big fucks small

      — Не топчись в прихожей и разуйся уже, Каччан. У меня вообще-то убрано.       Поврежденная рука немеет. Изуку пытается быть хорошим актером. Кацуки пытается убить его взглядом каждый раз, как смотрит на него.       Ничего нового.       Всю дорогу от «побоища» до дома он старается вести их окольными путями. Обходит по очень широкой дуге тренировочный зал мужчины — а все ведь бестолку, Белый питон не дурак, местность узнал почти сразу да еще как, только больше злиться начал — и несколько точно знакомых ему улочек. Изуку рассчитывает на то, что путь змеюке не запомнится, но все эти расчеты — смешная самоирония.       Белый питон слишком умен. И слишком притягателен.       И вот в какой-то момент его многоэтажка показывается из-за других домов: старая, обшарпанная, уже назначенная на снос. Которого никогда не случится. Каждый раз стоит только дате сноса оказаться слишком близко к настоящему, она словно по волшебству отодвигается. На полгода, год, полтора. Изуку — если не маленький гений, то по крайней мере маленький выживший. Ему нравится быть живым. Ему приходится выживать.       Поэтому пальцы стучат по клавиатуре, поэтому все эфемерные сетевые двери раскрывают перед ним, поэтому цифры меняются. Электронный документооборот — бич нового поколения. Они будут пожимать вам руку и уверять, что их архивы невозможно взломать, и вы будете верить.       Не надо.       Чужая ложь погубит вас в любом случае. Если не станете верить, сможете хотя бы попытаться защитить себя.       Хотя бы попытаться. Изуку пытается. Изуку, правда, так сильно пытается не коситься глазами в сторону припрятанной у самого входа пушки, и у него даже получается. А смысл? Всего на разном расстоянии от него сейчас находит три пистолета — вооружись он хоть всеми сразу, а все равно почувствовать себя в безопасности не получится.       Белый питон ступает себе на пятки и стягивает кроссовки — небрежно. После снимает толстовку — под ней футболка и нагрудные ножны поверх. Нож уже внутри, на своей законном месте. Футболка же по размеру, но обтягивает его сильную спину. Сквозь белую ткань самую малость просвечивается тату, но прикоснуться уже не хочется. Его затапливает аффект.       Напряжение.       Ужас.       Белый питон не простит. Изуку на это не надеялся изначально, но на самом деле так и не придумал выхода из этой, из именно, блять, этой ситуации. Он надеялся, что все рассосется само собой?.. Ох, он даже не надеялся, что они окажутся тут. Он рассчитывал, но не надеялся, что кто-то еще будет жив к этому моменту: он сам, Белый питон или Детектив.       Выбирай и стреляй в кого хочешь. Все разрушено уже давно.       Однако, они здесь. Белый питон хозяйничает в его прихожей. Разувшись, вешает толстовку на крючок, косится неодобрительным взглядом на шкаф с одной не закрывающейся до конца дверцей, хмыкает, а после тянется рукой к заклеенному скотчем зеркалу — не решается. Изуку за момент его раздумий успевает прошмыгнуть мимо, неслышно проскользив носками по чуть холмистому, неровному полу, и скидывает рюкзак у входа в кухню. На пороге оборачивается, улыбается, что-то спрашивает.       Мужчина все еще не ответил. Ни на вопрос про сладости, ни на слова о том, что у него, Изуку, прибрано. Всю дорогу от соплей Шигараки, разбросанных по каменной насыпи, до дома они молчали, и это — гнетущее, нервное, убийственное, отравленное — молчание Изуку все кишки уже выкрутило.       Его тошнило. Перманентно.       — Сладости, Каччан?! Будешь или нет? И чай какой? У меня только пакетированный, так что на изыски не надей…       — Покажи.       Вот и конец.       Окончание.       Изуку клеит искусственную улыбку, смотрит на него дурачком, моргает дважды. Мужчина поворачивается к нему всем корпусом, за его спиной остается зеркало — она любила смотреться в него перед выходом. Всегда хвалила ровное стекло, выщипывала у него брови, красилась, расправлялась с мелкими прыщиками, а в моменты скуки смешно поднимала щеки к глазам так, что последних и не видно было почти.       После ее смерти Изуку его заклеил. Черным скотчем покрыл и снимать его не собирался. Никогда и ни при каких обстоятельствах.       Такое положение дел его устраивало. То самое, где нет скорби и боли по восхитительной женщине, что по сути заменила ему мать, а есть лишь вялая ненависть, рационализация любых чувств и «В этом не было моей вины, все произошло случайно!». Сожаления для крепких чувствами, он же слаб и справляться лишь пытается. Просить прощения? Не у кого. И грехи уже никто не отпустит. Она не рассмеется, не скажет свои любимые слова и не станет трепать его по волосам. Она больше не улыбнется.       — Что? И это по-твоему проблема? Хахах, нормально, со всеми бывает. Сейчас разберемся, погоди, только чайник закипит. Глупый…       Она всегда так говорила. Делала с ним ужасные вещи, словно работу — без жалости и с усердием; а в остальном была вот такой. Невесомой, смешливой девчонкой. Ненавидеть ее было сложно, но он старался делать это так же, как она делала с ним ужасные вещи.       С усердием. Старательно и уверенно.       Ее смех был игривым. Иногда Изуку казалось, что с ним она отдыхала, раскрывалась по-настоящему и просто отпускала себя. Распускала волосы. И одновременно пряталась от всего страшного и связанного с якудза, чтобы тут же скрыться и от него — за ложью, что это работа, за враньем, что ей это не к лицу… Это было видно по ее движениям, по ее рвению, по ее взглядам — каждый раз, когда она отводила глаза, Изуку видел в них искру восторга.       Детского.       Восхищенного.       Ей нравилось ломать его, осознанно и умело. Ей нравилось быть самой собой. Ей нравилось быть игроком.       В таких условиях отличить свои реальные чувства к ней от тех, что он сам же себе и навязал, было невозможно. Он уже и не пытался. Любил и ненавидел одновременно. Не плакал. Пытался двигаться дальше.       Получалось довольно неплохо.       Время растягивается и, возможно, проходит десяток секунд, возможно, минута, но Изуку не сдвигается с места. Мужчина делает к нему шаг, прищуривается и делает медленный вдох. Его ноздри раздуваются хищно — банально. В любой другой ситуации Изуку вздрогнул бы от удовольствия, ухмыльнулся бы, но прямо сейчас он лишь приосанился, напрягся и растянул губы шире в улыбке. Ненастоящей.       Надо бы развернуться, открыть спину да показать, что этот дом для Белого питона безопасен, но Изуку не может. Стоит столбом, пытается вдавить пятки в пол настолько сильно, что, кажется, еще минута, две — тот проломится.       Изуку полетит — нет. Все полетит к обакэ. Самым прожорливым, самым пугающим, самым…       «Не надо» — он улыбается, стискивает зубы, создает веселые морщинки в уголках глаз. Выражение лица становится восковой, пугающей маской. Изуку готов умолять и не готов сдвигаться с места.       Белый питон смотрит ему в глаза. Смотрит только в глаза и не сомневается. В его взгляде ад и котлы — он заготовил это все для Изуку. И это так страшно.       Нельзя убить и нельзя умереть — слишком рано. Нельзя разорвать сделку — она поглотила его, что пески зыбучие, только макушку и видно. А сердце трепещет. Дрожит. Надрывается.       Изуку готов умолять — он не гордый. Он просто один.       — Ха!       Этот громкий, надменный звук рвется из его рта случайно. И по коже бегут мурашки, а мышца — упертая, твердая, но мягкая, ее не разбить, но порвать можно с легкостью, милый, не надо, ладно, не делай этого со мной, только не ты, только не — в груди срывается.       И летит.       Обакэ облизываются голодно и жадно.       Изуку рад бы опуститься на пол, забиться в угол, обнять руками коленки. К нему никто не придет — он в одиночку с улыбкой пытается взять для себя то, что ему не положено: Белый питон и Детектив понимают это. Детектив и Белый питон смеются над ним за его спиной. Белый питон и Детектив заготовили для него именной патрон.       Цель должна была оправдать средства, но верил ли он в успех — нет. Рассчитывал, надеялся, а все же всегда ловил себя на мысли: недостаточно. Скорости, сноровки, меткости, ума, сексуальности, ярости, остроумия, красоты и… Всего этого. Всего того, что было у него в карманах и под его одеждой, было недостаточно.       Кроме разве что синяков и больной, бесполезной руки. Лицо с одной стороны было припухшим и ныло надменно, обозленно — улыбаться было больно. А он все же улыбался. И не мог сдвинуться с места.       Знал ли Изуку заранее, что случается с персонажами, недостаточно прокаченными, но стремящимися отсечь голову главному боссу? Конечно. Пройдет полминуты, и кто-то начнет читать поминальную молитву.       Его полминуты начнут истекать… Сейчас.       — Проходи конечно, милый, о чем речь?! Ну же!       Первая секунда.       Развернувшись на пятках, он отступает, прижимается спиной к дверному косяку и приглашающим жестом подпускает мужчину к собственной плахе — он станет его палачом. И да возрадуется толпа, когда отрубленная голова Изуку засмеется рефлекторно.       Белый питон надменно поднимает подбородок выше, и весь он сейчас, словно, вулкан, бурлящий изнутри. Он движется медленно, не торопясь. Он уже увидел рефрижератор, еще из коридора. Он уже все знает, хотя еще ничего не спросил.       И не спросит.       Подойдя к нему, Белый питон не проходит мимо и плечом не задевает — резко и сильно вначале проталкивает в кухню самого Изуку, а после проходит и сам. Жестко хлопает ладонью по быстро найденному выключателю — кухонька озаряется тусклым и мрачным. Будто бы одного недоброжелательного взгляда Белого питона было недостаточно…       Сбежать мужчина ему уже не позволит. И пощады можно не ждать. У Изуку голова рефлекторно дергается в сторону, только бы отвернуться, только бы стиснуть зубы и зажмурить веки: чужая рука толкает его именно в больное плечо.       Третья секунда.       А Изуку все строит из себя стоика. Еле сдерживает крик, что рвется сквозь сжатые зубы, а после выпрямляется, оборачивается. Обязательно с улыбкой и восторгом в глазах — он пережил Сенсея, он умеет играть на публику.       До рефрижератора нет сотни шагов или тысяч километров. У него малюсенькая кухня 3×3 метра. Будь она еще меньше, Белый питон тут уже бы и не поместился. Однако, вот он тут, помещается, стоит, сжимает руки в кулаки. И глаз не может от рефрижератора оторвать.       Изуку послушно пару раз кивает — ему больше не нужно приказывать. Он прекрасно помнит последний приказ и быстро да ладно открывает крышку. Белый питон сдвигается, становится рядом с ним, еле-еле плечом касается. Смотрит.       Очако филигранно прекрасна. Словно зимняя сказка или правительница королевства метель и вьюг. Ее кожа нежна так же, как была и при жизни, только теперь она отливает инеистой синевой. Запах не из приятных, но глаз радуется и этого достаточно — она еще никогда не была так красива, как сейчас. И, впрочем, уже не будет.       Ее «сейчас» замуровано в вечности.       У Белого питона нет слов и выражение лица растерянное. Надо же. Изуку все еще смотрит на него, а после лишь на миг переводит взгляд на свою девочку. В груди колет, а в горле першит ком. Он пытается моргнуть или отвернуться, пытается вновь вернуть свой взгляд к своей смерти, что стоит совсем рядом — не получается.       Он так сильно любил ее. Так сильно любил!       Никогда для Изуку не было секретом, что она была ниспослана ему, чтобы наблюдать. Защищать. Ломать и перестраивать — даже не под свой вкус. Это было великим планом, в котором он сам был лишь малюсеньким механизмом: убрать его было нельзя, но и заботиться так, как заботилась она, было не обязательно. А все же она заботилась. Гладила его по волосам, кормила его, помогала с уроками и временами завышала оценки — ей было искренне все равно на собственную компетентность, для нее было важно его будущее — придумывала тысячи способов сделать его шрамы менее заметными… И ведь это работало. Скрабы, заживляющие крема и время.       Время все чинило. Отчасти.       Левая нога вздрагивает, словно по ней электрический импульс проносится, и неожиданно его колено подгибается. Все тело уже готово пошатнуться, обрушиться, завалиться на пол, но Изуку удается устоять. Он отступает на малюсенький шажок — пока что не пытается сбежать, лишь пытается устоять на ногах. Если бы Очако могла посмотреть на него с разочарованием, она именно это бы сейчас и сделала.       Ну как можно было так долго и упорно идти к своей цели, а все лишь ради того, чтобы на вот этом моменте проштрафиться, отпустив все на самотек?! Ну как только можно было!..       — Малышка…       Седьмая секунда.       Голос у Белого питона прогорклый. Подбитый и падающий тон, дрожь губ, непослушный язык и зубы, выстукивающие скорбный марш. Но сколько чувства в каждом произнесенном им звуке — Изуку поджимает живот и рефлекторно распрямляет плечи. И делает еще шаг назад, уже осознанно. Прямо сейчас ему здесь не место, не между ними.       Стоит Белому питону открыть рот лишь раз, и вот уже вся кухня заполняется этим. Ароматом близости, аурой доверия и обожания, теплом благоговения и силой уверенности. Это все буквально пытается вытеснить Изуку прочь, выгнать его из кухни, из дома, из города, за пределы стратосферы и куда подальше. Чем дальше, тем лучше, но он не сбегает — пока что. Резкие движения сейчас под запретом, как и слишком громкое дыхание.       Если Белый питон до сих пор не повернулся к нему, не обернулся к нему и не кинулся на него, это еще не значит, что он не в ярости.       И поэтому Изуку, кажется, действительно перестает дышать. Хватает еще одного шажочка, чтобы голова Очако скрылась за мощной фигурой якудза — наваждение отпускает. Быстро-быстро он закутывается назад во все свои слои ненависти и пренебрежение. Ох, он любит их так сильно, ведь они — единственное, что защищает его от боли ее смерти.       Ведь смириться с этим он не в силах и не будет в силах никогда. Что уж говорить о признании… Изуку не пойдет на это. Ему на глаза попадаются ножны, оплетающие туловище мужчины, и холод обжигает затылок.       Это смерть здоровается с ним, приобнимает за талию, что-то на ухо шепчет. Изуку сглатывает, только ком в горле не пропадает. Следующим, что попадается на глаза, становится сам мужчина — и почему-то именно в этот момент Изуку осознает, насколько он громадный на самом деле. Никогда это не беспокоило его и всегда он об этом знал да помнил, но лишь теперь ужас пробегает по телу с новой силой.       И как ему только духу хватило…на все, что он делал? Все это противостояние, да это же сумасшествие! Он должен был быть мертв уже давным-давно.       Но ведь всему свое время, правда.       И вот Изуку отступает. Пока что не бежит, но начинает двигаться. На шаг, второй, третий — упирается спиной в столешницу. Затем делает малюсенький шаг в сторону. Он видит спину Белого питона и видит, как его руки и плечи напрягаются. Все сильнее и сильнее.       Мужчина не расслабится и ничто уже не заставит его это сделать. А Изуку так нужен пистолет, ему так нужно это, так нужна защита, хоть что-то, почва, основа, нечто твердое под его ногами и… Его жизнь. Она вся здесь теперь — спереди. Со спины же смерть — неторопливо ковыряется зубочисткой в зубах, очищая их от предыдущей трапезы и готовя к новой. А Белый питон шумно вдыхает да низко опускает голову. Опирается одной рукой на стенку рефрижератора, наклоняется, свободную руку тянет внутрь.       Готов ли Изуку взвыть? О да. Он ненавидит этого человека. Его жизнь, его работу и его бессердечность. Ничем от других якудза Белый питон не отличается и принцем этой истории не станет.       Это уже не драма и драмой, впрочем, не задумывалось. Это трагедия. Декаданс. Упадок.       Изуку ненавидит его. Сжимает зубы, стискивает в пальцах скос столешницы. Можно обернуться и найти нож — хотя бы один. Стойка с ними стоит не так далеко от него, в одном из отделений есть громадный тесак.       Готов ли Изуку использовать его в самый первый раз? О да.       Одиннадцатая секунда.       — Моя девочка… Моя прекрасная девочка…       Это рыдание мощного бессердечного зверя с дырой в груди. Изуку не видит, но мужчина гладит ее по щеке. Мужчина жмурится, хрипит надсадно — что это? Это его эмоция или игра? Он раздосадован, потому что так надо или потому что эта досада принадлежит ему самому?       Изуку не знает. Он делает еще один шаг в сторону. Чужое хрипение обращается рычанием и обращается против Изуку всеми своими клыками. Всеми своими змеиными кольцами. Всем своим синтетическим ядом.       Через приоткрытое окно в кухню пробирается бриз, плотное жалюзи подрагивает, взлетает самую малость. Полоска света ложиться Белому питону на затылок — ее почти не видно. Основной свет включен. Он неуверенно мерцает под потолком, словно все еще раздумывает — спасти Изуку или нет.       Помочь.       Или оставить умирать.       Если электричество даст сбой, лишь мужчина окажется в проигрыше, ведь сам Изуку в собственной квартире ориентируется идеально.       Только вот свет не гаснет.       — Спи спокойно, маленькая. Ты прекрасно справилась.       У него болит рука, болит сердце и в горле ком не проходит. Надо сказать ему, но ведь это ни к чему не приведет. Это не поможет. Что бы Изуку мужчине не сказал, это не поможет.       И вот он медленно выпрямляется. Его спина, словно неприступная крепость, но Изуку не тот, кому будет позволено в этой крепости укрыться. От ветра, невзгод, боли, ужаса и собственного пути. Путь кажется бесконечным. Каждый новый шаг ничего не приносит, а цель отдаляется тем быстрее, чем быстрее он начинает шагать.       Вот бесстыжая.       Четырнадцатая секунда.       — Ты-ы!       Его полминуты истекают. Как та самая солдатская минута, только быстрее. Белый питон оборачивается, Изуку срывается в комнату, пригибается, пытаясь избежать чужих ловких рук, и падает на колени. Скользит по бугристому полу.       — А ну иди сюда, паскуда! Я сказал!..       — А нихера, милый!       Перевернувшись и усевшись на пол, он резким движением подбивает мужчине ноги. Нужно отдать тому должное — даже не падает. Спотыкается, кренится, словно та самая башня, но успевает схватиться за стену, а схватить Изуку — нет. Тот уже подрывается на ноги, несется в комнату, успевает перебежать порог. В его голове воспоминание, где он закрепляет пистолет под столом, но нет воспоминания о другом, который он спрятал в коридоре.       Память — избирательная, сучливая дама.       Изуку запинается о что-то на полу, отказавшись от мысли включить свет. Ему кажется, что это подножка судьбы, но обрушившись на пол он взвывает от боли — Белый питон придавливает его бедро к полу своей ногой и хватает его самого за шкирку, тут же вздергивая назад на ноги. Ко всему прочему валится Изуку на больную руку, и глаза его взрываются слезами. А зубы скрипят друг о друга.       Он пытается ударить мужчину ногой, схватить за волосы и даже боднуть головой, но мажет. Снова, и снова, и снова. Лицо болит, да и тело еще не отошло от прихвостней Шигараки — сопротивление бесполезно.       Сложите оружие.       — Я был готов терпеть тебя долго, но за это дерьмо ты поплатишься, сученыш!       Резким движением включив свет, Белый питон протаскивает его, извивающегося, до стены и с размаху вбивает в нее. Изуку ударяется головой, дергается, но мысленно — кривится тоскливо от мыслей о том, что мужчина забрался в изголовье его футона с ногами и сейчас топчет по подушке. Как грубо с его стороны.       Перед глазами на миг темнеет от удара, звуки шумного, разъяренного змеиного дыхания становятся смазанными и глухими, а плечо пульсирует болью словно маленький, только разгорающийся костерок. Белый питон что-то рычит, поливает его дерьмом унижает и хватает за волосы — вжимает головой в стену.       И давит.       Изуку не может разобрать его речь на членораздельные составляющие. Все сливается в агрессивный, бесконечный шум. От ужаса его все еще подслеповатые глаза распахиваются. Он пытается схватить мужчину за яйца, но лишь слабо задевает его бедро — у него в запасе одна здоровая рука и две бесполезные ноги. Его голова, кажется, сейчас просто треснет.       Ужас.       Восемнадцатая секунда.       Его полминуты истекают.       — Я убью тебя, и мне будет насрать, слышишь?! Я скормлю тебя безродным дворнягам! Как ты только посмел?!       Зажмурившись, Изуку всхлипывает. Ему нужно быть сильным, и он, правда, храбрится, но Белый питон снова сзади. Он со спины. И он очень зол.       «Не делай этого, слышишь.»       Его сильные руки и его ярость. Изуку был сильнее и мог бы быть сильнее и сейчас, но не может. Заранее подготовленные драки в заранее изученных декорациях не сравни импровизации. Хорошая импровизации для Изуку редкая наглость.       Как тогда в машине. В их первую встречу.       Это был восторг. Изуку увидел и был увиден. Изуку не смог покорить, но был покорен. И он спросил взглядом, будет ли Белый питон защищать его. И Белый питон соврал ему своими прикосновениями, соврал ему своими звонками и своими словами. Белый питон соврал ему своими глазами — он был игроком.       Изуку знал, что для таких не бывает избранных, для таких не бывает любимчиков. Но кто из нас не придумывал себе невозможной для осуществления мечты? И кто не разочаровывался в ней?       «Не стреляй в упор.»       У него мелькает мысль признаться вновь, и дрожь проходит по всему телу. Голова, кажется, прямо сейчас действительно треснет, не выдержит давления мужской руки и стены, но пресловутое второе дыхание помогает Изуку выкрутиться. Он бьет локтем Белому питону поддых, дергается так сильно и резко, как только может, а затем разворачивается.       Сила просыпается в нем, но не от желания жить. От ужаса — признание для него сравнимо смерти. Оно сделает его уязвимым навечно. Оно сделает его беззащитным. И Белый питон увидит… Они все увидят его.       Ребенка.       Забившегося в угол комнаты и плачущего, плачущего без остановки, потому что никто не защитит его. Сенсей придет. И будет приходить снова, и снова, и снова. Никто не остановит его.       «Не стреляй вообще.»       На какое-то мгновение Белый питон действительно отшатывается. Но тут же хватает его за горло безжалостно и вытаскивает из ножен нож. На том все еще кровь пушечного мяса Шигараки — она сухая. Лизни, проглоти и заскребет горло.       Уже.       Двадцать вторая секунда.       Белый питон приставляет ему к горлу нож. Ребристой стороной. Та царапается, кусается, скребет. А его глаза — дикие, больные, искореженные. Почему? Он чувствует это? Или думает, что эта эмоция — социально правильная в данный момент?       Почему?       — Можешь сказать, кто устроил взрыв. Или не говорить. Мое терпение кончилось.       Эта боль.       Изуку смотрит в глаза напротив. И его лицо, словно, по швам трещит — он скалится, кривится. Восковая макса становится маской мученика. Губы дрожат, а брови беззащитно сдвигаются к переносице.       Белый питон весь напряжен и тверд. Он прошел через многое и от многого отказался в самом себе. Он один сейчас, но среди многих верных ему людей, пока сам Изуку среди многих людей, вроде как своих людей — но один.       — Я…       Движение губ, звук. Он сглатывает, и лезвие больно впивается в кожу. Это могло закончиться как угодно — и все равно бы закончилось, ведь конец есть у всего. Сейчас все просто заканчивается раньше. И так и должно. Изуку думал, что готов пойти против них всех и победить, но на деле оказалось, что нет. Он глуп и слаб. Его моральный компас словно оказался в бермудском треугольнике — бесится, не может остановиться. Его мнения меняются, и он не знает за что бы зацепиться.       Чтобы кто-то захотел зацепиться за него.       И не отпускать.       Только это ведь работает совершенно не так.       До этой секунды, где Белый питон гипнотизирует его взглядом и вот уже склоняется, все было продумано. Все было идеально, и весело, и азартно, и мило, и даже совсем чуть-чуть нежно. Все было структурировано и подстроено.       — Я…н-не хотел… Я не хотел! Не хотел, не хотел, не хотел, не хотел!..       Вначале сказать не получается. В глотке булькает, рыдание рвется и слезы, его слезы — признание: он просто человек. Мальчишка. Ребенок. Он срывается на бормотание, срывается на дрожь и обкусанный, израненный рот. Жмурится. Стискивает бедра. Вот-вот упадет — Белый питон держит хорошо. Одной уже рукой давит в грудь, другой держит нож у горла.       Двадцать пятая секунда.       — Эт-то было…случайн-но… Случайн-но!.. Я не хотел! Она просто… Просто случайность!       Случайность… Как и вся его жизнь: от предательства семьи и до любви к Очако. Лишь случайность. Но сколько горечи.       На мгновение Изуку распахивает мокрые, дождливые глаза и видит ужас в тех, что напротив. Мужчина в шоке, его глаза раскрыты так широко, а в них опустошение — накатывает за доли секунды. Его пальцы сжимают рукоять ножа крепче; а большего Изуку не видит. Он жмурится, пытается вжаться в стену, из носа уродливо течет.       Его полминуты истекают. Неумолимо и нагло. Изуку так хотел, чтобы его не ставили лицом к лицу с его смертью — Белым питоном — и вот он тут. Он видел его лицо. Лицо последнего человека, что его предал. И вот сейчас… Вот прямо сейчас…       — Да блять!       Мужчина отшатывается.       Белый питон отшатывается, с силой пихает Изуку в грудь напоследок и отступает на несколько шагов. Отворачивается. Утробный, злой и болезненный крик срывает меж его губ. Он сгибается пополам — Изуку распахнул глаза и видит это. Его сердце все еще бьется словно сумасшедшее. Он напуган. Он был готов умереть от ядовитого змеиного клыка.       И все же его убило, только не в этой реальности. Его убило сомнение Белого питона.       Ноги окончательно слабнут и подгибаются. Изуку больше не может стоять и медленно сползает по стене. Пытается прижать к себе больную, бесполезную руку, но собственная беспомощность вызывает лишь новый поток слез. И дыхания не хватает. Рыдание выходит скомканным, больным и грязным.       Он обнимает колени. Пытается прижать их к себе. Ревет.       Белый питон говорит и молниеносным движением завершает их общее первое действие. Изуку лишь вздрогнуть и успевает услышав слова. Но не успевает пошевелиться или отскочить. Он просто не успевает отскочить.       — Судьба станет твоим палачом. Не я.       Двадцать девятая секунда.       Перехватив нож удобнее, змея замахивается в развороте. Бросок филигранно точный, уверенный, дерзкий — у этой змеи нет яда, но она убийственно сильна. Ее клыки — ребристый армейский нож. И он впивается в стену на том месте, где за секунду до этого была шея Изуку.       Но у того подогнулись колени.       Белый питон стоял спиной.       Белый питон не видел этого.       На тридцатой секунде судьба все решила сама.       — Вот и все, малец. Вот. И. Все.       Тяжело вздохнув, мужчина резким движением срывает ножны с груди, трет лицо руками и направляется к выходу из комнаты. Изуку слышит, как он заходит в ванную. Уткнувшись лбом в собственные колени, он не может перестать дрожать. И плакать.       Белый питон прячет собственный срыв за шумом воды.