big fucks small

      — Детектив Тодороки. Здравствуйте.       Его голос слишком схож с шепотом, но дело не в черной маске, закрывающей нижнюю половину лица. Дело не в шумной, оживленной улице, змеящейся совсем рядом, в каких-то двадцати метрах впереди. Дело не в чем-либо вообще, лишь…       Изуку прячет голодную усмешку под плотной черной тканью маски. Усмешка не касается его глаз и не дает мимическим морщинкам выдать его. Когда-то и где-то Изуку читал, что это — эта самая улыбка, но лишь на один уголок и только — таинство презрения.       Каждая такая усмешка и ухмылка, довольная, агрессивная или добрая — лишь дань внутреннему презрению, и ничего больше. Ничего кроме.       Может ли Изуку согласиться с этим? Он может согласиться со всем и всеми, если это не касается якудза. Потому что они мерзки и не правы. Потому что они отвратительны. Потому что они ненавистны.       Детектив Тодороки: не якудза, но двуличная, ссыкливая псинка. Ох, Изуку не обманывается — хотя и расстраивается временами, ну, правда, была бы его мать жива, бранилась бы ежесекундно от того, как плох его вкус на мужчин, как он ужасен — ведь знает всю-всю историю. Он знает всё. От начала и до нынешнего сменяющегося с каждой новой секундой момента он знает всё.       Детектив Тодороки, только выйдя из зева метро, мгновенно его замечает. Дело ли в том, что Изуку стоит на бортовом камне, окружающем клумбу у входа в Императорский парк Синдзюку. А может в том, что у Детектива многолетний опыт быть внимательным к мельчайшим деталям за плечами.       Но так и так мужчина замечает его сразу. Толпа перед ним не расходится, но он раздвигает ее своим ростом и своими широкими плечами. Изуку подает голос, только когда к нему подходят впритык. Из-за того, как он стоит, они с Детективом оказываются лицом к лицу, но в глаза Изуку ему не смотрит.       Наоборот отворачивается немного: скулы у самого края маски краснеют слишком заметно и очевидно.       И вот это всё — его милейшая, прелестная тактика. Это все — Изуку, который на самом деле той самой мельчайшей деталью и является.       Деталью, которую этот недотепа редкостный, Детектив Тодороки, не заметит, ровно до момента, как она костью ему поперек горла не встанет. Ровно до момента, как она не заставит его подавиться, а после начать задыхаться.       Собирается ли Изуку убить его? Слишком много глупых вопросов. Зачем ломать то, с чем играть так весело.       — Здравствуйте… Изуку.       Переборов желание рассмеяться в голос, Изуку его сглатывает и принимает чужой приветственный кивок с неловкостью и смущением. Сам склоняет голову слишком низко, выказывая свое якобы существующее уважение, но мысли спотыкаются о чужую заминку.       Сколько бы сил не было потрачено на эту упорную, кропотливую и словно бы даже консультационную работу — Изуку было уже в пору гештальт-психологом устраиваться, ну, честно, сколько проблем, что змеиных, что детективных, и ведь все ему одному разгребать, бедняжке — а все равно до сих пор у Детектива была будто потребность называть его «мистер Мидория».       Как банально. Печально. Глупо.       На самом деле от «Мидории» в нем не осталось уже ничего. Ни о каком уважении к корням не могло быть и речи, ведь корней этих не было. И памяти о них постепенно не оставалось тоже.       Изуку не хотелось помнить и не хотелось знать. Не хотелось иметь первопричину, чтобы возвращаться к ней во снах, а затем просыпаться и яростно рвать ногтями пленку липкого пота, только бы выбраться из невидимого пузыря. Только бы сделать вдох.       Поэтому не было вокруг уже почти никого, кто звал бы его по фамилии. Для одних он был безжалостным упадком, для других — просто безликим Изуку. Лишь Химико пыталась стебать его и подзуживать: Мидо-Мидо то, Мидо-Мидо это. Жить ей оставалось не дольше Шигараки, так что Изуку на нее не злился.       Но лишь на нее. Ведь на убогих не гневаются. И не обижаются.       Однако, вот перед ним стоял убогий и глупый Детектив, и ему Изуку еще в самом начале, хоть и слишком смущенно и пугливо, но дал понять: никаких «мистер Мидория» между ними не будет. Только «Изуку» и «Детектив Тодороки».       Было ли это манипуляцией? Изуку не мог сказать, потому что был без единого понятия. Но он точно знал, что держа мужчину от себя на длинном поводке, давал ему надежду на близость.       Одностороннюю. Упс.       — Давно ждешь? Я немного не рассчитал время, прошу прощения.       Изуку не может сказать, что находится с самого утра на нервах. Его, естественно, волнует это тончайшее подозрение: Детектив что-то знает. Детектив подловил его. Детектив вновь ухватил кончик этой безмерно яркой нитки, что уже давно пришла в негодность. Ещё вчера вечером, когда этот чудный, собранный — скомканный, хах, Изуку-то знает, где валяется его грязное, пахнущее чумой и страданием белье, Изуку уже успел его перебрать — мужчина позвонил ему да предложил встретиться, Изуку понял, что все катится в пропасть.       Да-да, катится уверенно и неумолимо. А еще слишком быстро.       Тему для разговора — очень важного, раз он будет происходить тет-а-тет, а не в допросной, надо же, какие у вас тайны, а, Детектив, или может лучше звать вас Змеиной подстилкой, да уж — вчера Изуку так и не услышал за все полторы минуты общения, и это было не удивительно. Да-да, естественно, подозрительно, но все-таки не удивительно.       Детектив Тодороки — неприглядный, неправильный и ссыкливый в лучших традициях разве что Шигараки, ну откровенно ведь — имел право на тайны и тайные, стыдные чувства так же, как и все остальные. Как и сам Изуку.       И вот вчера он позвонил. Представился заново, словно они не виделись много-много больше нескольких жалких месяцев. Кажется, восьми, но может и десяти — к чему Изуку запоминать это, если в его руках поводок как был, так и остался. Если бы он захотел дернуть в любой момент, дернул бы.       Детектив Тодороки тут же оказался бы у его ног. И погавкал.       Однако, пока что это было лишним, и поэтому Изуку держал себя в руках. Уверенно и спокойно он притворялся смущенным мальчишкой, которому точно не хотелось оседлать чужие бедра и сомкнуть руки на чужой глотке. Точно-точно.       — Ох, нет, что вы. Вы как раз вовремя, это мне нужно извиниться: я подошел раньше положенного.       И вновь это фарс — отвести глаза в сторону, притупить взгляд, самую малость заломить руки в нежных кожаных перчатках изумрудного цвета. Детектив Тодороки без оглядки ведется на это уже которую их встречу подряд и, кажется, будет вестись всегда. Отчего-то Изуку уверен: причина не в его последнем сексе, который был еще когда у Белого питона все на мази было; но ему это предположение все равно нравится.       Потому что оно веселое. Просто ве-се-лое.       В отличие от дела о пропаже его матери. Да-да, ведь именно за этим он здесь. Именно из-за этого Детектив позвонил ему вчера. Именно из-за этого все, буквально все вокруг, смогло закрутиться тогда, больше года назад…       Когда Очако — его прекрасная милая детка, ее место всегда было в могиле, чертова шлюха — сделала свой последний вдох и замерла.       Ситуация была до ужасающе глупой. Глупой она была просто до откровенности. С бездарной собственной фор-му-лой.       Вначале взяли девушку. Умную, красивую, сноровистую. Она стала его опорой и одновременно была ему, Изуку, ненавистна, но деться от нее было некуда. Потому что у него не было плана — были лишь знания. Потому что у него не было храбрости — была лишь извечная экзистенциальная пустота, которую нечем было заполнить.       И которая не позволяла себя заполнить. Ничему. И никому.       После к девушке прибавили ее собственную храбрость, а к храбрости просто прилип звонок в один из токийских участков. Ее голос был взволнованным, когда она просила дать трубку Детективу — Изуку выкрал записанный разговор, ох, Изуку выкрал его и дорвался до собственного яростного бешенства, заслышав, что только посмела лопотать эта сука — и когда рассказывала не о своей исчезнувшей без следа матери.       Полиция мешкать не стала, хотя звонок отчего-то и был оформлен, как анонимный. Ох, Детектив Тодороки эти ваши игры… Неужели опыт Белого питона ничему вас не научил? Ну-ну, бедняжка.       Следом девушку из уравнения вычли, но в остатке предстала не только ее банальная храбрость. Нет-нет, в остатке было нечто большее и более опасное — тогда они поругались масштабно. Изуку был бы и рад себя контролировать, он был бы и рад дышать, считать и сделать с собой хоть что-то…       — Для чего ты сделала это? Я доверял тебе, доверял, понимаешь, а ты предала меня!       — Ты говорил, что она вернется, но ее нет уже чуть ли не четыре года, и ты умеешь считать не лучше меня, Изуку! Хватит бояться, полицейские смогут помочь, они начнут поиски, расспросят соседей и…       — Я умею считать, но еще я умею думать своей собственной головой, тупая ты ублюдина! Если я сказал, что не нужно ее искать, значит не нужно, арргх!       Тогда Изуку впервые повысил на нее голос с настоящей яростью и впервые обозвал так непотребно. Матерью в нем не была заложена ярость и злоба к прелестным, милым девушкам/женщинам, но все же мать не рассказывала ему, что некоторые девушки/женщины бывают теми еще шмарами и суками. Мать не рассказывала ему, что его могут предать.       И вот на втором действии — вычитании — этого прелестного уравнения, Изуку остался с трупом на руках и уже заведенным в полиции делом о пропаже. Хотел ли он именно этого? Не то чтобы. Он хотел себе Белого питона, власть, удовольствие, деньги и все-все змеиные слабости.       Когда толкнул тогда Очако в плечи со всей силы — потому что ярости его нужен был выход, и ярость эта после тоже вошла в уравнение: на вычитании скобки закрылись, все возвелось в квадрат — Изуку представить даже не мог, что именно это поможет ему обрести просто прелестный экземпляр. Детектива Тодороки.       И ведь даже путь до него не был долог или глубок — как не была глубока и вмятина на затылке у Очако. Стол, о край которого она ударилась, Изуку все-таки пришлось выбросить, но как же долго он сомневался. Новый такой же найти было очень сложным занятием.       Изуку его так и не нашел. Детектив не нашел его мать. Еще Детектив не нашел своего анонима, имя которого знал лучше чем чье-либо.       Казалось бы на этом можно поставить знак равенства и выдохнуть, но если бы все было так просто. Очако умерла, слегла в морозильнике, накачанная формалином под завязку для лучшей сохранности, но было бы чудом не оставь она после себя проблем.       Потому что она оставила.       Сразу после закрывшейся скобки и возведения в степень следует еще несколько знаков сложения, что чередуются с его, Изуку, походами на допросы. Раз, два, три, четыре… С временной разницей в неделю или две Изуку приходил в участок Детектива Тодороки, здоровался с ним, смущенно краснел, проходя в допросную, мямлил что-то о погоде, а после протягивал все новые и новые документы, связанные с его семьей.       У Детектива было множество вопросов к нему — начиная от «Почему не заявили о пропаже раньше» и заканчивая «Не знаете, кто мог бы сообщить? У нее были близкие друзья?», вот же неугомонный — но Изуку так ловко юлил и лгал, так ловко соскальзывал с каждого нового вопроса… Он был умел, умен и он восторгался собой сам, пока Детектив оставался с носом.       Оставался с носом и продолжал на него, Изуку, заглядываться. Бесполезная текущая псина.       Вот такая вот это была формула. Та самая, ради которой Изуку подделал документы о смерти отца, а после бесстыже и якобы печально рассказывал, что отец скончался на четырнадцатом году его собственной жизни — а не на четвертом, вот же блажь, ну-ну — и мать очень долго не могла пережить его кончину. От этого у нее даже развилось тревожное расстройство и первые стадии депрессии, документы о якобы реальном наличие которых Изуку распечатал дома, у себя на принтере, а врачу за подписи отплатил тем, что просто спрятал неугодного ему парня его дочери.       Спрятал на том самом складе, в котором много больше полугода спустя сгорел Курогири. Стоял ли там удушающий запашок? Нет-нет, Изуку спрятал его в нескольких герметичных пакетах под кучей коробок и плюшевых игрушек, заполненных экстази и кокаином — мог бы спрятать в одном, но достаточно больших не было, поэтому пришлось браться за пилу. Тот склад все еще оставался крайне удачным вложением — Сенсей его не касался уже два года, оставив как заначку, как черный выход, как возможность к отступлению, о которой не должны были ни в коем случае прознать правоохранительные органы — правда, вложением Изуку не принадлежащем.       Вложением, которым тот все равно воспользовался. Вот он негодник. Упс.       — В извинениях нет нужды, все в порядке. Пойдем, чего стоять у входа… Эх, жаль сейчас сакура не цветет, было бы так красиво. Как думаешь, Изуку?       Детектив Тодороки был высок и мягок — ненавистен. Его существование было пропитано спокойной, уравновешенной уверенностью, но Изуку этой ложью ему было не обмануть. Ох, нет, увольте, Детектив тоже был одним из них и просто держался по другую сторону.       Непослушный.       Он был тем, кто хотел видеть, как весь мир будет объят пламенем. И кто сдерживал себя из-за принципов и потому что имел эту милейшую силу воли.       Так, кажется, это называлось.       Изуку назвал бы это глупостью, но он был бы не прочь вылизать сильные, твердые и широкие чужие плечи, что скрывались под классическим костюмом, в который сегодня вырядился этот трудяга. Именно из-за существования этого желания и слюны, что приходилось сглатывать вновь, и вновь, и вновь, Изуку не называл чужую силу воли никак. Он лишь краснел, кивал, одновременно качая головой и неловко бормотал что-то о красоте сакуры и романтичности ее цветения.       На в равной степени сравнительно мерзкого и хорошенького Детектива Тодороки он смотрел, лишь когда тот отворачивался — он был высок. Еще он был красив. Еще его волосы — цветастые, словно у школьника, но Изуку лучше назвал бы их кровью с молоком, и кровь он уже любил, так что оставалось ему пройти еще не столь много — давно перестали быть мишенью для множества насмешек и упреков.       После того, как Детективу удалось уличить многоуважаемого министра Секиджиро Кана в коррупции и доказать его причастность к работорговле, уже никто не мог даже подумать, что он непрофессионален или недостаточно серьезен по отношению к своей работе. Теперь его окружал лишь шарм статности да уважения.       А Изуку все смотрел и смотрел на него, когда мужчина отворачивался. Он бы для начала отсек ему кисти и стопы. Потеря была бы до печального трагичной, ведь у Детектива были красивые, скульптурные пальцы, но все же лицо Белого питона было бы скупльтурнее. И интереснее. Красивее в своей боли и агонии.       Да, Изуку теперь уже, к данному моменту времени, все-все знал об их грязных, мерзких делишках… Но раскрывать свои карты не торопился. Сложившаяся формула уже привела его сюда, где он был в паре шагов от своей цели, своей добычи и чужой марионетки.       Торопиться теперь было бы кощунственно.       Разговор не вяжется самую малость сразу, потому что Детектив Тодороки не может собрать свои яйца в кулак и спросить, что ему хочется, прямо в лоб. Пока он медленно-медленно готовится, Изуку времени даром не теряет: сживается с мыслью, что в ближайшие полтора часа, если не больше, ему вновь предстоит делать вид, что он невиновен, и вновь предстоит сдерживаться, чтобы не спрашивать.       Ведь это — самое главное. Не задавать вопросов, ведь вопросы — неаккуратные и торопливые — зачастую могут рассказать много больше, чем ответы. Поэтому ему нужно держать себя в руках и не интересоваться слишком явно/дотошно.       Не то чтобы Изуку слишком часто попадался, задавая вопросы, содержащие в своем контексте больше нужного, но все же тут он привык быть много осторожнее. И это было правильно. Это было безопасно.       Вокруг лето вытягивается вширь и вкось, а Изуку идет по аллеям парка тихо, неторопливо. Вокруг раскрывается оглушающая красота Императорского сада. У него на ногах шорты почти до колена и чересчур широкая толстовка — без этой удручающе теплой подкладки. Руки замотаны в кожу перчаток, а у Детектива — чисты, бледны и свободны.       Под маской его ухмылка такая дикая и ярая: она появляется каждый раз, когда отводя взгляд в сторону, Изуку замечает, как бесполезный Детектив на него смотрит. Не касается и даже не тянется, чтобы коснутся, но смотрит.       И пытается пробраться взглядом так глубоко… Но не ради того, чтобы что-то выяснить и что-то узнать. Ради того, чтобы насытить собственный голод — неутолимый и жаркий. Голод до тотальной свободы и тьмы, возведенной в абсолют.       Голод до самого Изуку, который Изуку же в нем и породил одним прекрасным, чудным днем. Чуть позже того, как впервые познакомился с ним в участке, и бесцеремонно забравшись на стол в допросной, нарушая любые когда-либо существовавшие нормы этики.       Изуку знает, что Детектив видит это — тьму, абсолютную/бессовестную/сладкую/манящую/восхитительно-вкусную, о да, Изуку переполнен ею и именно в этом весь его секрет, даже секрет его сексуальности — в нем, сколько бы ему не пытались скормить обратное, но вот сам даже не догадывается: Изуку видит в нем самом много-много больше. И Изуку воспользуется этим. Изуку присвоит это. А после разрушит.       Возможно, ради того, чтобы создать что-то другое, себе угодное. Или просто ради зрелища: крошащееся на осколки сознание Детектива Тодороки и беспомощный Белый питон где-то рядом — в качестве стороннего наблюдателя.       Даже в мыслях это выглядит настолько сладко, что в какой-то момент Изуку приходится поправить шорты. В паху скручивается возбуждение — теперь все чаще и чаще. История, наконец, приближается к своей вульгарной, вкуснейшей кульминации.       И именно от всего этого возбуждение скручивается у Изуку внизу живота день ото дня. Возбуждение, которое, естественно, не ускользает от пристального взгляда Детектива Тодороки. Но Изуку ничего не говорит и лишь широко скалится под маской: не будь у них этого кабуки, мужчина уже точно давным-давно кинулся бы на него.       Ох уж эти мальчишки.       — Ты ведь знаешь, для чего я позвал тебя сюда, Изуку… Дело о пропаже твоей матери. Оно…       Чтобы заглянуть Детективу в глаза, ему приходится поднять голову — эти высокие, мерзкие фигуры, к которым Изуку приходится тянутся его даже не раздражают. Весь их рост является единственным прикольным и поистине услаждающим взгляд из всего остального, что в них есть.       Что у Детектива. Что у Белого питона.       Вот уж точно два сапога — пара, но этот козырь Изуку придержит у себя надолго. В ближайшие несколько дней ему нужно будет наведаться — кажется, Шимура хочет разворошить змеиное гнездо, но будто Изуку ему позволит, каким бы удачным это не было поводом заявиться — к Белому питону, и может тогда удастся добиться чего-то интригующе важного, но… Даже так Детектива Изуку прибережет напоследок.       Как ребенок, что вначале съедает с тарелки все самое вкусное и только потом тянется к мерзотным, варенным брокколи.       И не то чтобы Изуку не любил брокколи. Он вообще никого не любил.       Но стоило признать, что были те, кто пленял его взгляд. Кто пленяет его до сих пор. Белобрысые змеюки… Взрослые, недоразвитые мужики с крашенными патлами… Не нужно понимать превратно: у Изуку не было претензий и чужие фетиши он не порицал. Детектив был высок, хорош собой и строен. Его лицо было гладким и нежным, если, конечно, не считать шрама, бегущего молнией через бровь, самый уголок правого глаза да забирающегося на скулу. Или его чрезвычайную сдержанность. Или его идеально, блять, красивый почерк. Или его всегда чрезвычайно выглаженные вещи.       Кажется, по всем этим пунктикам была какая-то болезнь, но Изуку и до этого дело не слишком уж было. В основе так и так оставался трусливый Детектив, который пялился и даже не смел приблизиться.       Однако, сейчас он все-таки хотел поговорить о серьезном. И Изуку был готов уступить ему, при этом не готовясь не перебивать его.       — Что?! Вы… Ох, неужели вы нашли ее? Детектив Тодороки?!       Вначале он и правда поднимает голову, но тут же всем телом разворачивается, подается ближе, бестактно хватает мужчину за рукав пиджака. Детектив свой портфель не роняет и даже, скотина, не вздрагивает.       Изуку уже через мгновение от него отлетает на пару шагов и лопочет свои запутанные, потрепанные извинения. Румянец заливает его щеки и скулы — вспоминает как в восемь украл у матери из кошелька десять йен на какую-то то ли шоколадку, то ли жвачку, вот стыдоба — а он уже поспешно кланяется. И почти трепещет, когда на затылок опускается нежная, теплая ладонь Детектива.       Под маской его губы — оскал. Над ней весь его румянец — самые испорченные, протухшие онигири. И этот глупец точно зря протянул ему руку. Изуку ведь не поскупится, отхуярит ее по локоть зубами, и даже медлить не станет. Раздумья для тех, кому лень жить и у кого слишком много времени.       — Все в порядке. Я понимаю твои волнения, Изуку, но, к сожалению, пока что порадовать мне тебя нечем. Но мне все же хотелось бы узнать у тебя… Несколько дней назад тебя видели в Ukai-tei Ginza, в Тюо. В обществе двух глав масштабнейших группировок якудза в Японии.       Изуку замирает с широко распахнутыми глазами — на дне его зрачков истерика, он смеется, хохочет, держится за живот, Тсукуйоми все еще выполняет свою работу идеально — но успевает почувствовать, как чужие пальцы зарываются ему в пушистые, уложенные прядки. Они касаются кожи головы на мгновение, массируют тихо, а затем исчезают.       Это прикосновение дает Изуку понять многое, а еще дает ему незаметно подавиться вдохом. Теперь игра становится много интереснее, ведь буквально все действующие лица почти взошли на подготовленные для них места.       Или может плахи?..