big fucks small

      — Ну, кто на этот раз, а? Твой босс такой трус, чтобы ты знал, дорогуша. Но ты был хорош, я даже не почуял, даже не услышал… Дашь рассмотреть твое личико, прежде чем я засуну немного свинца в твою голову, милашка?       Теплая, нагревшаяся стена дома шершавит щеку и висок. Царапает ухо. Клише горчит на языке и отдает першением в горле. Изуку пытается заглянуть себе за спину, пытается увидеть лицо того, кто так нагло перехватил его в подворотне и приставил дуло к затылку, но ничего не выходит. Шея отзывается неприятным скулежом — Изуку выкручивает голову непозволительно сильно. Чужая рука давит между лопаток так грубо, словно ее обладатель — неизвестный, невидимый, неощутимый, ох, крошка-Изуку, кто же это, кто же пришел за тобой в этот раз — хочет прорваться сквозь кожу и вытащить ему хребет.       Заинтересованно сглотнув, Изуку прикрывает глаза и ехидно посмеивается. Расслабляется, больше не пытаясь свернуть себе голову самостоятельно. Сзади слышатся лишь прерывистые, слишком редкие выдохи — они приглушены чем-то и звуками находящейся рядом улицы: человек стоит близко, мужчина, скорее всего это мужчина, но, похоже, нижняя половина его лица скрыта маской. Изуку почти что и не слышит его дыхания. И определенно точно ничего не видит.       Ожидание мучительно прокатывается по телу, исходит мурашками; он передергивает плечами. Чем больше секунд исчезает в вечности, тем больше внутри уверенности — никто не спустит курок. Может быть он — этот таинственный мужчина, кто же ты, кто же ты, у Изуку есть догадка, но она слишком вульгарна и нагла, чтобы быть правдой — и хочет убить его, да-да, хочет определенно так же сильно, как сам Изуку хочет освободиться от властной длани Сенсея: она держит его за горло и давит, давит, давит на кадык.       Больно.       Больно вжимаясь грудью в стену, Изуку чувствует, что мужчина хочет его убить. Но все же не сделает этого. Время ис-те-ка-ет. Ничего не происходит. Догадок внутри его головы становится больше. Либо это новичок, но его рука, вплавливающаяся Изуку в позвоночник, не дрожит. Она слишком уверенная, слишком яростная, слишком… Змеиная. Юркая. Наглая.       Прикрыв глаза, Изуку втягивает носом жаркий, затхлый воздух нагретой за день подворотни и чуть напрягает бедра, чтобы устоять. Он знает, кто это. Молчаливый, безликий убийца — который не посмеет спустить курок так рано.       Наконец-то.       — Ладно, милый, отпускай меня. У тебя все равно ничего не выйдет.       С последнего раза, как они пересекались, прошло чуть больше недели. Хотя вряд ли тот жаркий звонок можно было бы в полной мере назвать встречей, но контекст был не столь важен. Изуку мог бы наврать, что уже и забыл о существовании Белого питона, только это, конечно же, было безнадобно лишним. Чрезмерно лживым.       Скажи он это… Да ему никто бы и не поверил, если бы он только вздумал произнести это вслух! Иронично.       Однако, прошедшая неделя была не легкой. Студсовету университета неожиданно понадобилась его помощь, а Мина все никак не могла подобрать искусственную замену Падпарадже, что стала бы ее идеальной метонимией. И это непозволительное промедление определенно Изуку раздражало, но самую малость. Девчонка знала свое дело.       И вряд ли хотела умирать — также знала, что это окончательно сломает одного чудного, милого и крайне мерзкого вакагасира. Ой.       Поэтому и не только сомневаться в конечном успехе ее работы не стоило, а все же он волновался. Нервничал. Пытался прятать тремор рук и тремор терпения — Очако, конечно, все видела. Косилась предосудительно, но все же молчала. Глаза закатывала. Как чувствовала: лучше его лишний раз сейчас не задевать. Хватало и того, что Изуку зачастил к Мине уж слишком — чуть ли не каждый день наведывался к ней, обкусывал губы до крови, смешивая ее во рту с привкусом чужих гениталий: клиентов стало неожиданно много, что было просто прекрасно. Их увеличивающееся количество Изуку нисколько не смущало, деньги вкусно шуршали в его заднем кармане, а работа прекрасно отвлекала.       Или пыталась отвлечь. Ее попытки были тщетны. Упс.       Попытки оттащить его подальше от пугающих мыслей о том, что ничего не получится, что его жизнь превратиться в череду из боли, насильственного секса и собственной плоти, свисающей лохмотьями, а ему все равно нужно будет улыбаться. Быть милым. Нежным. Сноровистым — бежать уже не получится, но всегда можно убежать на ту сторону. Сторону богов и неприкаянных душ.       Или же от пугающих мыслей о том, что вскоре он станет полностью свободен — от них работа отвлекала тоже. Пыталась отвлечь. От ужаса, разраставшегося в груди до размеров роботов из «Евы», при одной лишь мысли: он сможет убрать их всех до единого. Вначале Сенсея, а за ним всех-всех-всех остальных. Они слягут у его ног безвольными тушами. Они изукрасят его руки багрянцем своей крови. Они перестанут существовать.       Он — будет отомщен.       В понимании Изуку концепция свободы всегда была абсолютна и абсолютно важна для него. Жизненно необходима. Однако, чем ближе становился день расплаты, тем сильнее чернело небо его мыслей.       Он совсем не представлял, что будет делать после. Как излечит свой голод до крови и жажду азарта — отказываться от них ему ну совершенно не хочется.       Хочется продолжать шалить. И только.       — Мне не нравится форма твоего черепа, Декаданс. Дыра в нем будет смотреться просто отвратительно, еще хуже, чем даже без нее. Мерзость.       Заливисто рассмеявшись, Изуку чувствует, что больше никто не вжимает его в стену как дулом, так и рукой, и отступает. Оборачивается, широко, радостно скалится, а после кидается мужчине на шею. Тот только убирает пушку за пояс, но в действии этом не останавливается, оканчивает его, после хлопает Изуку по плечу пару раз.       Ощутимо сдерживается, чтобы не оттолкнуть его прочь. Похоже, сегодня змейка не в настроении. И оно, впрочем, не удивительно — Кай Чесаки то мертв. А белый питон — все еще подозреваемый. Какая оплошность.       Изуку предупреждение в виде напряженного хлопка не читает. Вместо этого тянет улыбку шире, вдыхает запах Белого питона и почти виснет у него на шее. Тычется носом куда-то под ухо — еле-еле дотягивается.       На Белом питоне действительно маска — черная, тканевая — и, отстраняясь, Изуку ее с одного уха мягко срывает. Смеется задорно. Еще на нем черная кепка, черная толстовка и черные джинсы. Не узкие, но слишком заманчивые, слишком-слишком заманчивые. Их Изуку рассматривает уже отойдя. Бежит взглядом сверху вниз, а после возвращается наверх.       К алым, напряженным глазам. Недружелюбным глазам.       — Ой, да ладно тебе, милый. Ты рад меня видеть, я же знаю.       Изуку все еще улыбается и притворяется не взволнованным. Потому что Белый питон не рад и рад быть не собирается — он дергает головой угрюмо и опасно в сторону выхода из подворотни да щурится. Его руки напряжены, ткань толстовки пугливо и крайне скульптурно обрисовала бицепсы, мышцы спины ходят ходуном — Изуку слышит шипение. Да-да, Изуку слышит шипение; это Белый питон ползет, рыщет, скользит по его душу.       Вначале он затаится. После нападет. Укусит — без яда. В его слюне яда уже не осталось да и был ли — громадный вопрос. А все же питон укусит, вонзится клыками в нежную кожу. Прямо туда, где уже стоит прижженная метка, чтобы больно, остро, грубо…       «Предай меня. Предай меня, милый, чтобы мне было не так тяжко решиться убить тебя.»       Изуку улыбается. Изуку смотрит в глаза. И рыдает где-то там, внутри. Он знает, что ему нужно. Еще знает, чего хочет. И это вещи полярные, они поругались, разбежались по разные стороны баррикады, и имя баррикаде той — страх.       Животный непотребный ужас. Шок. Аффект.       Все зашло слишком далеко. Так быть не должно было. Он должен был продумать это, продумать собственные дрянные чувства. Он должен был!..       В квартирке их ждет Очако. Сейчас она, наверное, причесывается и выбирает платье понаряднее. Ее глаза переливаются весельем и любовью индийских александритов. На лбу звездная россыпь мудрости черных опалов — лучше бы Белому питону ее не видеть. Лучше бы ему не вспоминать про Кая, лучше бы ему не попадать к Изуку в квартиру, лучше бы… Угрюмый взгляд и напряженная поза буквально кричат на Изуку и кричат ему одновременно.       Мужчина все-все помнит. Простит? Смешная карикатура.       Замяли.       Дернув головой, он посылает Изуку прочь. Рычит, сквозь уперто стиснутые губы и сжатые челюсти. Сдерживается. Держится. Закипает изнутри с каждой секундой все сильнее.       Изуку чувствует, как смерть ехидно смеется у него за плечом. Белый питон не оставит его в живых. Белый питон больше не в состоянии думать.       Им движет лишь ярость.       — Веди. К себе. И без херни. Я не в настроении.       — Ох, с удовольствием, Каччан! Я так рад, что ты, наконец, зайдешь на чай. Так рад, так рад!       Он хлопает в ладоши, чуть ли не подпрыгивает на месте и передергивает плечами — мурашки ужаса пытается выдать за дрожь восхищения. Выходит отлично, не стыдно, уместно. Белый питон закатывает глаза, возвращает маску на место, но Изуку замечает.       Его рот становится еще более суровым, оскал рвется сквозь нежную ткань губ… Он готов напасть. Изуку готов защититься и отомстить. Изуку готов убить. Изуку готов!..       Только не хочет.       Выйдя из подворотни, в которой они оказались так странно, бездарно, бессмысленно, Изуку уже хочет увести их обоих направо, но Белый питон его одергивает грозным цоком. Если бы еще только им… Оружие спрятано за пояс, и по сути в границах улиц мужчина безоружен — ах, если бы. Он выглядит как обычный взрослый тренер или может спортсмен в тяжелом весе, и никто, конечно же, не обратит на него излишнее внимание.       Никто не догадается — под черной тканевой маской скрываются острые змеиные клыки.       Они истекают смертельным синтетическим ядом. Которого в них быть не должно.       — Нет. Оокаяма. Иди впереди. И без глупостей.       Изуку пару раз кивает, тихо смеется да неспешно топает. Его совершенно не удивляет, что мужчина так хорошо ориентируется в этой части Мэгуро. Все-таки тут и университет Изуку, и могила Момо… Пройдет пара лет, добавится еще несколько памятных мест и можно будет тур организовывать.       Во имя бесславно умершего Белого питона.       Вряд ли кто будет по этому туру ездить. Изуку уверен, что не продаст и двух билетов. Один продаст — подарит. Детективу перед самой смертью. Это будет в меру сентиментально и в меру пошло, а все же красиво до одури. Сколько горечи, злобы и боли можно будет выжать из выражения чужого лица.       Из выражения собственного отражения ведь он не намерен выжимать ни капли. Изуку разобьет все зеркала. Изуку разрушит все отражающие поверхности. Изуку убьет себя, если увидит на собственном лице и малейшую тень скорби.       Но до того момента еще горы минут и бесконечные реки секунд. Сейчас же он тут — собирается впустить этого бестактного, отвратительного мужчину в свою жизнь. С опозданием. Ведь Белый питон уже там, уже тут, уже занял все пространство. Ровно наполовину. С Детективом дела пока что обстоят лучше, но лишь из-за маленькой оговорки.       Изуку копал не столь глубоко. Изуку рыл не столь долго. Как только обретет всю чужую подноготную — конец. Зацепится, встрянет, начнет задыхаться.       И продолжит уверенно притворяться, что все у него под контролем, конечно же. Дать слабину значит умереть за момент — перезаряд, прицел, выстрел.       Его больше нет.       Однако, пока что он тут и он собирается впустить Белого питона в свою жизнь. Чтобы почти тут же — запереть его там, запереть навсегда и никогда не отпускать, ох, крошка-Изуку мама ведь шептала, кричала, учила тебя, но ты так и не научился, так и не научился прислушиваться и быть настороже — выгнать его прочь и выстрелить. Выстрелить первым. Прямо в беззащитный, мощный затылок.       Как сладко. И лживо. Куда же ты влез, крошка-Изуку? И как теперь вылезти?!       Электричка, которая им нужна приезжает по расписанию, всего через двадцать минут ожидания на пероне, а Белый питон — ох, галантный засранец, что еще ты задумал — покупает ему новый проездной. Сам. Оплачивает картой. И ничуть не боится оставить след.       Проездной Изуку растратился еще сегодня с утра. В последнюю неделю он то и дело навещал псарню Тсукуйоми. Из всего десятка питбулей и бультерьеров, а также одного немецкого дога, любимцем Изуку был именно последний. И вряд ли на всем земном шаре нашелся бы такой же послушный, обученный пёс, которому было бы столь же сильно на Изуку плевать, как Хакаи. Имя ему Изуку придумывал сам, и Тсукуйоми его сразу назвал банальным, но его мнение не имело веса.       В остальном все было прекрасно и закономерно: Декаданс всегда приводит вместе с собой Разрушения. В единственном или множественном числе — а есть ли разница. Вот он пришел, и терпение Белого питона, закаленное огнем и бесчисленными потерями, разрушается.       Придет снова — вся жизнь Детектива канет, словно ее и не было, прахом развеется на ветру. Без остатка. Он выстроит новую под их со змеей присмотром. Филигранно. И неспеша.       В последнее время Изуку действительно зачастил с походами к Тсукуйоми. Отчасти его приходы были вынужденными, отчасти спасали от скуки. Почти двухнедельное затишье и отсутствие новостей от Мины делало его голодным, жадным, то и дело зевающим. А Хакаи постепенно начало превращать в дружелюбного пса — что, конечно же, было ложью. Отчасти.       Теперь каждая ночь Изуку проходила почти что по одному и тому же сценарию. Вначале он приходил, подзывал любимого ублюдка, но тот демонстративно отворачивался, уходил в угол своей одиночной клетки — Тсукуйоми хрипло, надрывно хмыкал. Наблюдал. И почти что смеялся над ним, Изуку, почти что. Но все же нет. После Изуку сам плелся к клетке, проходил внутрь, давал порцию ласки неуступчивому кабелю — пять ночей подряд спустя тот, кажется, даже начал тянуться к его рукам, но это было не точно.       Тсукуйоми мельком бросил слова о том, что Изуку просто хотят сожрать, ведь он столь сочен и вкусен. Его лицо — озорное, совсем не потрепанное за годы службы у Белого питона лицо этого привлекательного мужчины, ох, он заслуживал ужасной, жестокой смерти — в этот момент было украшено широкой, наглой улыбкой. Все, что оставалось сделать в ответ — так искренне рассмеяться.       Все эти завуалированные попытки Тсукуйоми романтизировать их отношения, которые были ложью, всегда Изуку веселили так же сильно, как самого мужчину дискредитировал его ответный смех.       Однако, так или иначе, стоило только Изуку наиграться, они сразу переходили к делам. Перемещения Белого питона и всех наиболее важных его подчиненных, дела Детектива, встречи Эйджиро с Миной и их длительность, действия и решения Сенсея и даже Всемогущий, какой есть и что ел вчера, сегодня, на прошлой неделе в пятницу — все и обо всех. Они знали все и обо всех. Тсукуйоми все еще временами хвалился тем, что свой масштабный Сонар — настоящее название данной штуковины было замысловатым, как впрочем и принципы ее работы, сам по себе Изуку знал только, что оно работает от электрического генератора — он собирал в одиночку несколько лет, и Изуку его, естественно, каждый раз хвалил.       Столь ловкое использование высокочастотного импульсного генератора в качестве передатчика совместно с камерами определенно стоило уважения. Хотя бы потому, что саму вышку и часть камер в наиболее часто посещаемых якудзами районах Тсукуйоми устанавливал сам. Одним лишь мановением руки и кропотливой долгой работой он превратил каждый телефон в микрофон, а все Токио — в океан.       Посылаемые генератором импульсы резонировали с объектами и принимали звуки, камеры следили, дополняя полученную импульсами информацию — нынешняя власть Тсукуйоми была абсолютна. И абсолютно невидима.       Еще не этична.       Опасна.       Изуку она чертовски нравилась.       Изначально, с полдесятка лет назад, когда только придумал эту идею, он ведь хотел преподнести Сонар в подарок Белому питону. Но этого так и не случилось — Изуку умел появляться в правильном месте в правильное время, Изуку умел переманивать чужие кадры, Изуку умел заметать следы.       Обаятельность была буквально его врожденной супер способностью.       Еще Изуку, конечно же, пользовался существованием Сенсея. И его поистине взрывными планами.       Вся работа Тсукуйоми изначально стоила Изуку не маленьких денег, но тот работал исправно и поэтому йенов Изуку не жалел. И, впрочем, не боялся разочароваться. Они были связаны словесным контрактом. На ближайшие два года.       Однако, завершиться все должно было раньше. В ближайшие месяцы. Поэтому их встречи участились, разговоры стали дольше и обстоятельнее. Изуку был готов ко всему. Изуку был во все оружии.       Вспомнить хотя бы его поездку в Тюо. Тсукуйоми сработал идеально, а Детектив идеально-послушно всерьез воспринял анонимную весточку — и вот они все здесь. Изуку развлекается, лжет и плачет, а два почти-его пса подгрызают друг другу кости.       Все складывается чрезвычайно прекрасно. Если бы не ужас, сковавший легкие и не позволяющий дышать, конечно.       Именно поэтому его проездной опустел столь быстро. Но Белый питон купил ему новый, они сели на поезд в метро, пару раз сменили ветку, после, наконец, забрались в электричку, ехали долго, в конце — вышли. Всю-всю поездку непосредственно до Иокогамы Изуку сидел на крайнем сиденье, почти у выхода, и пялился Белому питону на пах — тот стоял прямо над ним. Окружил его своим существованием и выпускать не собирался ни за что на свете.       И если бы он даже начал по-настоящему задыхаться от давящего ощущения, стиснувшего грудь, мужчина не отступил бы. Стоял рядом. Смотрел. Улыбался — что за блажь, вернее сказать, скалился.       Его улыбки Изуку бы ни за что не увидел — эта вычурная, наглая маска прятала все удовольствия от вида его губ. Но ему нравилось думать о том, как он скалился бы, спрятавшись за своей непроницаемой, тканевой стеной. Да, ему нравилось думать об этом и о том, что Белый питон — ублюдок и самое остропахнущее дерьмо. Эти мысли помогали ему держаться за рушащийся костяк внутри и заодно подхватывать все летящие в бездну ценности.       Эти мысли не помогали справиться с волнением и ужасом.       А все же он не имел права сдаться так быстро. Он не имел на это никакого права.       — Ты не можешь жить в моем тренировочном зале. Это смешно.       Два квартала спустя Белый питон подает голос. Они идут уже с десяток минут или больше; его так медленно и опасно взвившийся в воздух голос звучит недовольно, словно бы оскорбленно — у Изуку это вызывает лишь тихий, чертовски нервный смех. Расстраивать бедняжку не хочется, и поэтому несколько минут он молчит, нагнетает атмосферу нарочно, только после оборачивается. Идет спиной.       — Да, определенно. Но я могу жить в соседнем доме. Или не жить… Или я могу жить в Токио, напротив твоего логова! Как тебе такая идея, милый? Хочешь съездим, проверим… Все равно никуда не торопимся.       Цепкий, недобрый взгляд мужчины пытается его осадить, но ничегошеньки у него, конечно же, не получается. Изуку улыбается, подмигивает игриво — напугано. Который день кряду он ходит открыто, без кепки, без маски и больше не прячется. Тсукуйоми сказал, что это — это решение, опасное-опасное решение, кроме всего прочего, ведь за твою голову еще и назначена крупная сумма, ох, крошка-Изуку, велика ли разница, что голова должна быть живой — поможет ускорить развязку всей этой бесконечной истории, и поэтому лишь Изуку ходит. Не прячется. Ворошит отливающие изумрудом пряди, делая их заметнее и будто перья несуществующие пуша.       Но ужас уже крадется по улицам Токио и по закоулкам Иокогамы. Ужас крадется меж портовых доков, домов и фонарных столбов под палящим, безжалостным летним солнцем. Ужас крадется за ним следом. Шаг в шаг. Вдох на выдохе.       Его улыбка широкая, наглая, веселая, влюбленная. Если Белый питон не отстрелит ему жизнь вместе с яйцами, когда завалится к нему в квартирку, это будет чудом. Но ведь чудес не бывает. И по этой причине у Изуку все давным-давно готово — одна пушка спрятана в коридоре, у самого-самого входа, другая покоится в кобуре, закрепленной под столом в единственной поистине жилой комнате. Расклад не радужный, но побороться можно.       Или по крайней мере попытаться.       Только бы не успеть сфотографировать последний миг — Белый питон стреляет ему меж глаз в упор. Есть жизнь после смерти или нет, только бы не провести ее в горе и отчаянье. С этим выжирающим все живое внутри воспоминанием.       — Выстрели мне в спину, милый… Выстрели мне в спину, будь лапочкой…       Все еще неторопливо идя спиной, Изуку напевает себе под нос. Он смотрит лишь Белому питону в глаза, но говорит недостаточно громко. В какую-то секунду мужчина вскидывает бровь, напрягается плечами — хочет попросить, чтобы Изуку повторил громче. Но ведь Белый питон никогда не просит. Никогда не умоляет. Никогда не спрашивает.       Возможно, в этом его изюминка, за которую Изуку его так сильно ненавидит. В этом его пре-ле-сть.       Этот раз не становится исключением. Белый питон отмалчивается, снова прищуривается — недобро. И по губам читает. Он точно-точно умеет это, и Изуку это, конечно же, прекрасно знает. Теперь знает. И о том, что Белый питон якшался с Детективом, и о том, что в не столь раннем возрасте подрабатывал в приюте для инвалидов.       Тогда он пытался разыскать деньги везде, где их разыскать только можно было.       Этот опыт оказался полезным, ведь теперь у Изуку не было нужды повторять сказанное громче. Ведь это пришлось бы объяснять, об этом пришлось бы говорить, а ложь — непозволительная роскошь.       Но сказать правду… Увольте.       — Вы только, блять, посмотрите!.. Наконец-то, я разыскал тебя, гребанная шлюха. Как там Сенсей? Не хворает, а?       Мерзкий голос. Он появляется из-за спины, а Изуку даже не вздрагивает. Узнает обладателя за мгновение, соизмеряет две опасности: и идущую со спины, и надвигающуюся спереди. Белый питон оказывается в десяток раз тяжелее и жестче.       Этот факт освобождает Изуку от излишнего беспокойства.       Развернувшись на очередном шаге, он останавливается моментально — до Томуры пара метров. Вокруг него, что россыпь камней у Очако на ключицах, несколько человек. Изуку насчитывает на парочку больше дюжины — все одинаковые, под копирку подобранные кадры одного роста, приблизительно равного веса, с бритой налысо головой — Тога не учитывается, и за секунду приписывает неугомонному сынку Шимуры поражение. Нападать всей кучей не станут, побоятся отхватить от своих же, а по одиночке — пустяковое дело.       Догадаться, что тот вообще здесь делает не трудно, а утруждать себя вопросом, чтобы разыскать догадкам подтверждение, Изуку не станет. Догадки его устроют. Что-то спрашивать у этого, недалекого, что хранит в себе громадную, вонючую кучу наглости, раз шастает с папашиными кадрами по улицам — слишком уж много чести.       Поэтому Изуку берется за дело получше. Пересчитав неугодных, он соизмеряет вероятности: Белый питон ввяжется или будет стоять в стороне.       Ввяжется. Впряжется. Подсобит.       Смерть Изуку ему не с руки и далеко не на руку. Пока что он не знает многого из того, что знает Изуку — это делает его эфемерным конем, что рано взял на себя обязанности ладьи. Теперь он ходит не углом. Теперь он ходит, куда ему вздумается.       Однако, тот факт, что голова Изуку нынче почти что набита золотом — кто же, кто же выставил такую большую сумму за нее, ты ведь так и не нашел его, крошка-Изуку, ты ведь все еще его не нашел — вряд ли мужчину остановит, возжелай он Изуку грохнуть. Печально, конечно, крайне и крайне печально.       Но думать об этом рано. Так что Изуку обращает все свое внимание к Шигараки. Широко, наглюче ухмыляется.       — Надо же, какая встреча… А ты, значится… Я угрожал тебе смертью? Нет? Прости, дорогуша, совсем запамятовал. Ты столь незначительная фигура, что постоянно вылетаешь у меня из головы, вот незадача.       Хватает и мгновения. Бледнокожий, извечно потрепанный и злобный, Шигараки сплевывает, чуть не попадает Тоге на кеды и рявкает надсадно. Сама Тога почти отпрыгивает и даже обозлиться не успевает, скорее неожиданно теряет все свое хладнокровие и всю суковатую оболочку — они рассыпаются у ее ровных, стройных ног, а Изуку еле держится от того, чтобы не рассмеяться, вау — на ее месте остается лишь пораженная чужим хамством девчонка. Которая всегда считала Шигараки близким другом.       Какая неурядица.       — Заткните его, пока я не выстрелил ему меж глаз. Отец сказал притащить его тушу живым. А этого… Хахаххах, это что, твое секьюрити? Я спорить готов на собственную ногу, что он под толстовкой вдвое тоще тебя, уродец!..       Он смеется дурниной, сгибается пополам — ему нравится его роль властителя, царя горы и просто крутого парня. Его выпущенные из копировального аппарата кадры подступают ближе. Шаг, два, чуть согнуть колени, сжать руки в кулаки, напрячь плечи, чтобы казаться в пару раз больше и мощнее. Изуку смотрит на Тогу, не слышит от Белого питона ни единого движения и чуть-чуть присвистывает.       Вырубать малютку не хочется. Она сука, но бить беззащитных девчонок, будь они хоть трижды мразями — последнее дело.       Рядом с ней стоит Даби. Стоит. Не двигается. Не делает и шага.       Изуку медленно, глубоко вдыхает. Он втягивает легкие нотки свежего, морского аромата и звук отплывающих грузовых кораблей. Он втягивает азарт, опасность, нерешительность — бить милашку не хочется, но если она разболтает, что будет очень лишним… Ох, если она только все испортит.       Шигараки успевает отсмеяться, рявкает на собственных — временных — подчиненных, но за мгновение до этого над плечом Изуку протягивается рука. В руке нож, он замирает рядом с его лицом. Нож — военный, добротный, одна сторона столь сладко ребристая, опасная.       — Живее, блять! Он беззащитен, сколько можно его окружать, бесполезные вы куски!..       Коротко хохотнув, Изуку бросает назад похвалу, на которую в ответ тут же слышит отборный мат, а сам подбивает мужчине руку несильным ударом в предплечье — тот выпускает нож, позволяет ему подлететь. И Изуку ловит его в падении. Ловит почти идеально, перехватывает удобнее и ухмыляется. Все также гадко. В голове на повторе собственные же последние слова.       «Хорошая змейка».       И почему Белый питон все еще держит его в живых? Ох, да кто его разберет.       Только кинувшись к первому из шестерок, он и пары шагов не успевает сделать. Белый питон кидается ему на перерез, забирает жертву, делая обманку и в легкую оглушая обеими руками. Его голос надменный, кажется, даже игривый.       — Этот мой!       Но лишь кажется. Изуку слышит в нем ярость, а все же хохочет. Развернуться не получается, тело движется по инерции, и его первую жертву выбирает не он — случай. Пара ударов, защита, ему дают по лицу, он вспарывает горло. Чужая кровь орошает лицо. Сексуально. Нездорово.       Следующий пытается поставить ему подножку, после ударить в пах, но ни то, ни другое у него не получается. Зато получается удар в живот. Изуку приходится согнуться от боли, и он готов выпрямиться уже через миг, правда, но на затылок опускается чужая рука — он знает эту руку — и прямо над ним раздается выстрел.       — Ты такой бесполезный.       Приходится закатить глаза.       — Не болтал бы ты, Ка… Милый. Если узнают голос, придется всех придушить, а потасовка с этим ненормальным Шимурой нам сейчас, ой, как не к месту будет, ну. Тут же его карапуз, как-никак. Отговорка, что «случайно наступили», не прокатит.       Вывернувшись из-под его руки, Изуку замечает парня, срывающегося в его сторону с какой-то железякой наперевес, и несется в ответ. Пытается уклониться в ту сторону, с которой его поджидают, за спиной быстрым движением перекидывает нож из руки в руку и через одно лишь движение вспарывает шестерке обратную сторону руки, много выше локтя. Тот роняет железку, она падает Изуку на сгиб шеи и ударяет по плечу, пока летит к земле — это плохо. Всю руку простреливает болью, хорошо еще нож у него в другой.       Без жалости Изуку всаживает его шестерке в грудь. Тот, новичок, пушечное мясо по сути, у него текут слезы от боли и вида вспоротой артерии — ее, конечно же, не видно. Но ткань толстовки на рукаве разрезана, кровь не течет, хлыщет со скоростью выкрученного до упора крана.       Бедный ребенок. Бедный-бедный ребенок.       Позволив ему упасть на спину вместе с ножом в груди, он заводит на самую малость более здоровую руку за спину, рвет резким движением молнию на спинке рюкзака и выхватывает пистолет. Очередной самоубийца уже несется на него, и выстрелить Изуку не успевает. Отшатывается, отпрыгивает — неслабо получает в бок от кого-то позади.       Стискивает зубы.       — И откуда вас столько!..       Боль вспыхивает очагами, но он так просто сдаваться не собирается. На развороте мельком видит Белого питона и концентрируется на мгновение на очередном выстреле — уже через мгновение Изуку бьет рукояткой одного из кинувшихся на него страдальцев в пах, даже не выпрямляясь, а после перекручивает пистолет в руке и стреляет второму в щиколотку.       Мажет.       Чертыхнувшись, он перекатывается прямо по земле — раздражение становится максимальным, теперь ему еще и одежду стирать придется, это уже ни в какие рамки не умещается. Рука все еще болит, двигается с трудом, скорее всего, придется ее бинтовать, закреплять в одном положении, спать теперь будет больно и трудно, размах и скорость его движений снизились и… Аргх!       Резко вскинувшись на ноги, Изуку не успевает отскочить и стреляет почти что в упор. Ему косым, падающим замертво движением съезжают по лицу, но он лишь пихает труп больным плечом, чтобы не заваливался. Стреляет вновь. Мужчина невдалеке уже почти закончил и, выпустив пулю в последнего дергающегося, Изуку видит, как он отвешивает Шигараки.       Тот, кажется, собирался бежать. Ничтожество.       Теперь же он падает без сознания. Тога в паре шагов от него жмется к стене какого-то забора — вокруг сплошь заброшки, они, что элитная пляжная полоса в «великих» штатах. Отделяют богатых с их доками, полными сомнительного товара, от спокойно живущих граждан.       Живущих — главное слово. Оно значит — все еще живых.       И Тога жмется к одному из таких заборов, в ее руке нож, но ее глаза полны ужаса. Знал бы Изуку, что ее можно напугать, давно бы случаем воспользовался, только вот смотрит она не на него.       Смотрит на Белого питона.       Дрожит.       Узнала его, бедняжка.       Белый питон словно чувствует это. Направляется к ней, но Изуку кряхтит слишком громко, выдирает нож из чужой остывающей грудины, придавливая труп ногой к земле. Выходит не сразу, но резкого рывка становится достаточно.       Вторая рука висит безвольной плетью.       — Оста-а-а-авь ее, милый. Сегодня еще наиграешься. Она тебе ничего не сделала.       На его губах улыбка хитрая, игривая, в больной руке пистолет — Изуку держит его уверенно. Его бой не кончился и не кончится никогда. Белому питону нельзя знать об этой слабости. Ни при каких обстоятельствах.       — Если из-за нее потом дерьмо потечет, с тебя спрошу.       Изуку раскатисто, негромко смеется, сплевывает в сторону и пихает его здоровым плечом, проходя мимо. Смотрит на Тогу в упор. Зовет ее почти трепетно.       — За-айка… Посмотри на меня, мм. У меня есть к тебе просьба. Мы ж с тобой друзья, правда? Сделаешь мне одолжение?       Она переводит на него взгляд. Она мотает головой, вдыхает глубже — никогда в ней не было желания ввязываться в это дерьмо. Быть сукой, загонять всех под каблук и править с Шигараки рядом — спасибо, вкусно, она всегда платит картой.       Но не с Белым питоном связываться. Не оказываться в кровавой бане. Не становиться свидетелем и крайней. Не узнавать его по выбившимся за ушами прядкам светлых волос и голосу. Только не…       Изуку подходит впритык, гладит ее по щеке — состояние аффекта. Нож выпадает из ее руки, грохочет самую малость. Где-то позади Белый питон направляется к Даби. Надо бы его остановить, но Изуку занят. Он вслушивается в чужое лопотание, ухмыляется.       — Мидо-мидо… Я буду… Я-я…       — Будешь молчать, зайка?.. Нам же не нужны проблемы, правда? Тебе не нужны проблемы? Нет-нет, они тебе не нужны. Мидо-мидо тебя защитит, но ты окажешь Мидо-мидо услугу. Так, зайка?       — Д-да… Да, я-я…       Слезы срываются ей на щеки, и Изуку утирает их, размазывая чужую кровь со своих пальцев по ее коже. Он все еще улыбается. Ждет. И дожидается.       Ее начинает колотить сильнее.       — Я-я… буд-ду…молчать… Я буду!.. Б-буду, правд-да! Тольк-ко не…пожалуйст-та!       Рыдание рвется из ее губ. Шигараки — тупоголовое ничтожество. Никогда раньше он не брал ее с собой на такие стычки и начинать не стоило. Ох, не стоило ему начинать.       Потянувшись вперед, Изуку шепчет ей свой ответ, целует ее в щеку и в то же мгновение вспоминает — у него точно все лицо в крови. Так, вот почему ее затрясло сильнее. Как неловко.       — Хорошо, зайка. Я буду следить за тобой.       Оставив ее там, он оборачивается. Видит восхитительную картину — Белый питон приставил дуло меж глаз Даби. А тот стоит, не двигается, смотрит, моргает, ждет. Косится на Тогу — с волнением.       Рассмеявшись, Изуку показывает собственные руки в перчатках — крови не видно, ах, какая жалость — и отступает от нее. В одной у него нож, в другой пистолет. Если бы у насилия были собственные регалии, оба оружия подошли бы так же идеально, как и его окровавленное лицо с ухмылкой поверх. Как занимательно.       Окликнув ручную змейку, Изуку разворачивается в ту сторону, куда они шли изначально. Все еще посмеивается. Вначале говорит, уже после кивает храброму Даби — почти сразу получает кивок в ответ.       У парня верно стальные яйца, чтобы кивать с дулом у лба. Красавец.       — Этот мой, оставь его в покое. Тут мы закончили, милый. Надеюсь, ты будешь что-нибудь сладкое к чаю, а то у меня целый шкафчик сладостями забит… Боюсь, как бы не испортились.       Отвернувшись, Изуку неторопливо шагает в нужную сторону. Он не оборачивается. За его спиной Белый питон переводит курок — прямо ему в затылок. Прищуривает один глаз, берет оружие двумя руками для точности.       У него осталась последняя пуля.       Даби смотрит на него несколько секунд — конечно же, узнает. Хмыкает. Фыркает. Теперь уже — работает на Изуку. Работает на Декаданса.       Белый питон в Декаданса целится. Его палец лежит на курке.       Даби понимающе хмыкает вновь, кивает и, чуть пригнувшись, проходит под траекторией выстрела. Он направляется к Тоге, чтобы помочь ей. И Белому питону не мешает.