big fucks small

      — Обслуживание номеров!..       Он стучит дважды — костяшками. У левого бока тележка с кучей моющей херни, которая ему без надобности, а впереди дверь. Изуку уже повесил на нее табличку «Не беспокоить».       Заранее.       Ведь на самом деле ему не нужны свидетели. Ему чертовски идет форма и этот чудной фартушек. Только-только люди Белого питона провожают Шимуру и его парней до угла и дальше, как он тут же подкатывается со своей тележкой к двери — толстые ковры скрадывают все звуки существования. И он выжидает ровно до десятого счета.       Гулко стучит.       Изначально факт того, что ему придется надеть униформу полностью был его слабее, и поэтому Изуку обошелся собственными черными джинсами и белой рубашкой. От униформы на нем был лишь светлый фартушек, а на голове покоилась кепка с козырьком, что добротно и так удобно прятал его лицо.       Хотя это и было без надобности. Выходящие из номера якудза в любом случае шли в полностью противоположную от его местонахождения сторону, а сам Белый питон не был достаточно умен, чтобы поставить человека просматривать камеры.       Видимо, мужчина думал, что опасаться ему нечего. Считал, что он бессмертный. Считал, что он весь из себя такой незаурядный.       Что ж. Изуку был с ним полностью не согласен. Еще Изуку знал — Шимура пытался договориться. Ох, да, Шимура действительно пытался договориться о перепродаже ему Падпараджи, но дело было в том, что Шимура изначально не умел договариваться.       С рождения у него недостаток такой. Что ни переговоры — всё угрозы загробастать чужую территорию да объявление войны, ну.       Как печально.       Изуку, правда, так не казалось. Ему было все равно и единственным, что его волновало, был камень. Камушек, да-да, точно, камушек для его девочки. Камушек, который уже ему принадлежал. Об этом еще просто никто не догадывался.       А Белый питон — чудил. Но стоило отдать ему должное: это было его обычным состоянием. И ради спокойствия его чувства собственной важности-неважности Изуку на этом просто не заострял внимание.       Однако, сейчас он все же пришел сюда не за Падпараджей. Он пришел сюда не за весельем. Он пришел сюда не за требованиями. Где-то там, внутри номера, расположился Белый питон, который точно уже держался за голову — когда-то давно он был на самом верху, но сейчас, несмотря на свою территорию и силу, он был жалок и слаб.       И противостоять Шимуре он не мог так же, как они оба — Сенсею.       Стучать второй раз не пришлось. Мужчина открыл ему дверь, но даже не взглянул на него — а ведь Изуку мог бы уже ему пулю меж глаз пустить, ну, что за разочарование, а не змея — пропуская внутрь. Лишь кинул такое поверхностное:       — Можете не торопиться, я уже ухожу.       Изуку сдержался — не засмеялся, однако, фыркнул. Качнув головой, прошел внутрь и закрыл дверь. Повернул замок без страха и жалости, правда, спиной к мужчине не обернулся. Лишь руку назад завел.       — Ох, боюсь тебе придется продлить бронь до завтрашнего утра, милый. У меня все же были планы, имей уважение.       Стянув кепку, Изуку кидает ее на полку у входа, а затем лохматит примявшиеся волосы и голову поднимает. Мужчина смотрит на него удивленно, но заметно вымотано. Его лицо кажется чуть-чуть осунувшимся, надо же — оказывается в Белом питоне тоже есть что-то от человека, вау. Переговорщик из него вряд ли никудышный, но переговоры определенно его выматывают. К тому же, возможно, у него был тяжелый день, а уже ведь вечер и не ранний.       Якудза — не дневные создания, солнце плохо на них влияет.       — Блять, ты-то тут какого хрена забыл, а, мальчик?! Выметайся! Я сказал, выметайся! С глаз моих свали нахуй, у меня нет сил еще и на тебя!       Его рычание выходит обессиленным и словно бы обожженным: уже пару минут как. Изуку не знает, как он вообще справляется эти четыре года, но происходящее для него буквально каторга. Как бы он не завирался, а все равно тяжело ему, засранцу. Без возможности отомстить, потому что некому. Тогда ведь огонь пожрал все: вещи, документы, записи с камер и людей.       Ничего не осталось. Ни улик. Ни следов.       Ни даже кого-то, кому Белый питон успел насолить и кто как раз устроил весь этот фейерверк.       Ох, ка-ак печально.       Он разворачивается, уже отошедший на несколько шагов внутрь номера — чтобы забрать пиджак, наверное — и делает первый шаг в сторону Изуку. Тот неторопливо развязывает фартушек, после кидает его на ту же полку. Белый питон хочет его ударить. Точно хочет его ударить.       Пусть. Так даже лучше.       Когда мужчина заносит руку, Изуку не уворачивается — получает сполна. Кулак, грубый и жестокий, врезается в скулу и съезжает по ней, стесывая кожу немного. Удар отдается в голове, Изуку немного отшатывается, отступает, промаргивается.       Говорит, не до конца придя в себя, но зная, что ждать второго удара не нужно точно — потом ведь и не остановить змею непослушную будет:       — Я пришел сюда ради секса, Каччан. Не ради того, чтобы трепать тебе нервы. Только за сексом.       Прочесав темно-зеленые пряди вновь, Изуку, наконец, смотрит в упор. И встречает взгляд настолько яростный, что у него — даже, блять, у него — сердце ухает куда-то вниз. Кажется, еще секунда и у Белого питона кровь из глаз брызнет, настолько они налились яростью и жестью.       Настоящими. Не лживыми.       Но этого не происходит. Сделав шаг, мужчина оказывается к Изуку впритык, а затем просто хватает его за шиворот, сжимает пальцами шею по бокам и тащит за собой силком. Они проходят гостиную быстро, резко. Изуку только и успевает что заметить пачку сигарет, бутылку чего-то крепкого на журнальном столике. Он перебирается ногами быстро-быстро, то и дело ногу за ногу цепляет неуклюже.       Шея отдает болью, но пока что он повинуется. Позволяет Белому питону решать, как все будет, и делает вид, что это не противоречит его плану.       Хотя Изуку, сказать откровенно, уважает себя достаточно, чтобы никогда в его плане не появился пункт «Избиение» или «Изнасилование». И тут нет исключений. Как бы стыдно ни было это признавать, но тот же случай с Эйджиро — не исключение. Изуку просто и представить себе не мог, что все так обернется. Он же не всемогущий.       Просто чуть умнее всех остальных. Не намного, как показала практика.       Белому питону он об этом не говорит, и впервые сам же задается вопросом, какого рода то уважение, что мужчина ему оказывает. Потому что это уважение. Это определенно точно уважение, но его, видимо, недостаточно, ведь в спальне Изуку швыряют на постель лицом вниз, а затем отвешивают ему такой шлепок, что он вдохом давится.       Пытается подняться, но на шею вновь жестко давит рука. И он слышит грубое:       — Хочешь, блять, чтоб я тебя выебал, да, мальчик?! Вот че ты до меня доебался, да? Вот захрена ввалился в мою гребанную жизнь, расхерачил все под себя и достаешь меня! Отлично, сученыш. Будет тебе ебля.       Изуку пытается перебить спокойно и обстоятельно. У него в груди сердце бухает, разрывается, но он остается спокойным — пытается. Белый питон в любом случае его сильнее. Выше. Жестче.       Если начнется драка — классический ближний, да-да — Изуку не победит. Точно не победит.       И поэтому он пытается быть спокойным, но его спокойствие по швам трещит еще до того, как он слышит звон пряжки чужого ремня. Он пытается воззвать к той части чужого тела, что отвечает за разум, а не за ярость.       — Каччан.       Но ничегошеньки у него, конечно же, не получается. Еще один удар по ягодице уже сейчас становится очевидной гематомой в будущем. У Изуку не стоит и такое ему не нравится. В плане секса он вообще довольно избирателен, и хотя уже давно не пытается даже притворяться невинным, достойных партнеров все же не имел до сих пор. Даже Очако, с которой он, казалось, перепробовал все виды и позы, в итоге ведь так и не могла удовлетворить его в постели.       С мужской физиологией в этом плане было проще, чем с женской, а скидка на возраст давала возможность кончать почти не заморачиваясь, однако, глубоко внутри Изуку все еще не пересек эту черту.       И пока он шел сюда, прокрадывался/пробирался, ему отчего-то казалось, что с этим мужчиной будет иначе. Что было смешным — это было правдой, только вот этот мужчина видеть этого не хотел.       Прямо сейчас — нет.       — Завались нахрен, Декаданс! Ты приперся ко мне, на мою блядскую территорию, через пять минут после того, как мне пригрозили потерей всего, вплоть до хера, и ты, сука! Ох, да, ты, сука, буквально попросил себя выебать! Так что теперь ты, мать твою, заткнешься и примешь то, чего хочешь, ясно?!       Белый питон сдирает его брюки и белье — так Изуку не нравится. Холодок вылизывает его поясницу и голый зад — Изуку это буквально претит. После всего, что успело мелькнуть между ними, большей своей частью Изуку был убежден, что происходящее сейчас — ошибка. Ведь он шел сюда не за этим. Он шел сюда далеко не за этим.       Ненависть никуда не исчезла и не испарилась, но вместе с ней появилось это чудное, насмешливое и определенно лишнее ощущение. Ощущение, которому он мог либо изредка потакать, либо умереть от удушья.       Умирать Изуку не хотел. И не собирался.       — Каччан.       Он пытается вновь и в этот раз делает акцент, но это не спасает. Белый питон хватает его за волосы и бьет головой об постель с пол десятка раз: не больно, но с такой аурой ярости, что у Изуку живот поджимается. Сердце все еще бьется беспомощно, и неожиданно на него начинает страх накатывать — такого слишком давно не было.       Изуку ему, страху, не поддается. Смотрит на него, как смотрит на набегающее цунами ребенок, стоящий на берегу. С непонятливым интересом.       Страх — не то, чему Изуку противостоять умеет. Поэтому зачастую он и привык просто не бояться, однако, нынешняя ситуация у него разрешения не спрашивает. Перехватив его за шею, мужчина вновь сжимает и нагибается. Его шепот горячечный и сумасшедший, когда он открывает рот.       Его шепот пу-га-ю-щий.       — У меня есть имя, блять! Мое блядское имя, и ты, сука, назовешь его. Ты назовешь его, иначе я тебя просто насухую натяну, ясно, мать твою?! Ты ж ебанутый на голову, Декаданс, да? Ты ж захуя приперся! Ох, блять, я уверен, ты знал и о Шимуре, и о камне, и обо всем… Ты — маленькая дрянь, гребанная сучка Сенсея, да?! Мать не рассказывала тебе, что никто не любит порченный товар?! Или ты может думал, что только ты инфу рыть умеешь, а! Я тебя, блять, спрашиваю!       Белый питон расходится не на шутку, а Изуку дыхание задерживает. Чужая туалетная вода укутывает его чем-то знакомым и безопасным, а привкус табака в воздухе придает атмосфере легкие нотки хорошей опасности. Чужое горячее тело накрывает его тихой волной неожиданной, противоречивой защищенности.       Которая вот-вот собирается его убить.       Ногти Белого питона, короткие, стриженные, царапают шею, а дыхание его — сбитое, судорожное. Белый питон орет на него, но шепчет, хрипит. Его буквально выворачивает грязью, всеми этими словами и матами. Всеми этими фактами.       Фактов Изуку не боится, но надругательства не желает. Он пришел сюда не за этим. Он пришел сюда в поисках понимания.       Понимания, что есть некоторое о-щу-ще-ни-е. И не только у него.       — Каччан. Не нужно.       Его голос звучит все также уверенно, но сухо. Рот действительно пересох, слюны нет совсем, а Белый питон за его спиной неожиданно замирает. Изуку не знает, что он слышит, но вкладывает в свои слова интонацию.       Ин-то-на-ци-ю.       На эмоциях — лживых или нет безразлично, с этим всем враньем они разберутся позже точно, да-да, позже — мужчина слеп. Слеп и беспомощен. Он не видит, чего делать не следует, и не понимает, что возврата к началу — которого у них словно и не было — уже не станет.       Именно об этом Изуку ему и говорит. Замерев, мужчина утыкается лбом ему в плечо и сбито, судорожно дышит. Его рука расслабляется, обе его руки; он отпускает и шею Изуку, и смятое одеяло.       Лежа с закрытыми глазами, Изуку их не открывает, не выдыхает так судорожно, перепугано, но лишь закатывает немного. И расслабляется.       — Они не посмеют меня опрокинуть. Они, сука, не посмеют.       Надрыв. Выходит с рычанием и странным шипением — будто болезненным. Изуку не удивляется, что некоторые ценности внутри этого придурка еще остались, но чувствует, что они неосознанные. Отвергаемые.       Белый питон здесь, а через секунду его здесь уже нет. Он подрабатывает чернушкой: перекидывает коробки со своими чувствами через высокую стену на запертую территорию. На этой территории концлагерь, из которого его чувствам не выбраться. Им не спастись. Им никуда не деться.       И пока они там, мужчина просто чувствует себя лучше. Безразличнее? Безопаснее.       Изуку его понимает, но ему так не нравится совсем. Белый питон сейчас — мерзкий, гадкий, трусливый и жалкий.       Белый питон, который не лжет и просто пиздится до кровавых — Белый питон, на которого Изуку буквально слюной истекает.       Не делая ни единого движения, он приоткрывает рот и хрипит, но с должной уверенностью. Без бравады. Без лизоблюдства. Изуку говорит тактично и спокойно — правду.       — Не посмеют.       И это все, что от него на этот момент требуется. А вместе с тем, буквально все, что на этот момент Изуку может дать. Он и отдает. Все. Полностью. Всего себя.       Ощущение шипастым изнутри ошейником окольцовывает его шею и липнет впритык, но мама, кажется, говорила давно еще: нет удовольствия без боли. Эту фразу Изуку терпеть не мог до скрипа костей во рту. Использовал ту, что сподручнее — за все нужно платить.       И он платил. Синяками на заднице. Внутренностями наизнанку. Изуку платил уже здесь и сейчас, даже если мужчина этого и не видел. Но, говоря откровенно, это предположение было до уморительного абсурдным.       Белому питону требуется немного времени, чтобы прийти в себя, а затем он выпрямляется. Изуку с места не двигается, слышит, как застегивается молния и ремень проскальзывает в пряжку. После ему на поясницу опускается рука.       Больше не бьет. Ложится, змеей скручиваясь тепло да удобно. Пальцы раскрываются веером, рисуя горячими кончиками невидимые росчерки на его коже.       — Сейчас ты, блять, валишь в душ, ясно? А потом — разберемся.       Не поднимая глаз и не отдавая даже кивка в ответ, Изуку удаляется в ванную комнату. Страх рассасывается неторопливо, осторожно и аккуратно. Он пока вымывается, вымывает голову и немного себя растягивает да подготавливает. Всю работу за мужчину он делать совершенно точно не собирается, однако, выполняет все по-максимуму.       Все, что может/имеет — платит.       Выходя с еще влажными волосами и полотенцем, обмотанным вокруг бедер, он замечает докуривающего на балконе Белого питона — балкон как раз граничит со спальней, это определенно удобно — в одной лишь расстегнутой рубашке и белье, а следом замечает на постели смазку с лентой резинок, но не останавливается. Под собственный короткий хмык, его взгляд скользит дальше по неплохой, обставленной со вкусом спальне. Сам Изуку в это время подхватывает с бедер полотенце и неспешно обтирает волосы.       Более сухими это их, кажется, не делает. Скорее уж более взлохмаченными.       — Ни смущения, ни стыда. Родители тебя вообще хоть каким-то приличиям учили?       Обернувшись от рассматривания милого, резного туалетного столика у стены, нагой Изуку лишь бровь вскидывает да коротко смеется. Мужчина скидывает рубашку и бесстыдно его разглядывает.       Надо же.       В нем, в его виде и образе, больше нет этой яростной эмоции, и Изуку просто не хочет над этим задумываться. Просто не хочет заморачиваться. Белый питон расслаблен и текуч, он двигается спокойно, гибко и, кажется, даже грациозно. Он больше не кричит.       И точно больше не ударит.       — Ну, отец умер раньше, чем мог хоть чему-то меня обучить, а мать… — Изуку откидывает полотенце, но на самом деле просто роняет его на пол. И уже не подбирает. Белый питон откладывает рубашку куда-то на кресло в углу. Белый питон усаживается на край постели. Изуку же слаженным, крепким и без единой разбавленной капли смущения движением седлает его бедра. Опускает руки на плечи, поглаживая старые шрамы. — Она всегда говорила, что с вами нужно быть аккуратными. Нужно смотреть по сторонам, прислушиваться… Быть покладистым, ты знаешь. Так себе наставления. В них никогда не было и капли морали, так что во мне ее не ищи, Каччан.       Кожей к коже — вот так правильно. Вот так ему нравится. С этим он согласен работать. Изуку улыбается немного таинственно, на уголок губ, и ведет руками от плеч к сильной шее. Сжимает ее слабо-слабо пальчиками, а затем отпускает, возвращаясь назад на плечи.       Белый питон его не касается, все еще разглядывает. Руками уперевшись в постель позади, он пытается обмануть Изуку и пытается верить, что Изуку забыл. Но некоторые вещи Изуку не забывает.       То, как чужой член напрягается под его рукой, пренебрегая сведением: у его хозяина к подбородку приставлена пушка.       То, как мужчина с тихими, молчаливыми проблесками страсти прижимает его к себе под лучами стробоскопов.       Атмосфера меняется, но, впрочем, совершенно незаметно. Изуку игриво поглядывает, спускаясь ладонями на мощную, широкую грудную клетку. Даже чужой вопрос будто бы ничего и не портит.       — Это ведь она продала тебя Сенсею, да?.. Я достал множество информации. Много-много всего о тебе, Декаданс. Поэтому не могу не спросить… Сколько там тебе осталось? До окончания университета?       Изуку лишь щурится, смеясь, да головой покачивает. Кончиками пальцев подцепляет нежные, ласковые соски и касается их бесстыдно. Оттягивает осторожно — мама учила, что у всех предпочтения разные.       На чужих бедрах ему сидеть слишком удобно и совершенно не смущающе. Казалось бы, такой грозный, яростный якудза, но Изуку ошибается редко, и сейчас он уверен — Белый питон скрывает много больше, чем показывает. Неуступчивые волоски на чужих бедрах щекочут ягодицы, а Изуку лишь усаживается плотнее да немного ерзает. Совершенно не волнуется. Коленями ноги мужчины не стискивает. И ни на что не рассчитывает.       Как бы он не щеголял собственной уверенностью, Изуку всегда прекрасно знает, что есть в любых его доводах доля провала/падения. И он не рассчитывает, просто потому что не хочет разочаровываться.       — Если бы я хотел поговорить о делах, я бы заявился сюда раньше, прострелил голову этому дурному Шимуре и поговорил бы. Но ты знаешь, зачем я здесь, Каччан. И это определенно не разговоры…       Его усмешку — вот такую, странно отдающую довольством и добротой — Изуку видит впервые и даже не открещивается: его, глупца, цепляет. Жирным таким крюком, на которые еще мясо подвешивают, его цепляет за самую грудину и утаскивает прочь.       Белый питон тянется к нему с этой усмешкой. Белый питон опускает ладони ему на бедра, соскальзывает ниже незаметно и ведет широким прикосновением уже от коленей. Исходя мурашками, Изуку подрывается, руку вскидывает быстро, но так искусно/шедеврально и словно бы в замедленной съемке: два пальца опускаются на чужие губы.       Мужчине это точно не нравится, но сегодня он либо слишком уставший, либо уже слишком расслабился. Он не уступчивый — нет-нет, Белый питон никогда не станет уступать, что за мифы — но смиряющийся. Лишь единожды.       — Я же говорил, милый. Я не целуюсь.       И вновь эта усмешка — кажется, у Изуку сегодня странно радостный праздник. Он касается чужих губ кончиками пальцев, не желая сидеть без движения, и чуть виляет бедрами, подгоняя уже мужчину к действиям. Нагота все еще не смущает его вовсе. И вместо смущения появляется неплохое такое осознание: быть нагим рядом с Белым питоном ему нравится.       Так же, как, впрочем, этого самого Белого питона и касаться.       — Если ты и дальше будешь повторять свое «милый», у меня вряд ли встанет.       — Ох, я не думал, что ты настолько старый, Каччан. Какой ужас.       — Ты непереносимый ублюдок, Декаданс…       — Я знаю.       Перекидываясь странными остротами, Изуку откидывает голову и принимает горлом первые поцелуи. Его руки подрагивают, но продолжают двигаться. Вначале вниз. Он касается боков, живота и каменного пресса под теплой кожей, сводов ребер, острых тазовых косточек, лишь после — паха.       Пальцы не сдавливают, очерчивают твердеющий член да и только. Ничего криминального или открытого. Пока Белый питон выцеловывает его кожу, вылизывает его и бесстыдно мнет сладкое, молодое тело, Изуку просто отвечает ему. Просто прикрывает глаза.       Именно так, возможно, ему хотелось все это время. Чтобы долго. Чтобы уверенно. Чтобы умело. Мужчина не берется за смазку сразу и не пытается поменять позу. Не пытается поскорее от Изуку избавиться.       Сегодня он смирился. На всю оставшуюся ночь он просто смирился с тем, что он безволен и бесправен. Не то чтобы у Изуку был с собой пистолет или он смог бы по-настоящему защититься.       У Изуку просто была власть. И Изуку гордился тем, что не был ослеплен ею.       — Мне нравится… Как ты… Как ты делаешь это, ты знаешь… Медленно и… Ох, мне очень нравится.       Он касается чужого тела так, как хотел бы, чтобы касались его собственного. Ладони медленно ведут по коже, ногти не царапают, но задевают то и дело, подгоняя кровь не останавливаться, а пальцы давят, жалят и сжимаются. Но без боли.       Когда его судорожное дыхание обращается стонами, Изуку слышит довольное фырканье, и оно ему определенно не нравится. Белый питон может думать себе что угодно, но он никогда не сможет приручить его. Изуку не поддастся его рукам. Изуку не поддастся его приказам.       Происходящее — не вынужденная мера, но он устал сидеть в неведении. Он не знает, где камень, а время утекает меж пальцев. Время дорого. Его — особенно.       И все же идя сюда Изуку понимал — ему придется после за это ответить. Ему нельзя будет бегать/избегать/скрываться. Ему придется взять ответственность.       И к ней он был готов, как ни странно. Так же, как и к тому, как будет убивать Белого питона. Медленно. И с удовольствием.       — Вот так… Кто бы мог подумать, что ты…умеешь… Ммм… Вот так хорошо, Каччан, да.       Изуку шепчет почти восхищенно. Изуку улыбается довольно и почти счастливо. Такой формы раскрепощение ему нравится даже слишком. Изгибаясь в руках Белого питона, он покачивает тазом, двигается, не замирает ни на секунду и перекатывает голову от плеча к плечу, задыхаясь чувственными вздохами. Его кожа исходит мурашками, член напрягается, встает неожиданно сам, даже без единого касания, и это Изуку нравится тоже.       У него такое впервые. Впервые ему самому хочется.       Его руки изгибаются, пластичные и неторопливые, но сам Изуку не слышит ни единого ответного слова. Пока снаружи, где-то там за окнами крадется глубокая ночь, он прижимается грудью к груди сильного, взрослого якудзы и целует его за ухом. Его колени вздрагивают, стискивают сильные бедра жестче, а стон рвется сам.       Так же, как и Изуку болтает всю эту несусветную, неугомонную чушь.       — Они все… Ох, нет-нет, они совсем не понимают, да, Каччан… Но ты… Ох, ты ведь знаешь, да. Шлюх ты так не трогаешь, нет-нет, я наблюдал за тобой пару раз, знаешь. Разведывать территорию — это ведь важно, да, Каччан… Их ты так никогда не трогаешь.       Ответом на любые его слова становится молчание, и большего Изуку не требует. Он совсем ничего не требует и ничего не просит. Чужие пальцы пробегаются по позвоночнику, касаются ягодиц и проскальзывают между них.       Изуку смеется ему в шею, тычется в сонную артерию носом, как слепой щенок, а после приподнимается, становится на колени и нависает. Он утыкает лбом в чужой лоб и на мгновение заглядывает в глаза Белому питону. Тот еще ни разу не ответил и вряд ли ответит вовсе, но он уже медленно уплывает, медленно-медленно он входит во вкус.       Его глаза становятся глубокими и глубинно-умиротворенными одновременно. И Белый питон успевает поцеловать его в подбородок — это определенно замещение, ведь поцеловать в губы нет никакой возможности. Изуку просто развлекается и загорается, даже не от касаний, а от мысли, что у него есть власть, которую ему разрешили. Власть, которую у него не отберут, потому что с ним свыклись.       С ним смирились. Один раз — навсегда.       Его оценили по достоинству.       Подаваясь вперед бедрами, Изуку трется оголившейся, влажной головкой о чужую грудину. Следы остаются смазанные, блестящие и терпкие, но никто на него не злится. Хотя у Белого питона стоит уже точно и определенно, но он не торопиться. В стенах этой комнаты больше не действует закон «Валить и трахать».       В стенах этой комнаты теперь действуют лишь законы Изуку.       Коснувшись влажными пальцами его между ягодиц, мужчина входит легко и осторожно. Его довольная, почти сытая усмешка становится последним, что Изуку позволяет себе увидеть.       Он жмурится и поигрывает мышцами почти так же, как играется с Белым питоном каждый раз, как вспоминает о его существовании. Его губы приоткрывают, и рвущиеся из них звуки — сладкие.       Но Белый питон не собирает их губами. Он вылизывает его подбородок, выцеловывает его подбородок и собирает его стоны приоткрытыми губами, но не касается. Нет-нет, он совсем губ Изуку не касается. А того даже эта близость заводит до черта — поцелуи уж слишком интимная мизансцена.       И они ведь даже не договаривались, но это уважение… Это гребанное уважение, которое неизвестно откуда взялось и неизвестно зачем вообще существует.       Изуку пытается спросить себя, уважает ли он Белого питона, но Изуку не знает ответа на этот вопрос. Он знает, что не станет причинять ему вред до того самого момента востребования. Он знает, что ни за что не предаст его ради других.       Но подставит ради себя.       Изуку вплетает пальцы в светлые, почти выбеленные пряди и склоняет голову еще ниже, прижимается лбом к переносице мужчины, но не может удержать тело на одном месте. Тут же следом чувствует поцелуй между бровей, затем в кончик носа, и его спина исходит мурашками. Во рту тут же растекается такое ощущение, словно он только что наелся сладостей вдоволь — и жизнь красива.       — Ты никогда не трогал их так, но я знал… Да-да, я точно знал, что ты способен на большее… Тут или нет… Мм, Каччан, ты же… Ты же так оттуда и не вернулся, а-ах?.. Нет-нет, точно не вернулся…с того пепелища.       Белый питон касается губами его ключиц. Он касается губами его груди. И он вылизывает его ребра, как пес. Изуку довольно покачивается, пытается не захлебываться, но у него никогда раньше такого не было. Его кожа словно бы раскаленная, и каждое к ней прикосновение такое грубое/принудительное/явное.       Малейшее касание — выкрут легких. Изуку срывается на хрипы, чувствуя, как чужая слюна остывает на животе, и прочесывает пальцами неуступчивые белесые пряди. А затем запрокидывает голову мужчины, уже глаза распахивает, раскрывает рот, но лишь срывается на стон. И рушится. Просто рушится назад на чужие бедра, слабый перед собственным телом и собственными конечностями.       Изуку мотает влажной головой, и он уверен, что в этом есть своя эстетика. Влажные пряди, капли, то и дело впечатывающиеся в чужие плечи и скользящие по его же лопаткам… Изуку даже кажется, что он мог бы повернуться спиной, что он мог бы встать на колени и локти, ради ощущения: Белый питон, вылизывающий его позвонки и покусывающий ягодицы. Рассыпая капли влаги, он цепляется пальцами за чужие плечи и шею. Чувствует так явно — смазка скользит по промежности к мошонке.       Но уже через мгновение сильные пальцы мужчины вталкивают их, эти мелкие, ничего не значащие капли назад. А у Изуку ноги все еще слабые. Но на этом моменте слабеет словно он весь. Дрожит. Захлебывается. Уже пав, вновь раскрывает рот.       Изуку хочет спросить: «Почему я все еще жив?», но знает, что ответа не получит. И не знает, почему ему все еще спускают с рук все его шалости. Почему его терпят. Почему ему потакают.       До Белого питона такого не было, а с Белым питоном что-то точно не в порядке. Даже когда он срывается, все равно успокаивается. И успокаивается так, словно бы сорвался не по-настоящему.       Словно все происходящее вокруг — одно большое театральное представление. Лишь первый его акт. Лишь одна большая ложь в центре из хоровода множества маленьких.       Хотя, почему «словно»? Все знают, но никто никогда не скажет этого вслух.       И Изуку правда нравится происходящее, но еще больше ему нравится унижать Белого питона в собственной голове. Ему нравится выставлять того слабым и трусливым. Ему нравится с толикой неправильности трактовать его эмоции и взгляды.       Незнание происхождения собственной сохранности гложет его кости и вылизывает изнутри череп, поэтому Изуку проще делать мужчину жалким в своих глазах. Чем признать, что тот просто умнее.       Что у того тоже есть свой многогранный план.       — Тогда… Мм, Каччан, так хорошо… Да-да, тогда… Ты мог ведь взять мой рюкзак, ты мог найти мое имя, мог найти все, чего только захотел бы, Каччан… Я был в отключке, ох, ты ведь сам меня ударил, отобрал вещи, но ты… Почему же ты не воспользовался, ааахх…       Он оплетает руками сильную спину и чувствует, как мышцы — натренированные и твердые — вскипают под кожей. Изуку царапает их без жалости, но не сильно. На чужой спине огромная татуировка, и после Изуку хотел бы ее рассмотреть. Он хотел бы видеть лишь ее, и уж точно не следы от своих коготков. Поэтому он во многом бережен.       Так же, как и мужчина бережен с его красивым, гибким телом. И отвратительными шрамами, разлиновавшими спину.       Кажется, отвечать ему никто уже и не собирается, но в одно мгновение Изуку просто теряет мысль и не находит. Чужие руки сильные и настойчивые, а пальцы собирают все его, Изуку, слабости изнутри. В голове не мутнеет, но вяжет как после хурмы, только много слаще, и постепенно в этой вязкости тонет он весь.       Медленно-медленно его сгибает пополам, и он просто пытается держаться. Чувствует каждый поцелуй в плечо, в грудь, в шею и дрожит. Захлебывается слюной, сглатывает, а пальцами все терзает волосы и кожу.       Не свои.       В заднице уже влажно и точно горячо, и Изуку сжимается на добивающих его пальцах. Ему хочется, черт побери, впервые ему действительно хочется продолжить, и это чувствуется удивительно. Ше-дев-раль-но. После всего, всей его жизни, это ощущение просто не вмещается в рамки его сознания, и Изуку жмурится, расплескивая сперму на собственное и чужое тела.       — Так было совсем не интересно. А я люблю, когда интересно, мальчик.       Хрипотца придает голосу мужчины оттенка жадности/жажды. Пока Изуку пытается отдышаться, его собственная рука соскальзывает вниз. Просто опадает. Ладонь накрывает член Белого питона, скрытый тканью белья, а пальцы осторожно сжимают головку, и наградой тут же становится судорожный, короткий стон.       Только после этого Изуку с силой пихает Белого питона в плечо, роняет его на постель и, грациозно наползая сверху, шипит, но так довольно, почти восхищенно:       — Какой же ты ублюдок, Каччан.       Изуку мотает головой и упирается рукой в сильное плечо. Под его пальцами шершавый шрам, но Изуку никогда не станет спрашивать отчего он. Изуку не станет перетягивать Белого питона на светлую половину, ведь и сам там уже давно не находится.       Но он бьет его в плечо свободной рукой, а затем проходится пальцами сквозь собственные волосы и подтягивает бедра выше. Изуку усаживается ровнехонько поверх чужого тяжелого, твердого члена и проезжается по нему промежностью. Все движения спокойные да отлаженные — ему никогда не нужно было много времени, чтобы прийти в себя после оргазма — а руки все равно ласковые.       Мешать ему Белый питон не собирается, но вместе с ним — Изуку знает, что не доедает, но он тут как бы не слабый, подтянутый — приподнимает бедра и приспускает свое белье. Его глаза пытаются уже не прожечь в Изуку дыру, а скорее поджечь его, но тот в них просто не смотрит. Подхватив резинки, отрывает одну, достает и приподнимается тоже.       Каждое движение спокойное, лишь немного перекрыто непривычной посторгазменной дрожью, и Изуку это все же чертовски нравится. Он помогает освободить чужой член от белья, проходится по нему пальцами и обнимает всей ладонью — красивый. Ему нравится и длина, и толщина, а в особенности головка.       Влажная. Яркая.       Изуку слишком часто и слишком много раз в своей жизни видел чужие члены, чтобы не иметь собственный эталон самого лучшего. И он не мог сказать, что Белый питон до этого эталона дотягивал полностью, однако, то что Изуку видел, ему нравилось.       Когда-нибудь он, возможно, опустится на колени, но все же это не столь обязательно. Нет-нет, для Изуку это было не обязательно.       А вот лицо мужчины, изгибающегося и закусывающего губу под его рукой, было обязательным. И оно было.       Развратный, горячий, сильный. Изуку надевает резинку не сразу, вначале лишь балуется. Качается, трогает, ласкает, чуть давит пальцами на венки и бессовестно тискает чувствительную головку. Белый питон не издает ни звука, лишь задушено хрипит, пока Изуку засматривается, как ходит ходуном его грудь и как мышцы напрягаются.       Это вызов. Изуку почти уверен, что это вызов. Для него. И от него тоже.       Надев резинку, он поднимает глаза, а сам опускается. Белый питон — негодяй и засранец — лежит себе, закинув оду руку за голову и немного стряхнув мутную пелену острого удовольствия с глаз. Но это все масштабное притворство, потому что его губы чертовски сухие, а яркий язык пробегает по ним без остановки. Еще его глаза блестят, почти сияют.       Изуку чувствует как головка раздвигает кольцо мышц на входе, и у него откровенно перехватывает дыхание. Не то чтобы это ощущение для него ново — даже когда была Очако, Изуку бывало разок-другой пользовался услугами более обученных, оплачиваемых личностей — но это приятнее, когда перед глазами Белый питон. Который пытается не изгибаться. Который пытается не жмуриться. Который просто пытается.       Ему Изуку не верит, но все же ловит себя на мысли: мужчина невообразимо красив. Без единого слова или какой-то пустой болтовни он не опускается до самого основания, а вместо этого склоняется грудью ниже и покачивает бедрами. Затем шепчет так коротко:       — Я умею делать горловой минет, Каччан. А еще лоботомию. У меня хорошая хватка, ты знаешь, Каччан. Руки никогда не трясутся…       И бастионы Белого питона валятся. Стены крошатся и осыпаются песком к ногам Изуку. Дело не только в том, что он сжимает вокруг головки чужого твердого члена — дело в том, что он говорит. Белый питон изгибается, подкидывает бедра и стонет сквозь сжатые зубы обозленной сукой.       И это выглядит ши-кар-но.       Изуку нравится до черта.       После этого нарочно растянутого движения и короткой заминки, он склоняется ниже и прихватывает губами кожу над бледной ключицей. Как бы не хотелось, чтобы все движения были механическими и обыденными, ничегошеньки не получается, потому что мужчина все-таки решает не лежать без движения. Удивительно.       — Ты чертовски несносный. Просто ужасный.       Его широкие ладони — по-настоящему мужские и сильные — опускаются Изуку на бока, там, где щекотно. Но они не делают подлости и не щекочут, лишь ведут вверх, а затем вниз. Пальцы давят на кожу так, словно у Изуку врожденная, самовоспроизводимая анестезия, но ведь у него ее нет — зато есть каждое ощущение, усиленное в пару десятков раз.       Довольно хмыкнув, Изуку тянется выше и осторожно укладывается поверх груди мужчины. Его бедра равномерно двигаются, а мышцы изнутри сжимаются — малейшая осечка и возможность выпустить чужой член из жарких объятий просто непозволительна. Но ведь он даже достаточно расслабиться не успевает, как над ухом тут же протягивается тихое и заинтересованное:       — Могу я перевернуть тебя, мм? Или у тебя травма детская, Декаданс? Фетиш может? То, что тебе нравится сверху, вот о чем я.       Усмешка растекается по губам Изуку шире, а глаза прикрываются. Он урчит довольным котом Белому питону куда-то в шею, чувствуя, как тот подается бедрами навстречу каждому движению и зарывается носом ему в пряди на голове. А затем вдыхает и трется о кожу головы кончиком — вот же змеюка пригревшаяся.       — Если ты меня перевернешь, я тебе сонную артерию зубами вырву, милый. Давай обойдемся чем-то менее извращенным сегодня, ладно?       Изуку вылизывает его шею, а затем кусает — мягко. Белый питон смеется до поры до времени, пока Изуку не поигрывает мышцами и неожиданно не сжимает пальчиками бледную шею. Ему приходится приподняться, чтобы было удобнее — в итоге еще и насаживается до самого конца.       Кажется, мужчина пытается удивиться, но его собственный стон выкручивает и разрывает все его планы к чертям. А Изуку не медлит. Изуку начинает душить его почти сразу.       Просто незаметно.       — Знаешь, Каччан, я хотел уже давненько с тобой кое-что обсудить… И так как это очень важно для меня, я хотел бы, чтобы ты отнесся к этому с пониманием, да.       Его глаза довольно серьезны и обстоятельны, а руки — нежны. Белый питон смотрит на него с недоверием, замирает так пораженно, а затем лишь мнет губы усмешкой. Его ладонь ложится Изуку на живот, вместо того, чтобы схватить того за руки, выкрутить их и повалить его к чертям в сторону.       Да-да, вместо этого Белый питон кладет Изуку ладонь на живот и поглаживает кончиками пальцев. Скользит медленно вверх, и это движение тянет за собой все тепло тела Изуку.       В какой момент оно успело сконцентрироваться на кончиках чужих пальцев только у Изуку под кожей — тот не знает. Но ему и не интересно.       Ему просто хорошо.       — И что же это такое важное, Декаданс?.. Удивишь меня, мм?       Тихо смеясь, Изуку качает головой и склоняется немного вперед, но только лишь ради того, чтобы быть хоть немного лицом к лицу с мужчиной. Тот храбрится — так кажется Изуку в первый миг, но почти тут же он понимает, что нет. Белый питон не храбрится. Белый питон его внимательно слушает.       И ни на миг не боится сдохнуть от удушения. Бессмертный, честное слово.       — Если я заплачу тебе, ты убьешь того, кого я захочу?       Движения бедрами становятся более отлаженными и ритмичными, в то время как тонкие пальчики давят на сонные артерии — легонько. Убивать придурка совсем не хочется пока что, ведь впереди еще такая долгая ночь.       Хотя стоит сказать, что умирать тот не собирается. Его горячая ладонь скользит выше и замирает поверх грудины Изуку. Пока тот старается не давиться воздухом и не останавливаться — каждый чертов толчок отдается в пояснице и в паху коротким фейерверком удовольствия и с этим так ужасающе сложно бороться, особенно, когда перед глазами тот, кого хотелось себе в пользование все это время — Белый питон откидывает голову и ухмыляется. Он говорит, нет, скорее уже подхрипывает.       По закатывающимся глазам видно, как его медленно уносит.       — Я не наемный убийца, Декаданс. Я — якудза.       Ответ — отказ, да-да, это именно отказ — Изуку злит, и ему спрятать это выражение злости на своем лице не удается. Коротко скрипнув зубами, он сжимает чужое горло сильнее и почти что рычит на мужчину. Пока его член сочится и просит ласки, а тело под ним подрагивает напряженно и слишком довольно — Изуку добивается того, чего хочет.       И останавливаться не собирается. Потому что все происходит как надо — вовремя.       — Тогда я куплю тебя. Или мне придется отрезать тебе член, чтобы ты стал послушным, Каччан. Мне нужен кто-то сильный, ты знаешь… И пока что ты — мой единственный вариант. Прости, но у тебя нет выбора, милый.       Белый питон в туманном мареве собственного разума кончает, изгибаясь на простынях. Ему не удается прийти в себя с полминуты, но Изуку не переживает на этот счет. Он додрачивает, почти поскуливая, с уверенностью в двух вещах: мужчина его услышал; мужчина не заметил, как мимолетно задели его губы чужие под конец.