отрезая без жалости.       — Я не буду тебя обслуживать. Можешь сам отсосать мне, если так хочется, дорогуша. Не бесплатно, естественно. Хотя, наверное, ты не сможешь этого сделать, пока не увидишь, как это делает твой отец… Ты же все за ним повторяешь, я прав?       Стряхнув воду с рук и наскоро обтерев их сухими полотенцами, Изуку кидает те в мусорку, а затем вытаскивает из заднего кармана далеко не тонкую кучу сложенных купюр. Подхватывает из-под раковины рюкзак, тут же пихая бумажки внутрь.       Томура все еще стоит словно громом пораженный. Изуку все еще старается не рассмеяться.       Парень замирает так каждый раз, когда попадает под его, Изуку, нападки, вместо того, чтобы выставить защиту. Ему требуется не меньше минуты для придумывания ответа, но лишней минуты у Изуку просто нет. Ему еще нужно в магазин заскочить да несколько семинаров дома успеть подготовить.       Кажется он не спал уже сутки, если не двое, и дальше оттягивать уже просто нельзя. Вырубиться посреди зачитывания собственноручно подготовленного материала ему ну вот совсем не хочется.       — Ты!..       — Тише-тише, не нужно так нервничать, дорогуша. Хочешь дам тебе совет? Чтобы создать собственную банду, нужно не только имя сменить, отказываясь от родни с отцом, но еще и перестать клеиться к нему, его деньгам и его людям. Попробуй как-нибудь на досуге. Я уверен, у тебя все получится!       Широко улыбнувшись и махнув рукой на прощание, Изуку все-таки смеется. Стоящий на входе Даби его даже не останавливает — пялится на взлохмаченную Химико, как раз выходящую из кабинки в уже поправленных шмотках.       И словно в настоящем фильме — или манге может, кто знает — уже в коридоре Изуку слышит свое собственное имя, несущееся ему вслед. Но Томура — не Белый питон, и Изуку совсем не волнуется, сорвет ли тот, свое гребанное горло.