big fucks small

      — Он придет за тобой, проклятый пидор! Ахахахахах, приде-ет! Он придет за тобой и засунет в твою тугую задницу так много тротила, что вначале порвется она, а после разорвет всего тебя, ублюдок! Он прикончит тебя, сукин ты сын!       Изуку крадется по улицам ночного Токио, словно вор. В его голове все еще отбиваются истеричные реплики Кая, но они вызывают лишь более широкую ухмылку — Изуку то и дело облизывается, собирая иллюзорный привкус чужой крови со своих губ, и сжимает руки в кулаки. Его перчатки поскрипывают почти не слышно — шум дождя отгораживает его повсеместной, грубой стеной от всего остального мира.       На коже его перчаток больше нет крови. Но правая его рука вздрагивает то и дело — только бы потянуть ее к губам, только бы вылизать эту безвкусную, животную кожу и разыскать еще хотя бы каплю чужой, солоноватой крови.       Такой сочной и сладкой.       Ему бы рассмеяться, загоготать в волю — в рюкзаке, за спиной, валяется Падпараджа, с легкостью выкраденная из того самого гостиничного номера, в котором Белый питон постоянно развлекался со своей швалью, и россыпь из десятка далеко немаленьких Черных опалов, которые ему безвозмездно/без согласия отдал левая рука Сенсея. Овальные, уже ограненные, они достались ему полностью бесплатно/бездарно. Как и это вульгарное удовольствие в виде убийства.       На лбу Кая Чисаки Изуку вырезал «змея». Катакана легла поверх его нежной, гладкой и медленно остывающей кожи просто идеально, и он еле-еле сдержался, чтобы не запечатлеть весь кровавый, жаркий вид на камеру. Оставаться было ни в коем случае нельзя — отзвонившись Твайсу и неощутимо намекнув на осуществленную им проделку, Изуку должен был бы бежать прочь со всех ног из чужих владений, теперь уже оставшихся без хозяина.       А все же через десяток минут после ухода Изуку вернулся. Вернулся, сфотографировал, на выходе пересекся с Твайсом. Тот был угрюм, напряжен, наставил на него дуло.       Изуку подошел к нему близко, словно и не видя столь явной угрозы, шепнул на ухо лишь пару слов — четких, не вопросительных — и сбежал. Бояться ему было нечего. Среди его людей случилось небольшое, но важное пополнение.       — Несколько недель и Сенсей падет. А ты станешь моим человеком.       Не прошло и пяти минут с момента, как Изуку окончательно покинул пентхаус Кая — уже отправил созданную картинку — восхитительную, просто чрезвычайно хорошенькую — Белому питону. И сверху приправил ее довольным, немного покрасневшим от смущения эмодзи.       Белый питон определенно точно был в ярости, потому что так и не ответил. Изуку вообще сомневался, что выданный ему телефон для их связи все еще был исправен.       Ведь Кай тоже был — сятей-гасира* Сенсея. Упс.       Быстро-быстро перебирая ногами, Изуку чуть ли не срывается на бег, настолько он торопится. Не то что поскорее убраться из-под нещадно льющегося с небес дождя — лишь ради того, чтобы ворваться к своей чудной леди, кинуться к ней на шею и засмеяться от счастья.       А затем запереться в одном из туалетов и дать волю рукам.       Ведь теперь у него есть все камни! Все-все камни у него есть теперь, а значит остается лишь ждать следующей крупной сделки Сенсея. Та ждать себя слишком уж долго заставит вряд ли. Она случится совсем скоро, и Изуку станет, наконец, свободным.       Изуку перережет глотки им всем, если только потребуется. Он отгрызет им уши, он снимет с них кожу, он выломает из их грудин ребра голыми руками, если только потребуется, но он освободится.       От Сенсея.       От Очако.       От Белого питона.       Детектив останется сладким о-тюгэном** для Изуку. Его придется приберечь напоследок. Но с ним по крайней мере еще можно будет немного порезвиться, в отличие от той же змеюки. Одного меткого выстрела будет достаточно.       И как бы хорош этот мужчина в постели не был, уж вряд ли у него и у мертвого встанет. Какая жалость.       Однако, Изуку из-за этого совершенно не отчаивается. У него остается Детектив, этот мерзкий, высоченный мужчина, который точно не даст ему скучать. С неделю или около того, пока не перестанет дышать окончательно.       Уже после, когда все завершится, а он сам, обеспеченный драгоценностями на несколько жизней вперед, освободится от любых оков, можно будет даже попробовать устроиться на работу. Или уехать заграницу и продолжить учебу. Или найти себе еще какое-нибудь крайне интересное занятие.       Эта мысль — о новом, «интересном» занятии — заставляет его то ли споткнуться, то ли поскользнуться на месте. В груди что-то дергается, вздрагивает, но Изуку лишь отмахивается, продолжая идти также быстро. Его задача все еще остается неизменной.       Его задача — их смерть.       Без оглядки на приятное — омерзительное — общение. Без оглядки на возбуждение, удовольствие, счастье и азарт. Без оглядки на свободу. Без оглядки просто.       Его тяжелые кроссовки на толстой подошве хлюпают по глубоким лужам, вокруг рассыпаются мокрые брызги, но им не по силам заставить Изуку замедлиться или остановиться вовсе. Волосы под накинутым на голову капюшоном уже полностью вымокли. Холодные, дразнящие капли стекают ему за ворот, скользят по позвонкам и покусывают лопатки. Дразнят шрам от бычка сигареты Белого питона.       Изуку не может отдышаться. Пытается-пытается, но все равно не может. Предвкушение и нервозность все никак не отпускают его — он вставил в чужое, бесполезное тело двадцать четыре лезвия. Они заполнили руки и ноги Кая, облепили его бока, словно жадные до крови пиявки, и впились в его щеки — как самые любящие жены.       Пришлось ли Изуку привязывать его? Пришлось ли вырубать его? Совсем нет. Банального анестетика и тройной дозы паралитика хватило, чтобы угомонить орущего засранца.       Но не хватило, чтобы заткнуть его гадкий рот.       Медленно истекающее кровью тело выглядело красиво. И хотя число несло в себе далеко не радужный посыл — ох, Сенсей будет в ярости, когда только узнает, что лезвий двадцать четыре и что они буквально кричат ему о «двойной смерти» прямо в лицо — вся картина выглядела восхитительно. Эти переливающиеся, острые пластинки, конечно же, не могли убить Кая, но если бы Изуку еще хотел его убивать… Хотел. Медленно. Надрывно. Жадно.       Его кровь, вытекающая и собирающаяся лужицами на полу, по контуру крепкого, взрослого тела, была для Изуку благодатью. Момо совсем случайно — упс — погибла лишь пару дней назад, но он уже чувствовал, что ему мало. Ему голодно. Ему хочется больше и совсем не хочется останавливаться.       Ему хочется к Белому питону.       Но ведь тот не придет сам, нет-нет, он не придет сам ни в коем случае. Он не заявится — хотя и обещал, обещал ведь и чего стоит его слово после этого, а?! Нет-нет, он не придет. Он не встанет поперек горла. Опять подошлет кого-нибудь еще более бездарного, чем даже он сам, но разве же это развлечение? Лишь насмешка. Насмешка, которая Изуку совсем не по душе.       Для этого ли он вырезал «змею» на теле, в которое впились двадцать четыре лезвия? Ох, именно. Белый питон взбесился уже, прямо сейчас, но взбесится лишь сильнее, когда Сенсей пошлет ему весточку: этот старикан точно решит, что убийство — дело рук Белого питона.       И да начнется война!       От одной мысли о ней — эта гордая, надменная, но столько вульгарная дама, Изуку преклоняется перед ней, просто-напросто — ему хочется застонать в голос и стиснуть бедра крепче. Потому что голодно/жадно/требовательно. Ему хочется видеть, как у Белого питона загорятся глаза и как он начнет убивать.       Всех.       Без разбора.       Его волосы покроются кровью, а глаза точно-точно загорятся.       И больше не потухнут.       Когда все закончится, Изуку его оседлает. Возможно, даже поцелует. Потому что это будет того стоить — всего.       Дом Мины неожиданно выскакивает из-за угла, ставя его перед фактом того, что идти осталось совсем немного. Изуку почти готов сорваться на бег и почти готов кончить — еще с того момента, когда дикий, теряющий остатки разума взгляд Кая был брошен на него в последний раз. Ох, этот мужчина ведь был так хорош.       А Изуку был тоже — немного взрослее, чем был в самом начале, с пару месяцев назад. Ему больше не нужно было прятаться за пеленой ненависти, за презрением или отвращением ради того, чтобы контролировать собственные поступки. Он больше не мог вынырнуть на поверхность из этого океана наслаждения и восхищения — это было именно тем, что ему требовалось.       Он совсем потерялся тут, между двух огней — Белый питон и Детектив. Детектив и Белый питон.       Уже даже Сенсея существование потеряло всякий смысл, потому что он был слаб. Он был мал. А у Изуку была целая армия из двух гребанных бойцовских псов. Они были почти его, оставалось лишь совсем немножко, совсем чуть-чуть… Его стояк упирался в ширинку до боли на поверхности влажной, чувствительной головки, когда он всем телом кинулся на знакомую дверь. Он вскинул руки, начал молотить по поверхности кулаками. Вся его одежда уже была мокрой, а он весь — был на грани.       Еще с того момент, как Кай умер прямо на его глазах. Изуку ведь убил его. Да-да, Изуку ведь убил его — еще тремя дозами паралитика, введенными внутримышечно, прямо в его грязное сердце. И оно остановилось. Оно остановилось, потому что Кай был бойцом, но не был умником, а его тупой босс был и того большим придурком.       Сенсей думал, что именно он заправляет Токио.       Сенсей думал, что именно он дергает за ниточки.       Твайс опустил оружие и спрятал в кобуру, услышав слова Изуку.       Он не был глуп. И знал, когда нужно отступать, а когда биться дальше. Как и всегда, в этот раз он выбрал биться дальше — вряд ли собираясь мучиться угрызениями совести, отпустил виновника и убийцу с легкостью.       И вот Изуку уже ломился в чужую, родную дверь и понимал, что если сейчас же не передернет в туалете, окончательно испортит свои любимые, зауженные джинсы. Еще Изуку знал номер Белого питона. Тот самый, самый настоящий и самый небезопасный для звонков номер.       Изуку собирался набрать его. Ох, да, Изуку собирался набрать его, потому что никогда не отличался послушанием — что же ты делаешь, крошка-Изуку, ты змееуст, но знай меру баловству, знай меру — и полноценной последовательностью. Чувства в нем бурлили, ставили все с ног на голову и баюкали его в своих нежных руках — он просто делал то, что хотел.       Сейчас Изуку хотел набрать его и слушать, как этот ублюдок орет на него, пока он сам пережимает основание члена, задыхается, давится хрипами. Это остро, нагло и слишком дерзко, но по-другому было бы скучно.       По-другому нельзя. Невозможно. Пусть Сенсей и дальше думает, что он тут самый главный и самый важный, а Изуку и дальше будет делать то, что делает.       Убивать его людей.       Взрывать его склады.       Сталкивать его лбами с Белым питоном.       И передергивать в чужом туалете без возможности сделать вдох или кончить раньше времени.       — Черт тебя дери, какого хрена, пацан?!       Мина распахивает дверь и кривится недовольно. Изуку предупредил ее еще с утра о том, что зайдет, но, похоже, нужно было предупредить и о том, в каком состоянии он будет. Как будет грохотать вваливаясь внутри. Как будет впихивать ей в руки рюкзак. Как будет стаскивать одежду и обувь на ходу.       И как не будет смотреть на ее бедра.       — У меня для тебя гребанная Падпараджа, прикинь? Еще Черные опалы, можешь забрать один себе. Пусть будет платой за мой визит и мою дрочку у тебя в туалете. Объясню все, когда выйду, крошка! Прости!       Даже не оборачиваясь, Изуку вскидывает руку, машет пару раз в ответ на яростно захлопнутую входную дверь и кое-как вбегает на этаж выше по лестнице. У него дрожат ноги, руки не слушаются — такого не было слишком давно.       И как же он, блять, соскучился. Истосковался.       Стащив с себя все, кроме разве что белья, он выхватывает из джинсов мобильник, отшвыривает их на пол и набирает непослушными пальцами номер. Вваливается в ванную с грохотом и топотом, номером дважды ошибается, матерится — это не он, это не его привычка, это не его поведение — но только ухмыляется грязнее и шире.       Спячка длилась слишком долго. И, наконец, закончилась.       После того как он выйдет, Мина сделает ему апельсиновый сок, предложит несколько вариантов декоративных камней, которыми можно было бы заменить Падпараджу и черные опалы, а затем с укором глянет на его расслабленность и довольное выражение лица. Она, возможно, скажет, что он, Изуку, начинает вязнуть в этом все крепче, но будто бы он ее послушает.       Или послушается.       Нет-нет. Конечно же, нет. В следующий раз, когда они встретятся с Белым питоном, тот сам придет за Изуку — и пусть только посмеет слать кого-то таким мерзким жестом.       «Я все еще не думаю, что ты мне реально нужен» — вот что услышал Изуку во второй раз несколько дней назад, когда только понял, что это какая-то сука Момо наставила на него холодное дуло. У нее было сучье лицо, сучий голос и сучья вагина между ног. Изуку не имел ничего против женщин, он любил женщин, мужчин, людей, но Белый питон послал ее, именно ее, чтобы от Изуку отделаться. Так же, как когда-то давно посылал к нему и Эйджиро.       Если мужчина и захочет, в следующий раз уже никого не пошлет. Потому что Изуку уже подкинул ему проблем с Сенсеем — да-да, все было ради этого, вейся кольцами змейка и исходи ярость, крошка-Изуку возьмет все, что ему полагается, и ему полагаешься именно ты — и потому что прямо сейчас он валится задницей на крышку унитаза, прижимает телефон к уху и шепчет:       — Милый… Боюсь, мне тут нужна твоя помощь…       Как только Белый питон снимает трубку, Изуку шепчет ему это и задушено, гортанно стонет, обнимая пальцами член. Ему становится настолько хорошо, что почти больно, но оказывается бывает и лучше — по ту сторону Белый питон чем-то давится.       Изуку верит, что это виски. Что оно пошло носом и обожгло змее всю слизистую. Что оно заляпало ему белую рубашку.       И что это не отстирывается. Что оно никогда не отстирается так же, как Изуку никогда не выберется из этого собачьего логова. Он уже чует, что его затянуло — затягивает все жестче с каждым мгновением.       Выбираться ему совершенно не хочется. Ему хочется только крови, хорошего секса и азарта. Но разве же это — то, что нужно, чтобы отомстить за смерть отца, матери и всю свою исковерканную жизнь этим мерзким якудза? Но разве же это… Он стонет надсадно прямо в трубку, и по ту сторону змея давится вновь.       Только в этот раз воздухом.       Изуку знает, что он — засранец. А еще знает, где именно сейчас мужчина находит. Рядом с ним или может напротив — не важно, какого их положение. Важно, что Детектив рядом. Они оба максимум за метр друг от друга.       А большего Изуку и не нужно.       — Блять, Декаданс, какого хера! Если это какая-то гребанная шутка…       Его голос горячий и бескомпромиссный. Прошло лишь с неделю, кажется, но Изуку уже соскучился — как же он его ненавидит. Этого упертого, тупого придурка, которому обязательно нужно сказать, что делать, потому что сам он не догадывается.       — Ну же, Каччан, я тоже скучал! Вот звоню узнать, как вы там? Поставь на громкую связь, я хочу, чтобы Детектив слышал все. Ну же, будь паинькой, милый.       Сжимая зубы и пытаясь не обкончаться раньше времени, Изуку словно издевается сам над собой — что рычанием, неуступчивым и грубым, змеиным, что пальцами, ласкающими влажную головку без жалости. И он мог бы притвориться, что раньше такого не было, что он ненавидит резкие движения, что он ненавидит быстрый, грубый секс… Да.       Но у всего есть исключения. И жесткая дрочка лишь одно из них. Всегда будет одним из них.       В самый первый раз его накрыло еще после смерти матери. Кровь на собственных руках и удивительное освобождение — план родился намного позже, но она стала удивительной его ступенькой. Изуку любил по ним не только шагать; еще любил их перешагивать.       После была Очако, но только когда издохла — это произошло действительно случайно, бесконтрольно. Он просто толкнул ее в плечи, крича что-то в лицо, а она — невинная, глупая и знающая слишком уж много — просто запнулась о собственную скульптурно-красивую ножку, упала/рухнула/полетела. Отзвук ее затылка, впившегося в край тяжелого дубового стола и так на нем и повисшего, не преследовал Изуку долго.       Он кончил за пару минут.       И лгать себе было бесполезно — это жило внутри него всегда. Больная, жадная страсть до подъема по «карьерной» лестнице и голодное желание перешагивать. Перепрыгивать. Перескакивать.       Через ненужных людей.       Заливисто рассмеявшись в ответ на утробный, гневный мат, которым Белый питон, кажется, пытается его напугать, Изуку срывается на стон как раз на том самом щелчке — его переключают на громкую связь. Голос отдается эхом у него же самого в ушах, приходится сдавить основание члена, чтобы спасти себя.       Себя и двух придурков, сидящих по ту сторону.       — Хорошо проводишь время, Изуку?       Его голос звучит близко и жарко. Ново. Холодно-страстно. Властно. Восхитительно — нет, нет-нет-нет, нельзя поддаваться, они же отвратительные, ужасные, мерзкие, Изуку-Изуку, что ты делаешь, держи себя в руках — и опасно. Изуку буквально слышит, как Детектив склоняет ближе к телефону, как он опирается руками о стол… И его выгибает. Кожа ягодиц неприятно липнет в крышке унитаза, бачок врезается под лопатками почти до боли, но это не ощущается столь важным.       Задыхаясь, Изуку смеется. Некрасиво, сорвано и совсем сумасшедше.       — Теперь намного лучше, Де-тек-тив. Как у вас дела, мм? У меня все просто прекрасно, знаете? Я полчаса назад убил еще одного из помощников Сенсея, Детектив. Он был совсем плохим мальчиком, ха-ха-х. Вы после можете спросить Каччана, он вам все-все расскажет, правда, милый?       Облизав пересохший рот, Изуку сдает себя с потрохами, но лишь выкладывает на стол пару новых карт. И предлагает Детективу отбиться. По крайней мере попытаться.       Еще Изуку шумно, быстро дышит, но все равно прислушивается. По ту сторону нет никакого шума, гомона и звука чужих голосов вообще — похоже, Белый питон не пожалел денег и снял для них в ресторане отдельную комнату. Без камер, без прослушки, без…лишних людей.       Тихо фыркнув, он прижимает телефон к плечу крепче, вдыхает глубже. Скорее всего ублюдок назначил встречу в Гинза — достаточно дорогущем и шикарном районе, чтобы Изуку мог и дальше не ненавидеть этого мерзкого Белого питона — а значит прямо сейчас они не столь далеко от самого Изуку, находящегося в верхней, восточной точке Минато.       Такая интересная, жадная мысль — о том, насколько он близко к ним обоим в таком состоянии — заставляет его широко ухмыльнуться и тут же закусить нижнюю губу — впору начинать бояться гнева Белого питона, но все-таки нет. У Изуку в паху разве что все только сводит от возбуждения, когда он слышит яростный рев по ту сторону.       — Я тебя голыми руками придушу, если только встречу, сука ты такая, за эту твою выходку! Думаешь, это все игры?! Где ты находишься, Декаданс?! Где ты, блять… Отдай телефон, ублюдок! Отдай мне…       Белый питон орет на него не своим голосом, но не успевает перечислить и половины всех своих угроз — его голос начинает удаляться. Похоже, телефон себе забирает Детектив, и Изуку убеждается в этом уже через секунду. Его тело заходится трепетной дрожью, бедра вздрагивают, и ему еле-еле удается удержать себя от возможности оргазма.       Патлатый ублюдок точно нарочно делает свой голос таким мягким, почти бархатным.       — Изуку… Боюсь, нам с тобой предстоит серьезный разговор. Ты звонишь на номер одного из боссов якудза, хотя слезно убеждал меня, что к ним не причастен, а еще только что признался в убийстве. Согласно сто девяносто девятой статье за это могут казнить, ты же знаешь?       — Ох, Детектив, только давайте без перечисления всего уголовного кодекса. Боюсь, я могу кончить раньше времени.       Изуку коротко, игриво смеется и осторожно, медленно поглаживает себя, стараясь не сдавливать и не нежничать слишком сильно. Каждая из крайностей может в одинаковой степени подвести его к оргазму, но для этого еще немного рано. Ему нужна еще минута или хотя бы две. Хотя бы чуть-чуть.       — Боюсь, при следующей встрече мне придется арестовать тебя и…       Изуку слышит, как Детектив откашливается, прочищает горло и шуршит чем-то совсем рядом — похоже, поправляет слишком тугой галстук — и от этого у него закатываются глаза. Белый питон, как бы не орал до этого, неожиданно тих и послушен.       У Изуку как раз есть для него задание. Очень и очень хорошее задание. Увлекательное. Приятное. И красивое.       В том, что мужчина не откажется его выполнять и прекрасно справиться, Изуку не сомневается.       — Ох, но это вряд ли у вас получится, ведь, когда мы встретимся вновь, мы с Каччаном вас выебем, Детектив. Прямо сейчас у меня нет возможности к нему присоединиться, но он справится и сам. Трахнешь Детектива для меня, милый?       Нарочно под конец повысив голос, Изуку прикрывает глаза окончательно и шумно сглатывает. Его сердце надрывается в его груди, а член уже почти ноет — простых прикосновений недостаточно. Нужно полнее, жестче, быстрее. Все, чего Изуку ждет — ответ Белого питона.       И он его получает. Несколько мгновений спустя, после того, как Детектив коротко выдыхает прямо в микрофон, Белый питон насмешливо и спокойно возвращает Изуку его ответ. Он словно бы ждал этого все то время, что сидел там с Детективом. В одном на двоих замкнутом пространстве. С одним на двоих воздухом — неразбавленной смесью ненависти и обожания.       Теперь уже не удивляло от чего его ярость спустилась воздушным шариком. Вектор внимания изначально был направлен в другое место. Детективу прямо в глаза. На губы. Кадык вновь и вновь дрожащий под кожей — так много слюны, Детектив, неужели вы голодны, не хотите сразу десерта — и суматошные нервные руки, во всю пытающиеся свою нервозность скрыть.       Этот мужской сильный бархатный голос, который он слышал в трубке, был лишь прикрытием, и Изуку знал об этом. Лишь с предвкушением ждал появления другого голоса.       Белый питон себя долго ждать не заставил.       — Естественно, Декаданс.       Понимание, что так просто мужчина выпустит Детектива из комнаты теперь вряд ли, заставляет Изуку застонать и зажмуриться, но прежде он отключается. Давит непослушным пальцем на кнопку уменьшения громкости и, получив в ответ вибрацию, кидает его в сторону ванны.       С глухим стуком аппарат падает в ванну, а Изуку, наконец, срывается. Он водит рукой быстро и грубо по влажной коже, давит пальцем под головкой и то и дело забирается самым кончиком под крайнюю плоть. Его хрипы сливаются с негромким механическим обратным отчетом, пальцы на ногах поджимаются — Изуку верит, что где-то там Белый питон точно вобьет Детектива в стену, потому что раз уж это есть в его голове, значит должно быть и в реальности.       Потому что ему так хочется.       Именно с этой верой он и кончает почти одновременно с глухим маленьким взрывом собственного телефона и заливает свой кулак липким семенем. Его лоб влажный, дыхание неровное и быстрое, но на губах все еще широкая, нагло-расслабленная — ублюдская — ухмылка.       Все идет так, как Изуку и задумывал.