big fucks small

      — Так значит, ты хочешь убить Сенсея, да? Уже которую минуту думаю и никак понять не могу для чего тебе в этом деле я, мальчик. Как мы уже поняли, тебе и в одиночку нормально.       Кремень скрежещет о грифель — искра. Фитиль загорается от нее и пламя тянется ввысь — метафора смерти. Белый питон подкуривает первую, а Изуку с интересом смотрит на темнеющие следы на его шее.       Следы удушения.       Внутри чумой расползается странный комфорт и спокойствие, даже несмотря на разросшийся синяк за заднице. К тому же Изуку на балконе стоит голый и бесстыдный — ни чуть не мерзнет. В это время года даже ночью Токио окутывает теплом. Нагие плечи Изуку не мерзнут. Его бедра не мерзнут тоже. Голые пальцы ног перебирают кафель пола.       А ягодицы обтянуты бельем — жарко. Не так, как было, когда их Белый питон облапывал, скорее уж не комфортно. Желание босоного и голожопо существовать превалирует. Почти как желание красоваться. Желание забрать себе взгляд мужчины и больше не отпускать.       Изуку смотрит на его шею, после переводит взгляд на его пальцы, что держат сигарету. Его затягивает, но Белый питон — шулер, ведь сам на него не смотрит. Глазами не касается.       Боится.       И это естественно, Изуку даже стыдить его за это не станет. Мама еще в детстве объяснила ему эти постулаты и теоремы человеческой сексуальности, и Изуку как бы этого не хотел, а все равно на остаток жизни их запомнил. Никогда на самом деле применять не собирался, а после с размаху в Белого питона врезался — мир моргнул, зарябил и текстуры просто не успели прогрузиться.       А когда прогрузились, появилось осознанное желание — чтобы мужчина смотрел и не отворачивался. Смотрел только на него. Слушал только его. Принимал только его. Оценивал только его по достоинству.       И пока что он не смотрит — отходит от реально крутого оргазма, который его чуть не убил, не за что, змейка — но Изуку готов ему это простить. До поры.       Ночь растекается по небу черным полотнищем, а звезд совсем не видно из-за огней города. Изуку впервые не чувствует опасений связанных с его будущим, которого может не быть. Процент мал и совсем бесполезен — процент провала — но вероятность его существует в том же самом мире, где существуют они сами. Раньше это беспокоило Изуку, а теперь все просто истаяло: незаметно.       После секса, который можно с разных сторон было назвать и еблей, и близостью, Изуку растерял все свои беспокойства. Все, что он мог и умел — смотреть на курящего Белого питона и опираться на перила.       Все, что мог Белый питон — курить. И ведь это его погубит, но Изуку не говорит ему этого вслух. Изуку лишь опирается на перила. Руки вытягивает, отступая назад и провокационно задницу вскидывая. Ему не хочется совратить, но ему хочется с веселым прищуром смотреть на стоящего ровно мужчину снизу вверх. Поэтому он становится так, как ему удобно.       И тихо посмеивается, говоря лишь одно:       — Большой выебет мелкого, ты знаешь же, Каччан.       Белый питон почти давится дымом и смотрит на него так удивленно. Словно бы не ожидал от Изуку таких бранных умозаключений или же просто его не понял… Как знать. Изуку не знает и смеется. Сейчас ему не хочется разбираться. Ему не хочется просчитывать чьи-то действия или искать верную эмоцию из всех, что на чужом лице нарисованы.       Поэтому он смеется вновь. Смех его не издевательский и не ироничный. Лишь легкое касание свежего бриза, который не отхлещет тебя по лицу, который заслужил твое доверие — вот его смех.       Именно этим смехом Изуку озаряет балкон. Где-то за его спиной остался гостиничный номер — там остывают простыни. Белый питон никогда не был любителем двух вещей: презервативов и этих искренних разлеживаний после ебли.       Об этом Изуку, естественно, знал да получше чем многие-многие другие. И поэтому удерживать мужчину не стал — тот уже и так смирился, использовал резинку, вот послушная змейка — как только тот подорвался, обтерся полотенцем, валяющимся на тумбочке, а после и белье натянул. Когда он выходил прочь, на балкон, пачка сигарет и зажигалка лежали в его руке настолько привычно, будто были ее продолжением.       — Ну же Каччан, не глупи. Большой выебет мелкого, и я говорю не о твоем милом члене. Я говорю обо всем.       Ему приходится выпрямиться, опереться на перила уже ладонями, чтобы после — тут же буквально, спокойствие внутри него, но и заведенная пружина там же, ему так хочется двигаться, что-то делать, с кем-то говорить, вот что значит правильная близость — тут же обернуться и прижаться к ним поясницей. Та не холодная вовсе, давненько нагрелась от его тепленьких пальчиков.       От них нагрелось, кажется, все вокруг. Даже Белый питон.       Изуку не стал бы лгать, скажи он, что ни единого разу еще не видел мужчину настолько умиротворенным. Тот может и не был спокойным, но даже если бы сейчас Изуку ляпнул, что грохнул его сестру, Белый питон вряд ли устроил бы разборки. Выговор — пожалуйста, но не драка, не стрельба.       Это можно было бы назвать магией: то, как чужое каменное, остекленевшее сердце подтаивало с правого края. Уже завтра оно замерзнет вновь. Станет тверже алмаза. И ничто этого не изменит.       Только если Изуку, конечно, не захочет вновь расслабиться. А после все-таки не скажет, что грохнул его сестру, и Белый питон не устроит разборки, нет-нет, он… Ах, да. У него ведь и нет никакой сестры.       Какая глупость.       — Я — мелкий. У меня тонкие ручки и ножки, а сил их хватает только чтобы члены держать. — эта шутка смешна, потому что когда-то давно сам Белый питон ее в воздух подкинул. Хотя сейчас он уже и вряд ли вспомнит, а Изуку все равно неймется, он усмехается и цветет. — Голова варит хорошо, не спорю, но я все равно такой глупенький. И я совсе-ем один, знаешь, Каччан. У меня и шанса единого нет против Сенсея идти. Потому что Сенсей большой. У него много людей, он умен, силен и вообще…       Его мимика шалит и движется. Если вначале Изуку еще плечами так пожимает, словно перед Белым питоном извиняется за собственное существование, то на словах о Сенсее хмурится, пытается быть грозным. Ему не стыдно за все это кабуки вовсе, ведь это все — он сам.       А Белый питон — просто не выглядит, как тот, кто всего этого против.       И Изуку настолько чертовски легко, будто бы у него в руке игрушечный динозаврик, а где-то там мать, и он сейчас побежит к ней, покажет, как умеет рычать… Чувство освобождения оглушает и топит.       Изуку просто не отказывается утонуть. Вода набивается ему в легкие — это настолько оглушительно больно, что уже ничего и не чувствуешь.       — Он большой, понимаешь, Каччан. Он просто большой сам по себе. И, каким бы сильным мое желание не было, на одном желании я его победить не смогу. А мне это нужно, милый, сам знаешь. Для меня это почти жизненно важно. В то время, как для тебя…       — Ты действительно мелкий и глупый. Ребенок. Иногда я вообще не понимаю, как ты до сих пор жив, потому что… Ну, блять. Иногда у меня действительно ощущение, что ты просто тупоголовый кретин. Полный кретин, которому постоянно везет.       Изуку растягивает губы в настоящей улыбке и запрокидывает голову. Его локти отступают назад да ложатся на перила, а глаза прикрываются. Ему не обидно вовсе: ни за оскорбление, ни за то, что Белый питон так дерзко его перебил. Выждав пару мгновение, Изуку поворачивает голову, усмехается так мягко на уголок губ. Иронично.       Смотрит на мужчину.       Тот высок и красив. В другом мире он мог бы быть героем-полицейским или может пожарным, фотомоделью, политиком… В другом мире он мог быть кем угодно.       Но в другом мире его не было.       Зато он был тут. Его правый бок пересекали два уродливейших, ввалившихся немного внутрь шрама, а слева было несколько затянувшихся дырок от пуль. На спине, под этими бутонами камелии, набитыми словно над самим собой в насмешку, цвел ликорис.       Каким вообще нужно ублюдком быть, чтобы набить себе ликорис? Изуку не знал. И не собирался спрашивать.       По крайней мере именно это.       Стоило его губам приоткрыться вновь, как Белый питон напрягся еще за мгновение до. Будто ощутил своей потрепанной шкурой: сейчас с него возьмут плату за все. Грошовую, но действительно стоящую.       — А если сделать скидку на то, что я все еще жив.       Его улыбка — самое милое, что есть в этот миг во всей округе, и Изуку дарит ее Белому питону. Тот горбится медленно, предплечьями вжимается в перила, опускает голову. Но все еще смотрит, словно исподтишка.       Или просто глаз оторвать не может.       Изуку знает, что его так удивляет. Как же, ох, как же ребенок с такими омерзительнейшими рубцами может так улыбаться?..       А если сделать скидку на то, что Изуку уже не ребенок.       Обманываться тут да и всюду будет лишним, ведь Изуку знает, что его спина выглядит отвратно. В первый раз, когда Очи ее увидела, она почти пулей в туалет выбежала. Заперлась там. Еще полчаса блевала и билась в рыданиях.       Пытался ли Изуку ее успокоить? Совсем нет. За эти полчаса он успел сходить в магазин за сладостями и новым выпуском журнала, посвященного миру хикки. Пока Очако пыталась привести себя в порядок, Изуку грел чайник и читал про обновления нескольких симуляторов и сетевых игр.       Возможно, он был бесчувственным.       Тогда назревал вопрос: а кто не был?       Может быть Очако? Ох, не надо драмы, она была той еще швалью. Она использовала его. Она пыталась сломать его. И ей не было до него никакого, блять, дела. Ее расстроила лишь его участь, но не его боль.       Или может Белый питон? Смотря на него с улыбкой, Изуку видел, что в глазах напротив ничего не было. Вот в чем была суть чужого умиротворения — притворство растворилось в удовольствии. И на самом деле мужчине было глубоко похрену что происходит, с кем и как. Он любил процесс, любил все эти драки, разборки, погони и даже спокойные дни.       Но Изуку был мелким, а глупеньким — не был. И знал, что подорви он тогда хоть все Токио, со всеми чертовыми Белого питона людьми, со всеми его деньгами, территориями и даже с его гребанной, блядской матерью… Ничего бы не случилось. Для вида мужчина поистерил бы. И, возможно, ему было бы не просто набрать себе новое пушечное мясо.       Но их отношения не испортились бы. И далеко не потому, что отношений не было.       Тишина затягивается. Стенки их личного вакуумного пузыря не пропускают внутрь ни звука из тех, что рвутся к ним с улицы. А Белый питон все смотрит и смотрит — на его улыбку.       Изуку знает, что лучше его. Не только в том, чтобы сосать, но и просто — по делу. Потому что Изуку все еще живой. Он дышит. Он рефлексирует. Он чувствует. У него нет кодекса, как у этих консерваторов-якудза — тоже, сука, модники, ну-ну, и как далеко они протопают со своими смешными устоями — а еще у него нет какой-то определенной цели.       Но он может подстраиваться и меняться, оставаясь откровенным.       В то время, как Белый питон — лжет.       За мгновение до того, как мужчина отвечает, он всезнающе усмехается. Качает головой, прикрывает глаза. Такая усмешка Изуку не нравится, но он не подает виду. Пусть Белый питон кривляется, как хочет — завтра все вернется на круги своя.       И Изуку вновь и вновь будет накатываться на него с яростным рвением, а после разбиваться, как волны накатываются и разбиваются об острые скалы. Всем будет казаться, что камень не треснет, а вода будет страдать, но что толку бить по воде — только руки отобьешь.       Ума-то не прибавится.       — Тогда ты умнее всех нас, вместе взятых.       Вот за что Изуку чуть его ценит — искренность. Она бывает по сути редко, но лично у них она гостья частая и любимая. Хорошими врагами нельзя быть без страсти, как и страстными любовниками без легкой капли ненависти да пренебрежения.       У них обоих это есть — Изуку видит это по глазам мужчины. Временами они становятся довольными. Воистину гордыми. Изуку со своими порозовевшими скулами уже даже не завирается: ему это действительно льстит. Ему это нравится.       Хотя Белый питон все еще остается мерзким. И глупым. Трусливым и слабым. Бесконечно эгоистичным. Безнадежным.       — Вот поэтому ты мне и нужен. Сенсей большой, но я нашел кое-кого побольше, и это ты. Именно ты мне нужен, потому что для Сенсея ты большой. Слишком властный. Слишком сильный. Не принимай близко к сердцу, это не мое мнение, но когда ты только начинал… Ты думаешь, Пятно не видел, кого брал к себе? Ты думаешь, все они не видели этого? — Изуку никогда не собирался льстить Белому питону, и сейчас он этого не делает. Говорит, а сам усмехается так довольно, словно себя нахваливает. Затем поднимает глаза, но в паху все тут же скручивается, потому что у мужчины на губах ухмылка хищная, жадная. Он смотрит куда-то в пустоту города, и Изуку уверен — видит, как этот город тонет в крови. В очередной раз он убеждается, что их со змеей вкусы схожи на слишком многие вещи. — Так или иначе… Не думай, что я не смогу справиться без тебя, Каччан. Но тебе ведь и самому этого хочется. Негоже, чтобы кто-то смел стоять тебя выше, милый.       Сладкие речи действуют как впрочем и должны, но не потому что они возведены в абсолют и наполнены ложью. Нет-нет, Белый питон ведь не на конечной стадии идиотизма — он знает, что слышит правду. А Изуку знает, что говорит ее.       И в ответ слышит:       — Я на тебя работать не стану, Декаданс. Либо совместно, либо никак.       Чужой ответ смешит Изуку настолько, что он пополам сгибается от хохота. Такое условие ему понятно, но немножко театральности никогда не помешает, вот что он думает. И поэтому смеется. Пытается несколько раз подряд произнести «Да ты шутишь, милый?», но удается ему это раза разве что с пятого.       А Белый питон ему ничегошеньки не отвечает. И даже на него не смотрит. Ждет пока Изуку успокоится.       Только лишь десяток минут спустя успокоившись и тяжело вздохнув, Изуку, наконец, разрывает тишину. Заодно поводя плечами, он обнимает себя сильно и широко, а кончиками пальцев чувствует кончики шрамов. Тут же в голове мелькает так и не высказанная мысль: татуировка Белого питона. Первым движением становится поворот головы, а второго не происходит.       Белый питон смотрит прямо на Изуку, глаза в глаза. Они подумали об одном и том же почти одновременно. И он тоже хочет видеть. И это видно по его лицу. Но Изуку много ловчее, хотя на самом деле заинтересованнее, ведь он вскидывается первым. Голосит так, словно уровень звука собственного голоса как-то ему поможет.       — Хочу видеть, Каччан! Хочу видеть твою татуировку!       Быстрый резкий шаг, затем попытка сделать второй — Изуку тянет руку вперед. Вместо того, чтобы позволить ему все и сразу, Белый питон поворачивается лицом, успевает схватит его запястье и давит у основания ладони большим пальцем.       Смотрит в глаза.       — Я не буду на тебя работать. Я буду работать с тобой, но не на тебя, Декаданс. Это понятно?       Изуку дует губы и хмурится недовольно. Его попытки вырвать руку — что первая, что вторая, змея обвилась вокруг его запястья всеми своими кольцами и вот-вот то переломит просто — выходят неудачными полностью, а глаза мужчины больше не примут никаких отговорок или сделок. Либо Изуку соглашается.       Либо может попробовать научиться летать, пока будет падать с балкона пятнадцатого этажа до земли.       Покосившись в сторону свободного пространства, он дует губы лишь сильнее, затем жмурится. Такой напор ему не нравится и вообще — Белый питон крайне груб с ним, вот что. Станет ли Изуку говорить ему об этом? И хотел бы, но ему в лицо летит дым, приносящий вместе с собой крайнюю степень чужого недовольства.       Распахнув глаза, он пытается найти компромисс:       — Я могу работать на тебя, если тебе хочется, Каччан. Ну, вот чего ты начал, ну!.. Какая вообще разница, если…       — Убивать-то буду я. Либо мы работаем вместе, либо никак не работаем. Решай, Декаданс. Реша-ай.       Его губы растягиваются в довольной, скользкой ухмылке — так Изуку не нравится. Он хочет быть выше, сильнее, быстрее, умнее, а работа на равных — крайняя степень дискриминации его возможностей. И это невероятно жестко. Просто непозволительно.       Но чертовски правильно.       Белый питон тоже не хочет попасть впросак, и эта их договоренность — не тот детский лепет, на котором они сошлись в день рождения мужчины. Эта договоренность…       Гарант доверия и мост — веревочный, но добротный — который будет связывать их друг с другом, пока все не закончится. Этот мост, разрушившись, потянет за собой все Токио. Все-все Токио потонет в крови и слезах, если вдруг этот мост разрушится до смерти Сенсея.       А такой расклад Изуку, ну, совсем не импонирует. Ему хочется веселья. Ему хочется свободы и жизни. Ему хочется, ох, сколько всего ему хочется!       Дутые губки и печальные глаза растворяются в прошлом. Тяжело вздохнув, Изуку выпрямляется и тихо, задумчиво постукивает зубами. Смотрит Белому питону все еще в глаза — вряд ли когда-нибудь начнет его бояться.       — Ладно-ладно, ты, милый, просто несносный ублюдок, но хорошо. Ты не мешаешь мне веселиться, я тебе — бездельничать. Работаем вместе.       Приходится согласиться, но лишь потому что тело начинает неумолимо тянуть в постель: ради продолжения вечера; а без осмотра спины с нарисованной змейкой Изуку уходить просто не собирается. Белый питон ловко переворачивает его руку и пожимает ее. Затем разворачивается.       Изуку притворяется, что после не прострелит ему ноги за подкинутую фразу:       — Послушная псинка Декаданс.       Вскинув руку, он скребет по боку непослушной змеи ноготками. Оставляет на его белесой коже красные, воспаленные полосы без капли жалости. Но с восхищенным вздохом — этого Изуку ничуть не стесняется.       Касаться ему откровенно страшно — не потому что укусит, а потому что слишком, сука, красиво, ох — и поэтому он лишь смотрит. Впитывает в себя узор глазами, чувствуя, как неосознанно хочет себе что-то такое же грозное, дикое, необузданное… На месте ликорисов камелии, и они слишком откровенно красивы. Белый питон на самом деле не белый: по всей длине туловища тут и там виднеются ярко-алые, почти кровавые чешуйки.       Под цвет его глаз.       Изуку нравится. Изуку нравится татуировка.       — Ты можешь коснуться, придурок. Она не кусается.       Белый питон берет новую сигарету. Изуку мучается от необъяснимого желания обратить на себя его внимание полностью. Ударить его или может вырвать сигарету, чтобы после потушить в собственном кулаке — это желание не объяснить. Никак его не объяснить. Никак не выскрести.       — Зато я кусаюсь, Каччан. Заткнись.       Изуку чувствует, как печет скулы — это неправильно. Чужое великолепие и чужая сила на самом деле поразительны. Малейшее послабление, и вот восхищение Изуку уже пробивает выстроенную им самим плотину: он поднимает руку.       Коснуться хочет, но это так страшно. Просто чрезвычайно пугающе. Опасно.       Белый питон уже вскидывает руку, видимо, желая сказать что-то слишком насмешливое и острое — но так и не говорит. Словно чувствует, что Изуку на грани. Изуку на самом краю.       А они слишком высоко. Если полетят головы, они все еще будут держаться за тела. Но тела не выдержат удара об асфальт.       Его рука все-таки ложится — на плечо. Изуку подается вперед всем телом так же, как двигался у мужчины на коленях, слаженно и сексуально. Приходится привстать на носочки, чтобы коснуться вначале губами, а после все же сомкнуть зубы на бледном, змеином загривке.       До крови. До треска горящей на затяге сигареты. До собственных пальцев Изуку, впечатывающихся в горячую плоть сильного плеча.       Изуку жмурится, но уже давным-давно не как котенок. Притворство осталось за дверьми того момента, где он перестал обидчиво дуть губки — теперь же все было настоящим. Натуральным.       Истинным.       И в его истинности не было предела его боли. Изуку забыл, какого это показывать ее. Изуку забыл, какого это ее преподносить. Забыл все это точно так же, как забыл, что такое страх.       И здесь Белый питон был с ним солидарен — он сжал окурок в пальцах так, что тот, пискнув, затих. А затем он схватился за пачку вновь. Он вновь прикурил. И вновь затянулся на одну пятую всей длины.       Изуку его не остановил, потому что его губы были багровыми, а глаза — зажмуренными до алых пятен под веками. У него ничего не было, но он хотел что-то иметь, пока весь окружающий мир имел его без передышки.       Для этого ли он ставил Белому питону метку? Именно. Это не было подписью в их контракте, который все равно полетит к чертям. И в этом не было патетики. Завтра с утра они проснутся в одной постели и все может полететь нахрен, но ни один из них не будет вспоминать этот момент с тоской.       Полчаса на балконе — бессменная каторга. И когда она закончится, все вернется на те круги своя, которые они любят больше собственных жизней. Которыми они дышат в затяг. И которыми объедаются досыта.       Разжав челюсти, Изуку отступает тут же. Утирает ладонью рот, поскальзываясь взглядом на багровых каплях, срывающихся Белому питону на спину прямо по бледной, восхитительно-нежной коже. Завтра у него там будет синяк. Ему будет неудобно спать еще несколько дней. И поворачивать голову будет неудобно тоже.       Изуку это не волнует. Он отступает и отворачивается так далеко/быстро, словно сбегает. Но почти тут же его настигает ответка. Не голос — касание. Самыми кончиками пальцев Белый питон ведет по самому длинному шраму.       Он обернулся тут же, но не из-за страха, что его ударят со спины, а потому что не хотел позволить Изуку сбежать. Сбегать тот и не собирался, по крайней мере из Токио. Однако, касание заставило его окаменеть.       Задержать дыхание.       И сжать руки в кулаки.       — Они такие старые… Сколько же тебе тогда было, мм? Восемь. Или девять. Он так хотел научить тебя, что за все нужно платить, а ты так и не научился. Какая жалость.       Изуку смотрит в стену ровно перед собой. Последней, кто касался его шрамов, была Очако, и то он запрещал ей это делать. Это происходило скорее случайно. Если бы она только посмела коснуться так, как сейчас касался Белый питон и как незаметно/случайно задевал до этого, в постели — Изуку залил бы ей в глотку серной кислоты.       Изуку смеялся бы над ней, умирающей.       Был ли Белый питон избранным? Ха-ха, нет. В конце он тоже умрет. Он умрет так же, как и все остальные, кого Изуку убил.       Но сейчас… Изуку не знает, что происходит сейчас. У него есть потребность во всем этом кабуки, которое таковым не является. Белый питон ему не лжет — Изуку чувствует себя особенным. Изуку чувствует себя оцененным по достоинству.       И вот в этом его потребность. В том, чтобы его уважали. И в том, чтобы им гордились. В чем потребность Белого питона Изуку не знает. Изуку не знает, почему с ним возятся. Изуку чувствует, как у него над ухом сгорает сигарета, пока горячие пальцы ведут по его иссеченному уродливыми шрамами позвоночнику.       Эта рука мягкая и обычная. Ей вряд ли можно довериться, но в нее можно верить — она не ударит. Не ударит со спины.       Вот что для Изуку важно. Вот что для него…       — Ты ведь лжешь всем вокруг, Каччан.       Изуку подается немного назад, прижимаясь лопаткой к голой горячей груди. Ему позволяют это движение, ему позволяют все, чего ему захочется. Сильная, властная рука не замирает, пораженно и гневно — просто продолжает двигаться.       Белый питон затягивается в самый последний раз, наверное, а затем тушит бычок об основание шеи Изуку. Сигарета прижигает неожиданно и больно. Глубоко. По коже рассыпаются искры, потому что мужчина не докурил ее до самого фильтра, как привык.       Изуку поджимает губы, и его ресницы вздрагивают, но он не моргает. В нижнем веке левого глаза собирается влага — Белый питон дал свой ответ.       Белый питон его пометил.       Это недальновидно и глупо: на многое надеяться; но Изуку не, и поэтому ему проще. Он не рассчитывает на безопасность и защиту. Он не рассчитывает на собственной жизни сохранность.       Мужчина тушит сигарету об основание его шеи, вышвыривает холодный бычок прочь, а затем подается ближе и целует в волосы. Не абьюз, потому что не больно. Не стокгольмский синдром, потому что нет привязанности.       «Сенсей больше не в праве» — вот, что говорит Белый питон и вдыхает глубоко-глубоко запах отельного шампуня для волос, которым с пару часов назад пользовался Изуку.       — Лгу…       И вот в чем он сознается: тихо-тихо, задевая губами кончик уха. У Изуку скатывается слеза, и он понимает, почему не ощущал страха все это время.       Слишком сильно к нему привык. Постоянный страх того, что не получится и не выйдет. Постоянный страх того, что он станет шлюхой Сенсея, без прав и без личности. Постоянный страх того, что пойдет по рукам, но не телом.       Помыслами.       Его внутренняя составляющая будет растоптана тяжелыми, грубыми ногами и изорвана сильными, жесткими руками. Постоянное насилие угробит его быстрее, чем случайные голодовки. Он не хочет однажды утром проснуться, и не увидеть себя в своих собственных глазах в зеркальном отражении.       И он боится этого. Изуку боится этого так сильно, что не боится больше ничего. Пули? Перестрелки? Чужая ненависть? Опасности? Нет-нет, страх потеряться прижился у него на груди.       Но не теперь.       Белый питон его пометил. Белый питон вытеснил страх и дурной змеей пригрелся у него на груди вместо.       И это совсем не больно. Внутри ничего не вздрагивает и не расцветает, но становится свободнее. Слеза делает подбородок и щеку влажными, а он послушным голосом шепчет:       — Лжешь.       И чувствует, как мужчина обнимает его одной рукой за талию. Больше в ту ночь он не курит. И от Изуку не отрывается.