big fucks small

      — Интуиция — искусство чтения пустых страниц, Изуку. Тебе повезло, у тебя она очень развита.       Очако любила повторять это не часто, не редко, но временами. А Изуку любил таскать ее иностранные книжные томики и всматриваться в заковыристые строчки, хотя и никогда не понимал ни единого слова. Еще: никогда не опускался до того, чтобы называть собственное чутье — интуицией.       И сейчас у него в шкафу — где-то там, в самом-самом низу запыленного главного отделения, если и вовсе не под одной из ножек — точно валяет томик польской литературы и несколько книг русских авторов. Достоевский, Вишневский, Гоголь… Изуку не знает этих людей и уже давно забыл названия, которые Очако ему переводила.       Изуку уже давно забыл, как лаконично звучит ее голос. Как он вообще звучит.       Неторопливо переступая по улице, он чувствует, как внутри дергаются одновременно две нити: ответвление бронхов в правом легком вздрагивает — дежавю; и аорта задыхается — чутье. Но все же он не оборачивается и виду не подает. Путь по Мегуро, с занятий в университете, которым идет Изуку сейчас — один из ста двенадцати вариаций с различными километровыми и временными показателями.       Разные ветки метро. Разные подворотни. Остановки у разных магазинов. Проход через разные торговые центры. Все камеры, словно жирные, очевидные пятна кровавой краски на белой стене, цепляются его зорким глазом, но за него самого не цепляются никогда. Маска привычно скрывает половину лица, обновленный, яркий цвет волос скрадывает натянутый капюшон толстовки.       Ведь кто такой Изуку? А нет его, не существует в Токийской плоскости. Затерялся среди почти четырнадцати миллионов и пропал.       Один декаданс от него и остался.       Изначально путей было больше, но в голове держать их было слишком уж сложно да и лениво впрочем — почти сразу Изуку оставил себе лишь самые важные и примечательные. На тринадцатом — чайная лавка с самым вкусным гёкуро во всей округе; на семьдесят девятом — целый развлекательный комплекс с кучей игровых автоматов; на пятьдесят четвертом — книжная лавка с дешевыми, старыми томиками.       Уже седьмой, кажется, день подряд Изуку ходит одним и тем же путем номер восемь. Ходит, даже не пряча глаза за козырьком пресловутой кепки. Вновь и вновь минует вход на ближайшую и безопаснейшую — что же ты делаешь, крошка-Изуку, береги голову, твою бедную/бренную — для него станцию Оокаяма. О собственной тупости говорить с самим же собой ему совсем не хочется, а вот о собственном уме он поговорить и рад был бы. Да время неудобное. Неуютное. Неправильное.       Он вздыхает так странно — в последние три дня это стало уже нормой. Тело и хотело бы сохранить все те беспардонные прикосновения Белого питона, но время беспощадно со всем и всеми: постепенно они забываются. Который раз подряд возвращаясь домой, Изуку раздевается и смотрит в зеркало.       Затем медленно снимает пластырь с основания шеи сзади.       Ожог подживает медленно, нехотя… И Изуку не может сказать, что ему это не нравится. Теперь он, как-никак, меченый. Ощущается это откровенно восхитительно.       Возможно, именно в этом вся его проблема — привязываться до востребования. Изначальный план все еще внутри. Он свился упрямой, ядовитой змеей и просто ждет своего часа. Пока этот час не пришел, Изуку себя даже отговаривать не станет: будет и дальше вздыхать по Белому питону, будет и дальше думать, как тот его касался.       Как было с материнскими ласково-нежными прикосновениями — не повторится, но почему бы ему не развлечь себя пережитками и не поиграть в импортозамещение. После матери для этого была выбрана Очако… Теперь этот мужчинка. Старикашка. Несносный. Впереди ждет еще один — замкнутая, таинственно-детективная шкатулка Пандоры.       Ох, как же хочется его открыть. Выпотрошить. Раскурочить. Да высушить и рядом с хрустящей шкуркой Белого питона оставить.       Произведение искусства.       Идя почти прогулочным шагом, по улице, Изуку уходит все дальше от университета. Само слово — бабское, нытное, мерзкое — «ин-ту-и-ци-я» для него оскорбление, и мириться с ним он не будет. Вместо этого использует «чуйка».       «Чутье».       «Инстинкт».       Изуку нравится ассоциировать себя с диким животным, потому что ему не нравятся границы. Ему не нравятся рамки. Он ими в детстве пресытился. Теперь уже понять много легче: если бы мать не ратовала за его содержание, Сенсей не приходил бы. Не опекал бы так сильно. Не заставлял бы надрачивать ему. И не пытался бы облапывать Изуку сам.       Только вот пытался ли? Вряд ли можно назвать однообразные, удачные и успешные действия попытками, если они повторяются из раза в раз. Снова. И снова. И снова.       Мерзко. А что поделать.       Ничего. Нечего.       Ситуация, ну, слишком уж двоякая, однако, никакой жалости нет до сих пор: без матери было сложнее, но с матерью было горше. Засыпать и просыпаться с зудящим внутри знанием, что в какой-то момент тебя окончательно продадут, что тебя отдадут/выкинут/выплюнут, потому что твой отец просто не умеет брать ответственность за собственный хер и то, что получается после того, как он пихает его, куда не следует… Это просто отвратительно, по-другому не скажешь. И Изуку тут не злобный гений и не какой-то маньяк, честно. Он не раз пытался разговаривать с матерью и ее агрессивными нападками, пытался обсуждать это, пытался объясняться и объяснять.       Он ведь все прекрасно понимал — он был чутким/чудным крошкой-Изуку, честно-честно — и, не имея возможности взрастить в себе силу физическую, взращивал ум.       А все равно от матери по лицу получал — одним лишь взглядом нелюбящих, озлобленных глаз. Слышал снова и снова одно и то же. Что нужно быть милым. Покладистым. Нежным. Сексуальным. Главное — безмолвно-глупым.       Сердился ли на нее Изуку? Совсем нет, просто в какой-то момент очень уж устал от этого. Умирать самому не хотелось — внутри все еще пригревалась змейкой юркой надежда найти кого-нибудь подстать Белому питону, чтобы и весело, и приятно, и с пониманием, и с азартом, на самом острие ножа — а мать свое уже вроде и отжила.       Изуку не стал ее судьей — на это прав у него не было. Но палачом стать не отказался. И до сих пор не жалел.       Скорее даже не так — до сих пор любил и вспоминал о ней с неким теплым, не свойственным ему чувством. Его мать была хорошей женщиной. Благодатной. В свое время она сделала все, что могла ради его защиты, ведь не будь заключен этот позорный — обменный, ну правда, она ведь согласилась его, словно вещь, отдать — договор, Сенсей бы требовал с них деньги, выплачивать они бы не успевали, даже не доедая, и в итоге Изуку все равно у него оказался бы.       Среди властных людей всегда был спрос на узкозадых мальчиков.       Но все-таки его мать была истинно умной женщиной. Договор с Сенсеем был заключен, а Изуку получил то, что принадлежало ему по праву — отсрочку. До конца университета — хотя, казалось бы, зачем шлюхе образование, но его мать настояла, бесстрашная — он был неприкосновенен со своей свободой и своей жизнью. Благодаря этому в детстве у Изуку были самые дорогие и крутые игрушки, а сейчас — самые уродливые и гадкие шрамы.       Даже частые попытки утешения обеими и единственными лучшими женщинами в его жизни его так и не смогли успокоить. Шрамы украшают мужчину? Ничто не украшает мужчину лучше острого ума и храбрости.       Ничто не украшает шрамы Изуку лучше Белого питона прижигающего их сигаретой — от мысли об этом все еще словно мороз пробегает по коже, а после в паху все жаром окатывает. Изуку никогда и подумать не мог, что дойдет до такого. Что до такого докатится.       Но ведь дошел. Докатился.       На середине частной скоростной дороги — уже проплатив все, и тачку, и пропуск — врезался на всех двух сотнях в Белого питона, прямо в центре стоящего. Руки в стороны раскинувшего. И ноги широко так расставившего.       Никто ведь теперь не оплатит Изуку страховую и лечение — его машинка кубарем полетела вдоль дороги, задев чужое, несгибаемое/нерушимое тело, но о него лишь ударившись.       А все-таки Изуку доволен. И довольство его глубокое. Глубинное. Ловушка его — расставлена.       Все-все его ловушки.       Не редко, не часто, Очако повторяла ему, что интуиция — искусство чтения пустых страниц, а Изуку терпеть ее не мог на самом деле. Потому что интуиции у него не было. Было чутье и была чуйка. Был нюх, как у охотничьего, дикого пса.       Сворачивая в неотмеченную на мысленном плане пути подворотню, он доверяется чуйке и доверяет себе. Еще помнит — Белый питон удивительное чудо современного преступного мира Японии.       Потому что всю чертову ночь голый негодник-Изуку проспал поверх его туши звездочкой и грудью к груди, а с утра ни единой жалобы не услышал о том, что слишком тяжелый или что слишком заебал. Кроме того был даже завтраком накормлен. Надо же.       Сидеть и уплетать варенный рис с тамаго-яки и натто*, смотря, как Белый питон сварливо критикует утренние мировые новости и не перестает удивляться, хрена ли Изуку так много жрет — лучшее утро из всех, что у Изуку когда-либо было. Еще лучше оно становится лишь после того, как мужчина упорно притворяется, не подавившимся, услышав подкинутый для него в воздух ответ:       — Я просто вместительный, Каччан.       Изуку забывает, что обычно после плотных завтраков его тошнит — и не просто тошнит, он натурально бежит блевать, это уже рефлекс обычно, но не в этот раз, после прошедшей ночи ему нужно много сил и в нем слишком много положительной энергии, Изуку буквально искрит — а еще забывает о том, что дома его ждет Очако и скорее всего ссора. Перед глазами больше не стоят собственные пустые, безликие стены. Все, о чем он думает в то утро — какая все же красивая у этой мерзкой змеи татуировка на шкуре.       Зайдя в подворотню, Изуку проходит в глубь и стягивает вначале маску с одного уха, а после и рюкзак. Его театральным способностям завидует, даже он сам, но сейчас времени для зависти нет. Есть время для того, чтобы вытащить USP Expert и прикрутить глушитель — после разборки с Курогири, Изуку все-таки решил новую, одолженную игрушку не выбрасывать, а присвоить себе и докупить — не валяться же такой вещице в едином количестве.       Поэтому теперь дома лежал еще один. Прямиком рядом с его крошкой-Береттой. Для нее, конечно, тоже можно было глушитель подыскать — Тсукуйоми ему так и предлагал, на самом деле, а Изуку его предложение не принял — но чем больше разномастного оружия, тем меньше таких, как эта очередная скотина точно подосланная змеей засранистой.       — Где же… Черт, где же этот мобильник!..       В магазине восемнадцать патронов, и Изуку не отстрелял за сегодня ни одного, но, видимо, хорошая половина дня только начинается. И не то чтобы он не хотел этого. Не то чтобы он случайно и так глупо ходил одним и тем же путем уже неделю.       Изуку хотел быть пойманным. Изуку жаждал этого — не так сильно, как бойни между Белым питоном и Сенсеем, но тем не менее. Еще больше, чем именно быть пойманным, загнанным в ловушку, Изуку жаждал лишь знать, кто же будет следующим.       Кого еще Белый питон подошлет. И кем еще пожертвует.       — Разворачивайся медленно, Декаданс. Ты у меня на мушке.       Голос женский, уверенный и довольно суковатый, а вот перезаряд — до трагичного медленный. Что ж. Возможно, она и красива, но она — жертва. В других ситуациях может и нет, в других ситуациях она — львица, она кромсает людей без жалости и сочувствия, она карьеристка, она будет работать ради собственной выгоды.       Но все это — в других ситуациях.       Сейчас же Изуку слышит перезаряд, и он — почти детский. Не пугливый, но внутренне напуганный. Многих девушек он видел и встречал за последние года — взять хотя бы Мину, ох, Мина-Мина, прекрасная девочка, она приставила ему чисто техасскую дедовскую двухстволку к виску, стоило только Изуку прокрасться к ней в мастерскую, в подвальчик — но стоящая у него за спиной: милашка из бухгалтерии с острым язычком и острыми каблучками.       Какой бы ни была, но именно не такая, как хотя бы Мина. Потому что нет в ней жесткости. Потому что нет в ней этой… Этой… Этой нотки…       — У тебя пять секунд и одно предложение на оправдание. После я размажу твои мозги по во-он той стене.       Мина сказала ему это, подгрызая яблоко, держа двустволку одной рукой и стоя рядом с ним в настолько коротких шортах, что Изуку стало понятно мгновенно, отчего Эйджиро так привязался к ней. Она его не боялась — она, казалось, вообще ничего не боялась — но точно не потому что полировала пальчиками и не только член якудзы.       Она не боялась его, потому что родилась изначально для мира, в котором существовала нынче. И она обрабатывала камушки в ужасных, просто неимоверно страшных окулярах, она управлялась с такими инструментами, которые Изуку даже в руки брать никогда не думал, но она была красивее многих из тех, кого Изуку видел. Еще у нее было восхитительно-ограненное чувство юмора в моменты, когда она отдыхала и крутилась на своей скрипучей табуретке перед рабочим столом, болтая голыми ногами.       И Изуку все еще не знал откуда у нее столько денег, чтобы зимой отапливать все три этажа маленького, неприметного, двухэтажного домика, но никогда не спрашивал: ее зубки были ровными, а улыбка — искренней. Еще она любила поить его свежевыжатым соком.       Иногда Изуку начинало казаться, что он готов отдавать ей деньги просто так, только бы она была, существовала и носила свои страшные окуляры для работы с драгоценностями и дальше. Чтобы она делала это всегда.       Та, что стоит у него за спиной — не такая и такой никогда не будет. У нее в грудине дырочка, и она ковыряет ее незаметно, ночами и ноготками своими наращенными. Она все еще верит, что сможет выйти из этого, и отказывается от своих демонов.       Долго Изуку не гадает — приседает резко, вскидывает руку назад и, вместе с тем обернувшись броско, стреляет ей в голень. Ее пушка вылетает прочь, девушка падает и оказывается лишь сукой. Обычной, непримечательной… Болезненные слезы собираются в лунках ее глаз, но она рычит, она сопротивляется.       Смешная.       Изуку выпрямляется, отступает на пару шагов и поднимает ее пистолет. Примеряется по весу, рассматривает. Момо пытается подняться, и это именно она. Солнце еще не садится, вечер слишком ранний и свет залетает в подворотню в достаточном количестве.       А Изуку знает в лицо ту суку, которую Белый питон трахает без жалости и тягает за патлы. Вот же уродина, только посмотрите.       — Нет-нет, тебе лучше не двигаться, дорогая. Ты же не хочешь лишиться второй ноги, да? Давай-ка вначале немного поболтаем, как думаешь? Мне нужно многое у тебя спросить, да-да, точно. Это Каччан тебя подослал, ведь так?       Заметив метку выдавленную на рукояти, Изуку тут же отступает к мусорному баку и уже думает скинуть туда пушку, но вместо этого лишь усмехается шире. И прячет свою за пояс спереди, решая воспользоваться чужим магазином да чужими пулями. Что толку свои тратить, ведь эта особа — даже не Белый питон. Уж на него Изуку был бы неимоверно рад потратить хоть всю обойму.       Но не на нее. По крайней мере не так сразу. Нужно вначале узнать друг друга получше.       Приноравливаясь к ручке, он перебрасывает пистолет из руки в руку, жалеет, что перчатки закрытые и у него нет возможности похвастаться своими идеальными, черными ноготочками и скрипит кожей перчаток — следов не останется. Следов не остается никогда. И, возможно, из-за этого Детективу не удается так сладко, мирно спать по ночам, но кто Изуку такой, чтобы заботится о его сне? Пока что никто.       Лишь пока что.       Все-таки разобравшись в какую руку взять оружие, Изуку присаживается на корточки и обыденным жестом заводит руки за спину. Прямо перед ним девушка необыкновенной красоты, которой уже давненько за тридцать — живой она от него не уйдет. В то же время за его спиной пистолет — Изуку издевательски и неожиданно слишком долго откашливается, пряча звук пустеющего магазина.       Половина пуль сыпется ему в задний карман — уличный шум залетающий в подворотню ехидно помогает ему скрыть лишние звуки — пока вторая перекатывается в ладони. Момо не выглядит так, словно чует подвох или слышит его. А он усмехается на уголок губ, прекрасно зная, что эта крошка здесь лишь потому что надоела Белому питону. Лишь потому что Белый питон ею пресытился.       А еще потому что их грызня является хорошим таким предложением — оябун без сайко-комон никак существовать не может, но, когда Момо умрет, ее место будет свободно. И Белый питон тоже будет.       Беззащитен.       Для Изуку этот выбор — карт-бланш. Он может убить Белого питона с легкостью или же он может повеселиться: вначале занять свое место к нему впритык и убить лишь после. Но для начала ему надо бы разобраться со своими собственными делами. Если точнее, ему нужно найти эту гребанную Падпараджу.       — Ты так зацепил его. Я приятно удивлена, Декаданс. Но и тебе недолго осталось, знаешь. Как только все кончится…       Она начинает без предисловий, но со слишком большой толщей воды во рту — Изуку накидывает ей очко за отсутствие патетики и следом снимает десять, потому что ему становится банально скучно. Если бы он хотел посетить Кабуки или Но, снова пришел бы к Белому питону в клуб, но он ведь вообще никуда идти не хотел.       А она взяла да пришла за ним. Сучка.       Коротко фыркнув, Изуку все-таки благородно накидывает еще два очка назад — за то, что смогла затянуть Белого питона в свои жестокие постельные игры и даже не подавилась. Не то чтобы эти очки или еще несколько помогут ей остаться в живых — независимо от отрицательного или положительного их количества — когда он решит ее убить, но так ему хотя бы будет с ней чуть менее скучно.       Да-да, пока она будет существовать рядом, он будет играть в эту интересную игру внутри своей головы, ведь никакого иного выхода и нет. Какая жалость.       — Завались. Мне это не интересно. Падпараджа же у тебя, да, дорогая? А я ведь так долго маялся, сомневался, думал… Куда же он подевал своего сайко-комон? Куда же… Куда же.       Изуку склоняется голову немного набок и, зажав пули в кулаке, выносит обе руки вперед. Скрещивает запястья, издевательски держа пушку совсем легко. На его лице нет улыбки и нет этого притворного стеснения — она и сама лисица, так что уж ей лгать бесполезно точно. К тому же она умрет. Он понимает ее или по крайней мере ее напряжение.       Но не она его.       Подтянув к себе целую ногу, она немного разглаживает ткань штанины. И вроде бы незаметно сообщение в переднем кармане спортивной кофты набирает другой рукой. Изуку готов рассмеяться — она ведь думает, что кто-то придет ей на помощь, но нет, ох, не-ет, теперь Белый питон — декадансова юрисдикция, они же договорились, нужно учиться соблюдать границы — но пока что не станет.       Так же, как и рассказывать, что знает много больше, чем не то что должен — достоин.       Ее длинные, чернющие волосы собраны в высокий хвост, но Изуку видел, как Белый питон ее за них из номера выкидывал — некрасиво и мерзко. Такой Белый питон, как впрочем и любой другой, Изуку не нравился. Но все же Изуку не осуждал.       И далеко не потому что уже успел испробовать вкус пота Белого питона, тонкой пленкой покрывавший его плечи. Это было в ту ночь, и на самом деле Изуку уже и не помнил, когда последний раз настолько часто целовал и покусывал чье-то горячее, обольстительное тело… Но все же дело его благосклонности и принятия всех заскоков змеиных было не в прошедшей мимо них близости. Нет-нет, дело было далеко не в этом. Изуку никогда не был падок на члены да и не позволил бы себе быть таковым.       И поэтому эти игры, в которые Белый питон играл, Изуку не осуждал никогда. А это ведь были именно игры, и ничто иное.       В то время как сам Белый питон был — игроком.       Он лгал. Он юлил. Он лицемерил. И он подстраивался.       Изуку не обманывался — он был лишь инструментом для достижения чужой цели. Но это было тайной. Это было до кромешного темной комнатой, в которую входить было нельзя ни в коем случае, потому что там не было света.       Но все же было известно, что именно было.       И примерно по этой причине Изуку не осуждал мужчину. Тот делал с Момо то же, что и с ним самим — то, чего они сами хотели. Сама масштабность чужой лжи была удивительной и просто неподражаемой.       Но пока что вскрывать буквально все карты Белого питона Изуку не собирался. Тот все-таки поступил как самая послушная змейка из всех — дал Изуку выспаться.       И даже не приставил к голове дуло.       Момо вновь открывает рот — некрасивый и гадкий. От одной мысли о том, что Белый питон с ней целовался, Изуку внутренне перетряхивает. У того верно железное терпение — мерзкая, гадкая змея, но как хороша, только гляньте — раз он продолжал трахать ее, даже узнав, о ее предательстве.       — Тебе нужно прекратить его недооценивать. Он гораздо умнее какого-то пацаненка с улицы. Вы, кстати, уже трахались? Ох, я уверена, он обошелся с тобой нежно, ласково… Он трогал тебя так осторожно, делал все так, чтобы тебе понравилось… Какая гадость. Все ради эмпатии, ты же понимаешь, Декаданс? Или ты еще глупее, чем я рассчитывала? Ну же, не расстраивай меня.       Изуку тихо смеется и лишь на миг прикрывает глаза, пока она хмурит бровки, пытаясь выиграть себе больше минут жизни. Возиться с этой неугомонной бабой у него нет ни времени, ни желания, ни настроения. Сейчас он весь — скоп воспоминаний и разговоров. С каждым новым днем они размываются все сильнее, но Изуку все еще помнит тот самый.       «— А если сделать скидку на то, что я все еще жив?..»       «— То ты умнее всех нас, вместе взятых.»       Так Белый питон сказал тогда и, повернувшись к нему лицом, ухмыльнулся довольно. У Изуку загорелись щеки — это Изуку помнил отчетливо. Ему нравилось, что им гордятся и все-таки оценивают, как должно.       А вот эта девка ему не нравилась. И не потому что сосала змее.       Потому что еще и Сенсею подсасывала.       — Знаешь, дорогая, я не хочу тратить на тебя время. Все, что ты могла бы мне распиздеть, я знаю уже и так. Момо Яойорозу. Тридцать шесть лет. Нет ни семьи, ни каких-либо достойных жизненных установок, только два члена — Белого питона и Сенсея. Ты скачешь по ним, как натренированные лошади через препятствия, вот что я думаю. Одобрять или нет — уже не моя задача, однако, мне нужна Падпараджа. Скажешь, где ее искать?       Никогда у Изуку не было привязанности к предателям да и сами по себе привязанности были очень уж редко. Однако, Момо представляла из себя совершенно неуместную опасность: Сенсей мог с легкостью от Белого питона избавиться неожиданно/неудобно, благодаря ее незаметным подзуживаниям и мелким подначиваниям.       А его волнение даже почти не имело эгоистичной породы. Дело было далеко не в том, что Изуку сам хотел пустить мужчине пулю меж глаз.       Дело было в том, что при существовании такого варианта — где Сенсей приходит сначала за Белым питоном, а после приходит за ним самим — все планы Изуку летели в пасть к отороси.       — У тебя не получится вытащить из меня информацию, Декаданс. Можешь пытать меня, издеваться, но…       А все же он не выдерживает. Да-да, Изуку не выдерживает и орошает своим смехом этот закуток между домами, в котором они находятся. Его маска покачивается, держась за одно ухо, перенимая его смешливые движения. Все дело именно в ее словах. Они такие выхолощенные, отрепетированные, что у него хохот буквально рвется из глотки. Он даже глаза прикрывает надолго/нарочно.       И она выхватывает у него пушку на этом моменте. Она взводит курок — тупая-тупая сука, которая даже не чувствует по весу, что пистолет пустой — и скалится так броско. В ее глазах горит этот огонь победы и ярости.       Теперь ее, верно, оценят по достоинству и в благодарность выпорят посильнее, как ей нравится — так она думает.       — Какой же ты жалкий… Просто ужасно. Хотя это и не удивляет. У него всегда было плохо с выбором хороших парней себе в подстилки.       Вытащив из кармана телефон, Момо быстро ищет что-то на рабочем столе, не отрывая от Изуку глаз, а затем все-таки находит. Судя по подсветке выбранного приложения, отливающей поверх ее лица — это Line, и она собирается вызвать Белого питона по видеосвязи.       Как нагло, однако.       И как заманчиво.       Ничуть не волнуясь, Изуку все же изображает почти ужас. Его поднятые вверх руки подрагивают, взгляд перепуганный, а сами глаза на грани слез. Неудивительно, что женщина кривится в отвращении.       И удивительно, что Белый питон вообще ей отвечает.       Его самого эти слова задевают лишь отчасти — стыдно за ее мнение о Детективе. Обо всем его бесполезном мужестве и обо всей его выхолощенной до абсолюта выдержке. Они ведь так восхитительны. Так прекрасны. А как он держится за свою светлую-светлую сторону, как же он за нее держится… Сладость и только.       Если Изуку скажет, что уже сейчас не представляет каково это будет разрушить его карьеру, разрушить все вокруг него, а затем взять за руку и повести за собой назад, к дому и на их общую темную сторону, то это будет ложью. Потому что он думает об этом. Он жаждет этого. Он желает обрести это — двух самых лучших бойцовских псов, одним из которых естественно является Детектив.       Тех, что ему изредка дает выгуливать Тсукуйоми, конечно же, достаточно, но хочется и других. Живых и мыслящих. На длинных, цепочных поводках. С железными яйцами в брюках и с этими возбуждающими, опасными пушками.       Изуку их для себя очень хочет. А он привык получать то, что хочет.       — Какого черта, Момо?!       Его грубый, чертовски грубый и мерзкий голос ласкает Изуку слух, потому что Белый питон гаркает на свою подчиненную без жалости. Та лишь скалится в ответ, обводит кончиком языка свои пошлые губы и отвечает так приторно:       — Я его поймала. Как обычно сделала то, чего ты сделать не смог, Кацуки. Вышли мне машину, будь добр, потому что Эйджиро мои сообщения игнорирует.       Изуку поджимает губы, только бы не рассмеяться, и все продолжает смотреть так испуганно. Ему и хочется стянуть капюшон, взлохматить волосы, чтобы выглядеть презентабельно, но он решает оставить это на потом. По ту сторону Белый питон презрительно хмыкает и приказывает показать ему, якобы, пленника. Вместо того чтобы развернуть телефон, сучка переключает камеру и неторопливо поднимает телефон чуть выше, показывая всю картину.       Сам Изуку оживляется словно по щелчку.       — Привет, Каччан! А я вот твою шваль встретил… Ты же обещал мне, что зайдешь на чай, а все никак не заходишь, только дур каких-то подсылаешь. Это обидно вообще-то, милый.       Уперто поджав губки, Изуку сводит брови и качает головой. Весь испуг исчезает из его взгляда, как и не было, а затем Белый питон — которого Изуку даже не видит, вот упущение — интересуется так спокойно:       — Пистолет пустой?       И Изуку заходится искренним смехом. Он коротко кивает, затем поднимается на ноги и выдирает из рук резко замершей Момо телефон. Не проходит лишнего мгновение, как эта дура уже принимается истерично спускать курок, она нервничает, ужас накрывает ее с головой. Видимо, в самом начале у Белого питона совсем с кадрами плохо было, раз вот это существо не только его сайко-комон стало, так еще и прижилось после. Довольно удачно.       Однако, у Изуку для нее нет жалости. У него ее нет просто, но, если бы было совсем чуть-чуть, ей бы он эту жалость не отдал. Вот и сейчас вместо лишних слов он поднимается и вытаскивает из-за пояса свое собственное оружие, одновременно с этим переключая камеру.       — Какой же ты все-таки ублюдок, милый! Ведь мы с ней так хорошо играли, а теперь только глянь! Ты же знаешь, что мясо портится, если добыча успевает испугаться, ну-у. Какая неприятность.       Изуку рассматривает мужчину по ту сторону и почти светится всеми своими довольными, ластящимися эмоциями. Ему совсем не стыдно из-за этого. А Белый питон его и не стыдит.       Еще — не чувствует, как слепо делает один шаг за другим. Все сети уже расставлены. Вот же придурочная змея.       — Что ты хочешь?! Хочешь я расскажу тебе все его секреты?! Я помогу тебе его выиграть, слышишь! Я сделаю тебя самым могущественным во всем Токио, Декаданс! Не смей спускать курок!       Момо неожиданно вскидывается, отшвыривает свое оружие и тянется к нему обеими руками. Ее не волнует ни то, что Белый питон все еще на связи, ни то, что Изуку даже повода не давал решить — он хочет иметь ее у себя под боком.       Но происходящее прямо перед его лицом, неожиданно удивляет. Белый питон напрягается, его губы вытягиваются в упрямую короткую нить — он ведь тоже слышит ее бесполезные стенания. Изуку не выжидает и лишней секунды: он знает, что сейчас эта тупая змея решит ему сказать и в чем решит усомниться, но слышать этого не желает. Поэтому перебивает, перекидывает свой взгляд к лицу женщины, говоря:       — В этом ничего нет. В тебе ничего нет. Дорогая.       Его губы изгибаются хищной, жадной до крови ухмылкой, а вторая рука уже медленно-медленно поднимается. Изуку не видит Белого питона, смотрящего на него с прищуром, и вроде должен видеть перед собой униженную, перепуганную Момо — ее перед его глазами нет тоже. Мутная, алая пелена затянула все, и, кажется, даже сердце замедлило свой бег.       Давая ему насытиться, напитаться моментом власти и истины. Моментом, в котором он имеет право и храбрость сказать этой суке в лицо правду/истину и сделать последние секунды ее жизни ужасающе болезненными — она действительно никогда ничего не стоила. Последние несколько секунд.       Стоит только его руке подняться достаточно, как голодная пелена, закрывшая взгляд, исчезает. Семнадцатью уверенных, четких выстрелов Изуку превращает голову и рот Момо в кровавое месиво. Белый питон так ничего и не говорит, лишь довольно широко усмехается. На его глазном дне нет испуга, но есть довольство — словно, он долго-долго выращивал скаковую лошадь, и вот, наконец, та начала побеждать. Неудобно извернувшись и пряча пушку назад в рюкзак, Изуку интересуется:       — Ты хотел что-то сказать, милый? Мне показалось, что хотел. И я даже знаю что. Ты хотел сказать мне, где Падпараджа, правда, Каччан?       Он видит чужой взгляд, замечает его, впитывает — если бы мог, счастливо заржал бы, постукивая копытами — но не подает вида, что все-все знает. Для этого еще слишком рано. Слишком-слишком.       Довольно посмеиваясь, Изуку достает из дальнего кармана зажигалку и приседает на корточки. Он поджигает начиная от кончиков ног множеством-множеством маленьких огоньков. Бензина нет, и поэтому гореть будет плохо, долго да еще и запах разнесется быстро.       Но это не столь важно.       Главное — Изуку поджигает ей кончики пальцев и волосы. Зубы, раздробленые пулями заранее, вряд ли хорошо подойдут для судмедэкспертизы, а отпечатки успеют испортиться достаточно.       Белый питон вряд ли станет подавать заявление о пропаже.       Да и сейчас он молчит. Под его спокойным, насмешливым взглядом Изуку заканчивает свое маленькую проказу, выпрямляется и кидает зажигалку назад в рюкзак. Застегнув его, тут же слышит:       — Да. А еще хотел сказать, что в следующий раз, я все-таки зайду за тобой сам, Декаданс. Насчет Падпараджи кину тебе весточку чуть позже. Не забудь выкинуть телефон куда подальше, будь послушным мальчиком.       Коротко, почти неразличимо кивнув, Белый питон прерывает звонок, и Изуку тут же ломает телефон об асфальт. Он растаптывает его безжалостно и улыбается во весь рот, пока за его спиной горит очередная ступенька на его пути к победе.