big fucks small

      — Может… Возьмем по кофе? Детектив?       Полтора часа проходят незаметно и размеренно. Чужое притворное смущение медленно доводит Шото до белого каления, но он этого, естественно, не показывает. Как бы там ни было и какие бы чувства он не испытывал, злиться настолько открыто ему негоже. И поэтому он пытается улыбаться.       Хотя бы из побуждений профессионализма.       Кацуки его, этот вездесущий профессионализм Шото, всегда ненавидел всем своим существом. Эту сдержанность, холодность… Ему всегда хотелось чего-то раскаленного, обжигающего. Вроде кровавых подтеков на коже и следов от зубов на ключицах. Вроде разрешения вылизывать его, Шото, шрам на лице и издевательски ни на миг не отрывать ладони от головки его же члена.       Возможно, именно из-за этого всё тогда и закончилось — так Шото мог бы думать и так мог бы мучиться, но правдой это не было ни на йоту. Он пытался научиться оставлять профессионализм за дверьми того или иного номера — временами даже квартиры, вот щедрость, да уж — и у него действительно получалось. И все же их отношения закончились.       Когда Кацуки — потерявший все — только посмел позвонить еще и ему, а после и заявиться лицом к лицу, Шото выгнал его. Просто послал к чертям собачьим. Потому что собственную жизнь/карьеру/судьбу терять не хотелось.       Или же так просто казалось?.. Теперь уже все это было не важно. Ведь виноват был этот низкорослый ублюдок с его крашенными ногтями и крашенными патлами. С его широкой улыбкой и веселым голоском.       Сейчас он притворялся — хваленный, храбрый Декаданс, которого она вырастила и которого ломала раз за разом, только бы вырастить — и Шото вряд ли мог выразить словами всю ту агрессию, с которой хотел бы на него кинуться. Потому что он забрал у него странное, немного счастливое настоящее и потому что был слишком обольстительным прямо сейчас: его хотелось убить, но скорее хотелось забрать себе.       Чтобы уже после решить, возвысить или же замучить до смерти. Как интересно.       Однако, даже это желание Шото не было таким интересным, как безукоризненная ложь мальчишки. Все его пазлинки, все кусочки выдуманной им истории — Шото был уверен, что она таковой была, правда, доказательств у него не было, какое упущение — складывались просто до удивительного прелестно. И если бы оружие Шото не было табельным, а ответственность не была такой масштабной, он бы… Ох, он бы выпустил в Изуку всю обойму. Он бы сделал из него решето. Он бы наполнил его множеством маленьких дырочек.       В отместку за все. И за Кацуки, которого Изуку увел — и плевать, что тот просто отдалился сам, а по итогу Шото ему еще и метафоричного пинка дал для скорости. И за нее, которую Изуку убил — и плевать, что она могла солгать в своем последнем и единственном письме, что она могла убежать, разорвать все связи именно с ними, с ними со всеми, спрятаться, уехать и быть сейчас вообще где угодно. И за соблазн, который Изуку из себя представлял — и плевать, что дело было не в нем, что Шото всегда хотелось туда, всегда хотелось вымывать руки в крови и вырывать глотки собственными зубами.       Было параллельно и безразлично, что Изуку был косвенным звеном очень, очень длинной цепочки событий. На него все это было свалить легче, потому что он был буквально на расстоянии вытянутой руки.       Но легкость не отрицала сложности — соблазн взять/овладеть/присвоить был так велик, что Шото привычно шел наперекор всему и держался. Как и раньше. Как и всегда — какая же это ложь.       О да, он ратовал за добродетель.       Но иногда тосковал по Кацуки так сильно, что хотелось случайно затеять драку. Или же выкрасть Изуку. Стать, наконец, если не злодеем, но хотя бы антигероем.       Теперь, под конец очередной, новой их встречи, было ясно, почему Кацуки стелился под каждую его выходку, хотя говорить так и было довольно грубо. Шото говорил так — наедине с самим собой. Шото думал так — каждый раз приходя на работу, чтобы вновь и вновь ловить всех возможных преступников, кроме того, кто был нужен лично, черт бы побрал, ему до кислородного голодания.       Ненавидел ли его Шото? Много чести. Кацуки был самой паленой шлюхой из всех, а после взрыва стал еще хуже. Было приятно мечтать, что вслух, что молча — он стелется и прогибается, он слабый, он жалкий… Это были лишь мечты. Лишь услаждение собственного покореженного эго — хватило Кацуки выгнать лишь раз, и он исчез, хотя множество раз клялся в этом бездарном «даже по ту сторону — будем».       И на самом же деле у Кацуки был план, начало которому было положено задолго до взрыва. У него был план, настолько многогранный, дикий и жаркий, что Шото, только задумываясь о его масштабах, чувствовал себя заведенным и готовым действовать хотя бы прямо сейчас. Этот план, как и сам Кацуки — приводил его в тонус так, словно именно для этого создан и был: вмешиваться да вытаскивать из зоны комфорта туда, где быстро, страстно и слишком большие ставки.       У них всех, когда они начинали, такие были — похожие. Каждый имел при себе маленький такой, хороший план на жизнь, и казалось разницы между их планами не было. Но ведь была. План Кацуки был сильнее и долгосрочнее да к тому же — как бы стыдно Шото это признавать не было — отдавал все той же грубо-обольстительной ноткой сексуальности.       Как и его хозяин, впрочем.       Шото узнал всю мякоть и сладость глубины чужого разума, когда она, шальная и опьяневшая, жарко/смешливо шепнула ему на ухо:       — Ты знаешь, Кацуки… Он ведь нашел мальчишку. Ох-ох, он нашел ребенка, ты знаешь… Я уже работаю с ним, теперь он — мое задание. И когда оно закончится, этот ребенок… Этот ребенок поднимет нас выше всех. Он убьет Сенсея, Шото. Убьет…       Именно в этот момент Шото поднял глаза от чаши с саке и посмотрел через стол — временами они любили вот так собираться, все вместе, чтобы оттянуться и выпить — Кацуки сидел именно там, между Момо и Фумикаге. Их взгляды встретились, и Шото получил свою, особенную и личную, ухмылку.       Уже через миг Кацуки отвернулся, отвлекшись, и это произошло слишком быстро. Личная и особенная ухмылка уже тогда была более блеклой, чем должно. Не только мысли Кацуки, но и он весь был занят уже кое-кем другим. И Шото это не нравилось.       Ни тогда, ни сейчас. До сих пор нет.       Нельзя было сказать, что их постель опустела/охладела, нет-нет, но Шото изменился. Теперь он знал, что у Кацуки план был мощнее, грубее и больше. Он собирался покорить все, что было вокруг, но собирался ли после он этим делиться — Шото боялся узнать ответ на этот вопрос.       Шото боялся умереть от его руки. Но и не собирался признавать к нему хоть каких-то чувств. Не в этой жизни.       Лишь с пару лет после — взрыв был все ближе и ближе, но никто из них об этом даже не догадывался — совершенно случайно Шото пересекается с ней и этим самым мальчишкой в каком-то торговом центре, но не подходит близко. Его сердце надрывно бьется в груди, так сильно хочется подорваться, подбежать и сомкнуть руки на тонкой, бледнющей шее мальчишки, что взялся незнамо откуда. Хочется выдавить его большие, открытые и радостные зеленые глаза. Хочет схватить его темно-зеленые волосы в горсть и бить его головой о близлежащую стену, пока его череп не треснет и не изойдет алым.       А ведь всего лишь так сильно хочется вернуть себе и только себе эту ухмылку. Ухмылку Кацуки.       Личную и особенную. Именно для Шото существующую.       Но вот проходит еще несколько лет, и Шото оказывается тут. Императорский сад остается у них за спиной, а в нем остаются их тайны и скупые, незаметные слезы Изуку: он так упорно и долго пытался доказать, что не связан с якудза, что даже расплакался. А после еще и кинулся на Шото. Легонько, естественно.       Совсем ле-гонь-ко.       Шото держался изо всех сил, чтобы не усмехнуться во время чужой истерики и этого крика:       — Моя мать пропала! Кто знает, где она может быть в ее-то состоянии! А если… Если она… Нет. Она просто ушла, сказала, что вернется, но так и не вернулась, а все, что вы делаете, это обвиняете меня… Меня! Я ненавижу якудза! Они забрали моего отца, вы слышите! Они забрали у меня…всё…       Актерская игра Изуку была безупречно-восхитительна. Подыгрывал ли ему Шото? Естественно. Пока что было еще слишком рано сажать мальчишку за убийство и разбой. Пока что было еще слишком рано показывать Кацуки, что он все знает, что он все помнит и что он никогда не простит.       Разрушать чужой план и чужую только начинающую свое строительство империю Шото не собирался. В нем еще были крохи такта и уважения.       А вот алиби у Изуку не было — вовсе. Шото слушал его внимательно, хотя и не обманывался: прекрасно знал, что именно его тогда видел, выходящим из того ресторана. Присланная в участок, прямо ему на стол, наводка не обманула. Вместо алиби у мальчишки были лишь скупые оправдания о несуществующих делах и ложь, что он никогда не носит классические костюмы — его стиль сугубо спортивный, но как сказал бы Шото, его стиль сугубо сучий — а денег на рестораны у него нет и подавно.       Именно это ответил ему Изуку на все вопросы да почти-обвинения. И стал ли Шото его топить и заваливать фактами? Сказал ли еще и о записях с камер наблюдения, переданных ему из того ресторанчика в Тюо?       Нет-нет. У Изуку ведь был план. Еще план был у Кацуки. Так и почему интересно Шото не мог иметь свой собственный? Конечно же, мог.       — Ох, это очень хорошая идея. И на ней, я думаю, нашу встречу можно будет закончить. У меня есть еще кое-какие дела в участке.       Они выходят из сада бок о бок, и Шото косится на мальчишку. Тот низкий, тощий, пиздливый. Он совершенно не изменился за все эти далеко не пару месяцев, хотя Шото и был наслышан о, якобы, его проделках. Все эти кражи, нападения и раззадоривание Кацуки… Вряд ли в итоге это приведет к чему-то хорошему, но вмешиваться Шото не станет до последнего.       Он все еще помнит, как это началось. И ему уже давно не двадцать — он если не мудр, то по крайней мере голову держит на плечах, а не в заднице. Да-да, он все еще помнит и… Будет помнить всегда. То самое начало конца.       Не многим больше года назад к ним в участок поступил звонок от нее, а следом она подала заявление о пропаже темноволосой женщины в возрасте. Инко Мидория — вот так вот ее звали, однако, по одному лишь виду ее сына для Шото сразу стало понятно, что тот звал ее никак.       Потому что просто ничего к ней не чувствовал.       И дело ведь было не в его смущении, не в его неловкости. Нет. Шото видел его глаза. И у Кацуки они были точно такие же, когда тот исподтишка выводил его, Шото, на искренние, горячие ярость и гнев. Глаза, жаждущие драки, траха, крови, ярости и…       Анархии. Вот чего хотели эти глаза. И в них не было ничего святого.       Можно было бы врать сколько угодно долго, что трубку взял Танема и оформил заявление тоже он, однако, тут врать не приходилось. Стол и стоящий на нем телефон действительно были Танемы. И оформлял действительно он. И раз так, столь ли важно было уточнение, что разговаривал по телефону именно Шото? Вряд ли.       А что звонила именно она?       Это был не первый раз, когда Шото услышал ее голос или может созвонился с ней, но все же он был последним. Через несколько дней пришло письмо, а затем все стихло. Ни единой весточки больше. Ни местонахождения. И не то чтобы к ней в нем была жалость — ведь это именно она позволила мальчишке увести у него Кацуки, именно она все это закрутила и да еще и их прощание обставила так, словно бы Шото сбежал из «семьи», хотя и похрен, что так и было, что он сбежал/струхнул/зассал, ублюдок, но Кацуки, блять, Кацуки — однако, помимо злости остаточной, Шото все же тосковал.       Когда-то они все были друзьями. Держались друг за друга так безотчетно и крепко. И не было кого-то определенного, кто все разрушил, скорее уж… Это ведь жизнь, так. Разное случается.       И вот случилось. Вначале свалившийся на его голову взрыв у Кацуки, а несколько лет спустя этот самый — мерзкий, гадкий, ненавистный, ох, Шото пал слишком низко, одновременно мечтая взять и убить его и попросту взять — мальчишка, у которого якобы пропала мать. Маленький пиздюк и негодник: будто бы Шото не был уверен, что мать он, скорее всего, сам убил, как и ее.       И даже будь оно действительно так. Будь оно хоть трижды так.       Доказательств у Шото не было. А сам он вновь проводил безуспешную встречу, итогами которой в очередной раз станут вечерняя дрочка и отсутствие поводов вновь открывать уже закрытое дело.       Открыть которое хотелось буквально до дрожи в коленях, а в особенности после того, как стало ясно: Изуку, Кацуки и Сенсей связаны. Не важно как — кроме желания друг друга вырезать нахуй — зачем и для чего, главное — только бы не наркотиками, не убийствами, не проституцией, пожалуйста.       Сажать за решетку бывшего не хотелось так же сильно, как отпускать этого мельтешащего перед глазами мальчишку и окончательно оставлять в покое дело его сгинувшей матери.       Но у судьбы были свои планы, и Шото приходилось с ними считаться. Уже сейчас он знал, что в конце кто-то умрет, и в зависимости от того, кто это будет, определится исход этой затяжной, тихой войны. Так или иначе Кацуки хотел власти, как и Изуку… Но Шото — располагающий информацией по торговле, товарообороту и количеству людей в тылу Сенсея — понимал, что умрут скорее всего именно они.       Готовился ли он к их смерти? Нет. Но знал, что долго после ждать не станет. Не из-за Изуку, но вот Кацуки… Все закончилось не правильно. Хотя и по-другому быть не могло.       И да, это до сих пор терзало его. Только вот поделать было уже нечего — Шото просто жил дальше. Жил до востребования.       Или же до момента, когда гордость сгниет, наконец, у порога так и не запущенная в дом. Тогда он сможет поднять трубку телефона. Набрать номер. И сказать:…       Хоть что-нибудь.       — Я знаю тут… Тут неподалеку хорошая кофейня.       На лице Изуку — той половине, что не скрыта черной тканевой маской, под ней-то он точно улыбается, ублюдок, точно-точно улыбается — поистине грустная моська после этого затяжного, слезного разговора, но Шото не цепляется за нее взглядом. Лишь борется с желанием немного закатить глаза. Актер из мальчишки, конечно же, идеально хороший. Как и негодяй, впрочем.       Что ж поделать.       Изуку умело пытается показать, что его расстраивает все, что происходит, а в особенности, если оно касается его пропавшей сумасшедшей матери, но Шото позволять ему эту ложь не собирается. Да-да, он будет поощрять ее до поры, но после… Ох, он отыграется.       Вокруг привычно много народу, и сложно не заметить, как Изуку жмется к нему поближе. Шото лишь отворачивается, чтобы все-таки закатить глаза: он все еще помнит, как один раз совершенно случайно чуть не завалил этого засранца прямо на стол в допросной, и тот определенно точно против не был. Скорее уж добивался именно этого. Тогда.       А сейчас окаменел весь, стоило Шото его за талию приобнять — чтобы не потерялся в толпе, да.       Какая блажь, надо же.       И все же тот раз был довольно веселым. А еще самым первым, когда для него приоткрылась завеса из смущенного и неловкого школьника. Из-за нее показался шкодливый мальчишка-оторва без головы на плечах.       Это была последняя, четвертая, встреча, и когда Шото прошел в допросную — сразу понял, что будет весело. Изуку сидел прямо на столе, ждал его, закинув ногу на ногу и пытался выглядеть милым в забытых кем-то круглых очках для чтения. Они, к слову, ему совершенно не шли.       Как впрочем и быть живым, но Шото старался, чтобы такие слова никогда не слетали с его губ. Он ведь был Детективом — праведным и добропорядочным. Ну-ну.       Тогда пройдя в комнату, он закрыл за собой дверь, но подходить не стал. Оперся спиной на поверхность, кашлянул, пряча звук закрывающегося замка. Не то чтобы Шото хотел сделать что-то или навредить Изуку — ох, да он хотел, он хотел этого так сильно, что иногда судорогой сводило руки, избить его, изнасиловать, разукрасить его лицо синяками и удушить собственными руками, если бы это все еще вернуло ему его мужчину и его спокойствие, эх — но тот сидел на столе.       А заметив его, смущенно улыбнулся.       Эта актерская игра была восхитительна и восхитительно-вульгарна. Их диалог начался не с какой-то избитой фразы:       — Сегодня тоже ничего, Детектив?       Вот, как поприветствовал его этот засранец, и не то чтобы Шото это понравилось. Он пытался сохранять сдержанность и спокойствие при себе до последнего. Вначале объяснил, что они делают все возможное, после попросил, чтобы Изуку рассказал ему все вновь и со всеми подробностями… Шото мог бы тогда продолжать так до бесконечности, но будто бы кто ему это позволил. Игриво качнув головой, мальчик-оторва сказал:       — Я бы рассказал, но, боюсь, вам придется подойти ближе… Чтобы лучше слышать. Или вы боитесь, что я могу укусить, Детектив?       После той встречи Шото понял, какая разница на самом деле между «Детектив» и «Детектив Тодороки». Еще после той встречи он искал эту запись, перебирая камеры, как блюда в меню какого-то задрипанного ресторанчика в неблагополучном районе — нигде ничего не было.       И это было не удивительно. После того как папка, мнущаяся в его руке, опустилась с хлопком на стол, Изуку откинулся назад, на руки. И развел бедра. А еще взглянул с уверенностью, с легкой сладостью, уже начавшей разливаться грубой похотью у Шото в паху.       Как предвкушение.       И стал ли Шото от всего этого отказываться? Ох, нет, конечно, он ведь знал себе цену и знал, что как бы мальчик-оторва не пытался, играть он будет не по своим правилам. Не здесь. И не сейчас.       Только его ладонь уперлась в стол впритык между чужих бедер, как в глазах Изуку мелькнуло это самое. Ни разу больше Шото не видел в его взгляде такого довольства и такой жажды, но в тот момент все это там было. У Шото с губ сорвался провокационный вопрос, и неизвестно как ему самому удалось не сорваться.       Это было откровенным везением.       Но нет. Это было просто — от-кро-вен-ным.       — Ты сам убил свою мать, Изуку?       Мальчик-оторва потянулся назад и потянул его за собой. Этими искусными руками он бесстыдно вытянул его галстук из-под пиджака и сжал в пальцах. Этими пленяющими глазами он вытянул его тайные, темные мыслишки на поверхность и не позволил им скрыться в глубинах разума вновь. Шото потянулся следом, нависая — лишь только из-за галстука, что был у засранца в плену.       И потому что тот уверенно оплел ногами его талию. Потому что направил/притянул к себе. Негодник.       Было бы ложью, если бы Шото сказал, что тот не напоминал ему Кацуки, когда тот только начинал. В нем тоже было столько задора, столько драчливой страсти… Это все началось еще до того, как он стал вакагасира Пятна, но все же тогда было лучше всего.       Скучал ли Шото по тем дням? Чертовски сильно.       — А у вас есть доказательства, Детектив?       Его руки тянули Шото все ниже и ниже, но тот уже был наслышан: Декаданс никогда не целуется. Однако, следовать этому… Ох, нет, следовать этому Шото не собирался. Все еще упираясь одной рукой между ног мальчика-оторвы, он перехватил второй его за подбородок и потянул вверх.       Именно в этот момент в ярких глазах мелькнула вспышка страха, но будто бы Шото это могло остановить. Он замер, только когда до обкусанных, мальчишечьих губ было около сантиметра. Он замер, только когда чужой ступор стал настоящим/искренним.       Тогда еще мальчик-оторва не заявился к Кацуки, хотя скорее всего уже был знаком с ним по различным информационным сводкам. Тогда еще мальчик-оторва не знал, что есть те, кто будут плясать под его дудку.       Однако, Шото был верен себе и ни тогда, ни сейчас не собирался играть в эти игры Изуку. Он делал то, что считал нужным. Сделал бы и сейчас.       Только представься ему возможность.       Тогда Изуку смотрел ему в глаза с неверием и тихим, непереносимым страхом. Да-да, это Шото давно еще понял — у засранца на страх была аллергия. Он его просто не переносил. Ни в себе, ни в других.       — Ох, и еще какие. Но о них я расскажу тебе в следующий раз. Изуку.       Выпрямляться и поправлять галстук тогда было не сложно. На самом деле никогда было не сложно. Полутвердый член в брюках давал о себе знать, но Изуку не был тем, кто мог бы сорвать ему крышу к чертям, как это делал Кацуки.       В то время Изуку еще никем не был.       А сейчас был. И все равно притворялся кем-то другим. Маленький актер.       До кофейни они доходят в тишине, как впрочем и выбирают кофе. Шото сразу говорит, что сидеть за столиком не будет — дела. Мешает ли это Изуку в публичном месте обнять его и прижаться так, как прижимаются к друг другу разве что любовники и то ночами?       Конечно же, нет.       — Как грустно, что вы забыли рассказать мне о ваших доказательствах, Детектив. Надеюсь, мы с вами еще свидимся.       Мальчик-оторва шепчет это ему на ухо, точно привстав на носочки, и Шото приходится прикрыть глаза. По телу пробегает короткая дрожь, а свободная рука, не зажимающая локтем портфель и не держащая кофе, сжимается в кулак.       В этом кулаке ему хочется зажать темное-зеленые волосы мальчика оторвы. Только не понятно: чтобы ударить его головой об стену или чтобы удерживать, в эту же стену втрахивая.