big fucks small

      — Изуку, солнышко, сегодня к нам придут гости… К нам придут гости, слышишь, Изуку?       Она мила. Она красива и у нее его, Изуку, волосы — темные пряди обрамляют мягкое, нежное лицо. Она тоже любила подкрашивать их зеленым. И эта нотка дурачества… Она передалась Изуку от нее. И она же ее и погубила.       Как иронично.       Но вот она тут. Она мила и красива. Светится, улыбается — лжет. Вокруг ее глаз нет счастливых морщинок, и для Изуку ее губы, что слеплены из воска, холодны. В них нет ни тепла, ни ласки. Все ее лицо такое — из воска.       Застывшая маска жалости. И боли. И сострадания. И «я не могла поступить иначе, но ты!..» — вот что в ее глазах.       «Это все ты.» — прямо в ее глазах.       Лишь это. Там нет улыбки. И любви.       Хотя кто знает.       Изуку мал. Пару раз в неделю он принимает таблетку, а после мама говорит, что к ним придут гости. Это закономерно. Нерушимо. Неправильно. Больно. Он принимает таблетку и все перестает его волновать, но острота зрения словно усиливается. Он обличает материнскую ложь и четче видит опасность.       Которая совсем не вызывает у него волнения.       И которая кроется в каждом движении этого мощного, грубого мужчины. В его запахе. В его подслеповатом взгляде. В его остром слухе. В его ауре. Изуку это чувствует — видит, слышит и ощущает. Каждый раз когда мать дает ему таблетку, он смотрит на часы. Во времени не разбирается, но запоминает расположение стрелок. Оно всегда одинаковое.       Одно и то же время приема таблетки.       Одно и то же время звонка в дверь.       Одни и те же слова о погоде, после — один и тот же вопрос о его самочувствии.       Одни и те же расшаркивания матери.       Одно и то же движение — она указывает рукой в сторону его комнаты. Этот приглашающий жест въедается Изуку под кожу. Он разъедает ему глаза своей кислотностью и лицемерностью. Он выламывает ему ноги и руки своим отчуждением и предательством.       Этот жест, которым его мать впускает Монстра в его комнату.       Будто бы мужчина мог забыть ее местонахождение. Будто бы он настолько туп, настолько бесполезен, настолько беспомощен, что не смог бы осмотреться и найти путь самостоятельно. После миллиардов и миллионов раз, когда он приходил к ним — Изуку не знает таких цифр, но он знает слово. Ему достаточно этого малюсенького слова, чтобы описать все то бесконечное количество посещений и собственных страданий.       И это слово: много.       Писать его он только учится, но уже знает, что вариаций письма тоже бесконечное множество: порядка четырех. Как сложно.       Но не сложнее, чем отходить от таблеток. Зудящая головная боль. Тошнота. Зацикленное воспоминание: через дверной проем без двери он видит, как мать протягивает руку; приглашающий жест выходит вызубрено и одинаково каждый раз; каждый раз мужчина кивает, делает первый шаг.       Дело не в приглашении. Множество одинаковых приглашающих жестов один за другим, снова и снова — это никогда не закончится, но это бесполезно. Ведь дело не в приглашении. Дело в позволении. Дело в разрешении. Дело в у-ни-же-ни-и.       Я позволяю вам надругаться над моим сыном.       Я позволяю вам очернить его.       Я позволяю вам его использовать, лапать его, унижать, бить, насиловать и дело не в приглашающем жесте.       Как же все это отвратительно.       Она дает ему таблетки. Вырастая все больше и больше, Изуку учится ориентироваться по часам — за полчаса до прихода Сенсея. Каждый раз она дает ему таблетку за полчаса. Гладит его по щеке, дает запить, не проверяет рот. Таблетка делает болевой порог невероятно высоким и притупляет возможность нервного срыва.       Это что-то ядреное. Сильное.       В какой-то момент Изуку перестает глотать. Выплевывает. Начинает запоминать больше подробностей. Больше моментов цепляется за его сознание. То теперь остается свежим и чистым, а зрение больше не пытается его обмануть — мать улыбается любяще, светится, ласкает взглядом.       Изуку ей больше не верит. Смотрит в упор. Улыбается тоже, щурит глаза — для пущей искренности. Искренних морщинок ее собственных глаз он так и не видит. Свои показывает — лжет.       Любит ли она его?       Это константа. Этот вопрос и это сомнение — но он знает ответ. Перед его глазами ее восковое лицо. Он не знает, что такое любовь, но прекрасно понимает значение словосочетания — вынужденная забота. Ради спасения собственной шкуры или ради денег. Ради удовольствия или ради статуса.       Ради собственной шкуры.       Волнение… Что это? Волнение и защита… Как это чувствует? Что за вкус на кончике языка? В груди так же холодно или еще и больно? Чужое волнение за тебя это больно??? Боль — привычка. Перед его глазами — входная дверь. От его комнаты до нее далеко, но слишком близко.       Ему нельзя забиваться в угол. Ему нельзя вздрагивать. Ему нельзя зажиматься. Нужно сидеть на коленях с ровной спиной, руками на бедрах и мягкой улыбкой на губах: последняя не должна и дрогнуть, когда Сенсей пройдет внутрь, бесшумно закроет распахнутую дверь и сделает глубокий, шумный вдох. Улыбка не должна и дрогнуть. Ни при каких обстоятельствах.       Сегодня первый день, когда он не выпил таблетку. Ему нельзя вести себя не так, как он ведет себя обычно. Ему просто… Звонок в дверь. Он здесь. Он пришел.       Что такое любовь? В словаре написано, что это «сердечная привязанность». Хорошо. Наверное, это не больно. Или больно. Изуку не знает.       Что такое материнская любовь?       В словаре написано — «нежное и самоотверженное отношение матери к ребенку». Нежность… Она гладит его по щеке и по волосам. Она зашивает его спину, словно он — мягкая игрушка. Она старается зашить аккуратно, но часть поролона остается снаружи. Шрамы рубцуются. У нее нет медицинского образования. Она учится на нем.       Учится она быстро. Доводит движения до автоматизма.       Перед глазами стоит приглашающий жест. Он уже тут. Разговор о погоде, о его самочувствии — он никогда не спрашивает, принял ли Изуку таблетку. Спрашивает лишь о его самочувствии.       Мать улыбается, хихикает — она напугана.       Сегодня первый раз, когда Изуку не выпил таблетку. Он поклялся себе, что потратит все накопленные монетки на самую лучшую машинку — она совсем дешевая и маленькая, но уже самая лучшая — на самоуправлении, если выдержит все. От начала и до конца.       Он копил эти деньги, чтобы отдать матери. Пусть бы купила себе новую блузку или сережки. Она ведь заслуживает только самого лучшего.       Да, он копил долго и уверенно — позавчера увидел в витрине машинку. Да, у него было достаточно дорогих и крутых игрушек — за ту машинку не нужно было платить новыми шрамами и слезами.       Изуку увидел ее и понял — ему так сильно хочется иметь что-то свое. Не подаренное и не в качестве оплаты — тело живое в обмен на тело плюшевое, пластмассовое или деревянное. Ему хочется обрести нечто, купленное им самим. Родное. Не пугающее. Не опасное.       И он поклялся себе, что сделает это. Выдержит, вытерпит, выживет. Таблетка закопана в земле уродливого цветка, стоящего на подоконнике. Изуку ненавидит этот цветок. Изуку ненавидит себя. И свою жизнь.       Что такое любовь? Любовь матери — безопасность. Самоотверженность.       Она указывает на его комнату и приглашающий жест врезается в память. Каждый раз он делает первый шаг с правой ноги. Поднимает ее, затем опускает и только после поднимает левую. Его шаги размеренные, медленные, властные, пугающие. Мужчина никогда не разувается. Изуку следит за ним тупо и без выражения.       Он напуган. Он хочет позволить себе купить ту машинку. Он поклялся.       Он поклялся себе. Если купит, сможет катать в ней своего любимого динозавра.       Его глаза не расширяются, он не вздрагивает, ужас, он позволяет касаться, тянет руки в ответ, боль, он позволяет касаться, страх, хриплые стоны за спиной, паника, боль, спина покрывается рассеченными полосами — кажется, его засекли. Мужчина не говорит ничего, но в этот раз он жестче. Или же Изуку это просто кажется. Изуку не знает.       Он не принял таблетку. Все чувствует по-другому. Больно. Живо. Отвратительно.       Так что же такое любовь? Защищенность? Безопасность? Отсутствие страха? Отсутствие боли?       Изуку не знает. Он видит приглашающий жест — затем видит перед собой стену. Гипнотизирует точку на семь сантиметров выше пола так усердно, словно хочет открыть портал в параллельную вселенную, но у него нет супер силы. У него нет ничего и никого. Он тонет.       Он видит перед собой стену — после перед глазами лишь пол. Мать поднимает его, безвольного, с циновки, укладывает на постель, приносит аптечку. И начинает зашивать. На полу следы его крови. Его кровью окрашивает постельное белье. Мать после вымоет и застирает все это, изотрет костяшки, в ручную пытаясь убрать следы с тканей — у них нет стиральной машины. У них нет много чего и каждый месяц приходится прикладывать определенные усилия, чтобы уложиться в бюджет.       Тот самый мужчина, что не привык снимать свою дорогую обувь, проходя в их квартиру, множество раз присылал матери чеки. И множество раз присылал записки. Изуку нашел их уже после ее смерти и в них тот самый мужчина хотел видеть в его комнате новые игрушки. Он буквально заставлял мать обналичивать чеки, ведь его слово было не прикосновенно.       За каждый обналиченный чек Изуку платил собственным телом. На раз в неделю чаще. На десять минуть дольше. На сотни сбитых от боли вдохов больше.       Замкнутый адский круг мучений. И Изуку в самом центре. Бесправный и беспомощный. Он знает, что не на таблетках и больше ни одной не примет, но также осознает — ему нельзя позволить узнать об этом им.       Это ведь просто игра в прятки. Он спрятал свое сознание. В самый-самый дальний уголок Изуку спрятал его, чтобы сберечь. Чтобы сохранить его осколки, остатки, кусочки и крошки. Ему нужно будет вырасти из чего-то, когда все закончится. Ему нужно выиграть.       Ведь если выиграет — получит машинку.       Мать шьет по живому. Снова. Ее руки двигаются и двигаются и двигаются — зацикленное изображение. Искусство в мучении? Вряд ли. Романтизация чего угодно всегда все портит, но Изуку немного не в форме, чтобы еще и романтизировать — он занят собственной болью и страхом. Он боится вдохнуть, боится, что каждый вдох будет усиливать поток крови и что в итоге в нем ничего не останется — бледная оболочка бытия, что должно было цвести, смеяться и жить.       Он больше не на таблетках: чувствует каждый стежок и слышит, как мать напевает какую-то колыбельную. Какая уродливая привычка. Она думает, он под действием успокоительного, и Изуку ее не винит. Ох, нет, Изуку вовсе не винит ее.       Она не смогла дать ему любви, что еще с нее требовать? Просить? Вымаливать? Нечего.       Или же она дала ему всю свою любовь какая у нее только была. Он не знает. Словарное определение любви ему ничего не дает. Он не разбирается. Не умеет. Учиться ему негде.       Так любит или нет? Объясните. Кто-нибудь.       Никого нет. Беззащитность.       Перед глазами ее восковое лицо. Губы изгибаются в широкой улыбке. Раз, два, три… Затем рука. Вытягивается в пространстве длиннее, чем должна. Приглашающий жест выглядит выученным и отточенным до идеала. Отвратительно. Отвратительный липкий страх льется ему в горло, и оно зарастает пленкой за мгновение. Он задыхается и смотрит. Вновь ее улыбка — Изуку пытается сделать вдох и не может.       Сознание замыкается.       Улыбка. Приглашающая вглубь квартиры рука. Улыбка. И рука, что впускает зверя внутрь безопасного места. Снова улыбка. Монстр всегда делает шаг с правой ноги, и его поступь такая уверенная, такая жесткая.       «Ты не выйдешь, пока я не позволю тебе выйти, и вернешься, как только я прикажу.»       Этот тотальный контроль и сила. Изуку накрывает с головой. Его тело вздрагивает, дергается, словно от удара током. И сердце разбивается о грудную клетку ребер — оно напугано и оно бежит. Оно готово разорваться в пути, но не готово заглохнуть у Монстра в руках.       Изуку дергается. Пытается разомкнуть глаза. Вокруг темно. Под ним что-то теплое. Живое. Дышит. Неправильно. Все это слишком неправильно. Потому что страшно. Опасность. Он не выйдет живым. Дергает ногами, его влажное колено сгибается и скользит по чьему-то бедру. Руки скребут по плечам — это мужчина. Он силен и груб — Изуку не сможет сбежать от него. Отсюда.       Никогда.       Головная боль, с которой он лег спать, отступила и хочет вернуться — у нее не получается. Поврежденная рука зафиксирована — обездвижена. Волнение делает кульбит стоит только Изуку ощутить, что одна из конечностей не может двигаться в полную силу. Он разлепляет влажные ресницы — уже и не упомнит, как давно плакал во сне. Но это и не важно. Страх затапливает. Ужас.       Он не чувствует, что сможет выйти отсюда живым. И не выйдет.       Потому что под ним якудза. Грязный. Отвратительный. Ничтожный. Убийца.       Еще один Монстр и теперь он в его Изуку постели.       Очередной вдох не приносит воздуха. Он хрипит, скатывается прочь — матрас узкий, Белый питон занял его почти весь и поэтому его, Изуку, тело валится на пол. Весь удар принимает на себя здоровое плечо. Возможно, будь плечо другим, боль смогла бы его отрезвить, смогла выдернуть его из этого смога, из этой патоки ужаса, что, казалось, уже поглотила Изуку полностью… Но нет. Перед его глазами все еще улыбка матери. Восковая улыбка и стеклянные глаза. Обозленные глаза. Всегда обозленные, разгневанные глаза — а что он сделал-то? Что же он такого сделал?       Ничего.       Совсем ничего!       — Какого!.. Какого хрена, Декаданс, чтоб тебя!.. Сколько, блять, время?!       Недовольное ворчание. Его голос. Голос врага. Опасность. Он в опасности. Изуку подрывается. Запутавшись в одеяле, которое он стащил за собой следом, ему сложно подняться даже на карачки. Ноги путаются, цепляются за ткань, колени дрожат и подводят. Изуку пытается подняться изо всех сил, а Белый питон изо всех сил дергает на себя одеяло.       Резкий толчок, ткань трещит и, кажется, рвется, но пропадает. Он валится на пол на трясущихся конечностях, тут же подрывается. Все вертится перед глазами, качается, словно на карусели. Разбуженный посреди ночи якудза матерится и пытается достучаться, дозваться, понять, что происходит.       Изуку не разбирает его слов. Еле встает на ноги, тянется к ночнику — включает. После бежит к уже загружающимся компьютерам. Его сознание замыкается. Сознание замыкается. Дикий нечеловеческий ужас сотрясается его грудную клетку, его дрожащие дыхательные пути и конвульсивно сокращающиеся мышцы.       В таком ужасе находятся крысы, которых загнали в угол. Он пищат, щурятся, показывают свои острые зубы. Но они напуганы. Они слишком напуганы. Все физиологические и духовные потребности отходят на второй план — остается лишь выживание. И первородная, первозданная ярость.       Одна задача — уничтожить врага. И бесчисленное количество способов. Отсутствие любых границ и рамок. Морали без спроса вкалывается анестезия — ее оставляют дома. Никто не берет с собой Мораль, когда требуется выжить, но каждый прикрывается ею после.       Когда требуется оправдаться.       И этот запах распространяется по воздуху — запах якудза. Приглашающий жест. Она говорит, что к ним придут гости. Улыбается. И смотрит. Изуку падает в ее взгляд и пропадает. Летит.       Он летит к компьютерам. Те находятся в спящем режиме всегда, сигнализация — для защиты, он сделал все для своей защиты, но пришел лишь к тому, что в его постели один из его главных врагов, прекрасно — работает двадцать четыре часа в сутки, а его сон сопровождает тихое шуршание системных блоков: их смиренное, уверенное дыхание. Изуку доверяет ему. Изуку верит, что его не предадут, что его защитят, что ему обеспечат неприкосновенную безопасность — не люди, компьютеры.       Людям нельзя доверять. Изуку — доверяет. Позавчера Мина спросила, знает ли Белый питон, где он живет и что ходит к ней чаще, чем к собственной матери на могилу. Изуку не стушевался, фыркнул. Взгляд не отвел, но есть ли в этом смысл — внутренности выкрутило и перекрутило. Полость туловища наполнилась фаршем.       — Неа, зайка. Про тебя я упоминал, но ему мозгов не хватит, чтобы, банально, проверить, хах!       Это было ложью. Эйджиро знал, что Изуку знаком с Миной, но с Мины не спросил и одной сотой вины — случись это, Изуку узнал бы довольно быстро, попросту ощутив у себя дуло ее пушки во рту. Однако, рот его был пуст, Мина спокойна, слежка за ее жилищем — постоянна. И проверять тут было нечего, второй раз змеиный вакагасира не позволил бы себе потерять свою любовь.       Какие напрашивались выводы? Они знали, что Изуку имел с ней дела. Они знали, откуда он приходил, они знали, куда он уходил — они знали все. Изуку успокаивал себя тем, что лишь позволяет им это, они же мутили воду и притворялись, что настолько глупы.       Эта игра была красива. Недолговечна, как и всё, но красива.       А потом Мина приоткрыла свой чудный ротик. Она была так мила и чудесна. Стройная, ладная, гордая, страстная и увлеченная: своими окулярами и своим личным якудза-защитником. Ее слова Изуку не понравились — напугали.       Или просто вытащили все его страхи на поверхность? Ох, зря.       — Или Белый питон просто хочет, чтобы ты так думал. Не глупи, малыш. Твоя болтающая головешка стоит дорого, но знаешь… Удовлетворение от мести бесплатно.       Все мониторы уже включаются, когда он только подлетает к столу. Случайно задевает дрожащей рукой мышку. Перед глазами Мина и ее улыбка «глупый ты малый, умрешь ведь». Ее взгляд — она желает ему только самого лучшего. Очако тоже желала — она мертва. Клавиатура стучит под пальцами: злость, но страх; агрессия в каждом движении, но непередаваемый ужас.       Ярость.       Кто теперь тебя защитит?       Кто хоть когда-нибудь тебя защищал???       Изуку набирает комбинацию, выученную наизусть — приглашающий жест, отточенный, верный, но неправильный, это не может быть правильным, это пугает — и все мониторы меркнут. Комната погружается во тьму на долгое мгновение, слышно лишь его хрипы и присвисты — он не может дышать. А Белый питон не подает ни звука. Где же ты, где же ты? Пожалуйста… Бей со спины.       Но секунда проходит, и все вспыхивает — все мониторы разом загораются, слепят его на несколько секунд. Глаза увлажняются, потому что Изуку заставляет себя смотреть, заставляет себя вглядываться. Ему хочется зарыдать.       И он задыхается. Воздух проходит, но вылетает тут же, не задерживаясь, он надышать не может, он просто не может надышаться, как же… На каждой камере пусто. Они установлены вокруг дома, в подъезде на каждом этаже — это его личный дом. Весь дом его и принадлежит сотне людей. Разные люди, личины, маски.       Изуку купил его. Изуку забаррикадировался. На каждом мониторе виды с четырех камер. И никого. Никого вокруг, никого внутри, никого…       — Декаданс?.. Малец, какого хрена?! Что случи…       — Выметайся!       Изуку разворачивается, чуть не валится на подогнувшихся ногах. Пяткой наступает на что-то колкое, хрипит, сгибается, пару раз прыгает на одной ноге — и почти что не чувствует боли. Вся боль скапливается в груди. Под столом пушка — надо было закупиться и распихать по дому пару десятков, ведь он замочил человека Сенсея.       Но нет же! Изуку самый умный, самый способный, самый очаровательный. И самый самонадеянный — именно это его и погубит в конце. Точно погубит. В конце.       Ему нужно было запастись большим количеством оружия. Ему нужно было уехать дальше от Токио и возвращаться только на уикенды. Большие надежды никогда не оправдываются, и вот прямо посреди его квартиры его враг. Сенсей уже поднимается по лестнице. Изуку слышит его шаги, он шагает с правой ноги, он скоро будет здесь. Это Белый питон привел его. Это все он!       Это все… Кацуки. Победитель же. Это все он.       Шальными глазами Изуку смотрит на него — в свете мониторов и под аккомпанемент дыхания процессоров мужчина выглядит напряженным — и он нагой, но словно бы не замечает этого. И замечать не собирается. Его тело искореженное и исковерканное, словно переработанный мусор: надо было утилизировать, но кто-то решил использовать по новой. На его мусорном лице мусорные глаза — дикие, ненормальные и сумасшедшие. Они впиваются Белому питону в лицо и пытаются его оторвать.       Но это не принесет спасения. Ничто уже не спасет.       А Сенсей всегда шагает с правой ноги. А мать хихикает. Его черные-черные глаза не слепые, это ложь. Везде вокруг одна лишь гребанная ложь. А Изуку без белья. Он голый, пять минут назад он спал поверх теплого питона и под теплым одеялом. Ему снилось детство.       В котором мать каждый раз приглашала этого злодея в его комнату. Этого Монстра она впускала в их «тихое место». В их дом. На их безопасную территорию.       Он проходил. Не разувался. Пачкал его своей спермой и его же, Изуку, собственной кровью.       Ужасно.       Изуку выхватывает из-под стола пушку. Прохладная красавица скользит в руку будто сама, рукоятью идеально ложиться, ластится. Она так соскучилась по нему и она заряжена. Она готова защитить его. Изуку чувствует это — перезаряжает. И срывается на крик.       — Выметайся! Я сказал, выметайся сейчас же!       Задыхается. В груди теснит боль. Все тело исходит судорогами напряжения. Белый питон в одном белье. Он отступает к стене, включает свет, смотрит внимательно и собрано. У него нет пистолета. Изуку пытается дышать, не жмуриться от еще большей порции света, врезавшейся в глаза, и держать пистолет ровно. Руки дрожат, ходят ходуном, но прохладная крошка не жалуется — она нагревается от тепла его рук, урчит, ухмыляется.       Она так сильно хочет выстрелить.       Изуку так сильно хочет иметь семью.       Быть в безопасности.       Не бояться.       Белый питон поднимает свои беззащитные руки и сглатывает. Словно бы раздумывает: играть роль напуганного парня или побыть настоящим? В итоге выбирает второе. Умереть он не боится. Ублюдок.       — Я не знаю… Что тебе приснилось… Но ты…в безопасности… Дека…       — Выметайся сейчас же, гребанный ублюдок!       Изуку не ругается матом. Изуку ненавидит якудза. Ее улыбка восковая и ненавистная — ненастоящая. Да, она, конечно же, сделала все, что могла. Да, она, конечно же, дала ему отсрочку. Да, она, конечно же, молодец. Да, он, конечно же, скажет спасибо своей матери.       Когда-нибудь.       Ни единого безопасного места. Ничего не получится. Сенсей знает, где он, что делает, как много берет за щеку и какой план готовит. Сенсей точно знает обо всем этом и лишь наблюдает — Изуку ака зверюшка в зоопарке. У него открытая клетка и его хорошо кормят, но он тут подохнет.       Золотая клетка не заменит свободы.       Только вот кто его спросит. Сенсей уже поднимается по лестнице. С правой ноги. И перил не касается. Его длань привыкла лишь к золоту, серебру и бронзе: Изуку ютится в потрепанном многоквартирном. А все же Монстр не побрезгует и навестит его. Мать улыбнется, скажет что-то о погоде и его, Изуку, самочувствии — пригласит.       Она пригласит его. Снова. И снова. И снова.       У Изуку подвижные, мокрые глаза. Он рыдает и не чувствует. Все плывет. Палец лежит на курке и подрагивает так истерично, непозволительно. Если прямо сейчас Белый питон не чувствует угрозы, то у него проблемы — Изуку хочет, чтобы он чувствовал угрозу, чтобы он боялся, чтобы он был в ужасе.       Потому что Изуку в ужасе. Потому что Изуку привязывается. Не хочет уходить. Хочет впитать в себя все.       Что с Белым питоном связано.       Это безопасность. И ложь. Он же игрок, ну, куда полез ты, крошка-Изуку. Куда же ты полез-то.       У него трясутся руки. Трясутся колени. Из уголка губ стекает слюна, потому что он не может закрыть рот — не может надышаться. Влажные ресницы слипаются, когда он моргает, а глаза застилает пеленой. Впору сетовать, как та самая девочка:       «— Хотела бы я не плакать так много…»       Но Изуку не сетует. Он дергает головой резко, и все сливается перед глазами. Слезы щекочут ключицы. Выглядит он отвратительно. Как потасканная блядь, разве что туши размазанной не хватает — в нем больше нет сексуальности. У него белое от ужаса лицо, уродливый изгиб губ и слюна стекает на подбородок. Он набирает побольше воздуха в легкие — не получается. И крик выходит не криком, а сиплым, надрывным писком.       Какой же ты отвратительный, крошка-Изуку.       — Выметайся! Проваливай! Уходи-и-и-и!       И этот ужас — его голос. Скачет, срывается — пытается — на ор, крик, ненависть, ужас, боль и страх. Страх затапливает. Изуку умрет, знает, что умрет, и он в ужасе. Мать улыбается. Восковая улыбка. Прижми указательный палец, воск нагреется от тепла и останется след.       По отпечатку пальца они тебя найдут. Они придут за тобой, Изуку. У Монстра в руках будет плетка. И твой взгляд остановится — на семь сантиметров выше пола.       Белый питон медленно поднимает пустые руки еще выше. Показывает их со всех сторон. Хмурится. Вся его фигура — не фигура человека, который пять минут назад спокойно спал. Он так сильно напряжен. Он окаменел. В нем больше нет мягкости. Правильно. Правильно, пусть он боится, пусть будет настороже и пусть защищается, пусть обороняется, пусть нападает.       Только ведь он не боится…       Изуку ему не верит. Изуку начинает втягиваться, привязываться, доверять — нет. И да. Да, да и да, он начинает делать это и живым не выберется.       — Послушай… меня. Мой голос. Я безоружен, я…       У него в куче одежды лежит пушка с глушителем. И хотя бы один нож — несколько часов назад он был готов перерезать Изуку глотку. За Очако. Это было несколько часов назад. Теперь он пытается его успокоить — Изуку не верит. Замыкается в своем астматическом приступе и не верит. Уже ни во что. И определенно не в то, что Белый питон безоружен. Он не безоружен. Он лжет. Мать лжет. Сенсей не лжет — прикрывает дверь его комнаты. Делает глубокий вдох. Вытягивает ремень из брюк.       Может быть он свяжет его руки. Или просто положит рядом — это угроза, но куда еще больше?! У него в руках змеей свернулась уродливая плеть. Она шипит. И ее клыки пусты, безопасны, в них нет яда, но…       Он каплет с них. И он синтетический. У змеи есть имя. Ее шкура бела, как снег.       А Сенсей все видит. Все слышит. Он властвует. Его система отлажена, ужас наводимый им — смертелен. И Изуку не выживет. Он задыхается, сгибается пополам, все еще пытается держать пушку ровно. Ему хочется забиться в угол. Рыдания вырываются хрипами. Сжавшись на мгновение, он кривится, жмурится до боли и всхлипывает.       Белый питон продолжает говорить.       — …никакого вреда тебе не причиню… Я…       Вскинув руку вверх, Изуку спускает курок. С потолка ему на голову что-то сыпется, но никто не придет, никто не вызовет патруль, здесь никого нет. На камерах никого нет. Единственный враг — змея, пригревшаяся на груди.       — Выметайся!       Белый питон кивает, больше не говорит ни единого слова и под дулом пистолета натягивает штаны. Быстро надевает толстовку. Комкает футболку и ножны в руках. Смотрит внимательно, цепко. Изуку не справляется отступает, упирается поясницей в стол. Хочется забраться под него. Хочется спрятаться.       Смерть дышит ему в затылок и волоски там встают дыбом. Дыхание смерти — жаркое, словно у лучшего любовника. Который никогда и ни на кого не променяет. Его.       Изуку.       — Декаданс… Ты же понимаешь…       Он правда пытается, и Изуку не знает зачем. Успокоить, отвлечь, подкрасться — убить. Он хочет убить его, Изуку ему не нужен, ему никто не нужен, только деньги и азарт, азарт и деньги.       Он просто Игрок.       Когда Изуку был маленьким, он хотел быть ветеринаром. Любил животных и не боялся их. Подкармливал бродячих котов, гладил собак — его никогда не кусали. И эта мечта — его священная детская мечта, все детские меты священные, потому что невинные — была лелеема им довольно долго. Пока он не понял, что это ничего ему не принесет. У него не будет статуса, но ведь статус это сила, а сила — безопасность. Поэтому сейчас он голый держит на мушке якудза и задыхается, исходит ледяным потом. Пот и слезы застилают глаза, а боль в груди становится все оглушительнее. Он стискивает зубы — как только мужчина выйдет за порог, Изуку рухнет и прекрасно это осознает. Но раньше он и двинуться не посмеет. Выстоит, выдержит, вырежет из себя слабость по живому.       Когда он был маленьким, хотел быть ветеринаром. Хотел спасать животных от людей и от самих себя. Теперь вырос — пытается спасти себя самого.       От животных.       А мать все улыбается. Гордится? Нет. Смотрит злыми глазами. Картинка, зацикленная, больная, дикая, уродливая, все еще в его голове и никуда не уходит, никуда не девается. Она приглашает Монстра в их семейное гнездо, в их обитель спокойствия, и Монстр выжирает Изуку до основания. Монстр оставляет в нем семя раздора — невинность и легкость пропадают из глаз Изуку. Теперь все, что он видит вокруг, является для него угрозой. И детство кончается резко, словно кто курице голову отрубает — а она ведь все дергается. Как и его мать — всё улыбается. Она ненавидит его. Это ведь Изуку во всем виноват. И он поплатится.       Смертью.       Спускает курок вновь. Маленький взрыв выстрела разрывается в стене за спиной Белого питона. Тот больше не заговаривает вообще, подхватывает пушку, еще какую-то мелочевку, а затем пятится в коридор. Не поворачивается спиной. Но и не боится — было бы глупо требовать от него страха, он ведь пережил взрыв. Потерял больше двух сотен людей. Которых знал.       Он видел их временами, некоторых — ежедневно. Он знал их семьи и их тайны. Они умерли за него. И больше в Белом питоне нет страха да никогда не появится: через собственный ад он прошел с прямой спиной и гордо задранным подбородком. Прошел — не значит вышел. Как и отсутствие страха, не значит, что он повернется спиной — не поворачивается. Змеюка.       Но и Изуку — не следует за ним. Смотрит, задыхается, дрожит, и руки слабнут, а все вокруг окончательно размывается, он больше не видит — границы. Между работой и нуждой. Его нужда — безопасность.       Его единственная безопасность сбегает и хлопает дверью — потому что она же и угроза. Как глупо. Он падает на колени, роняет оружие, забирается под стол дерганными, рваными движениями — влажные ладони собирают совсем свежую, незаметную пыль. Мать протягивает руку и приглашает ужас в его комнату. Боль. Ненависть. Испуг.       Очако просто делает свою работу. Отцу стреляют в висок. А Мина, ох, детка, улыбается этой своей улыбкой «они придут за тобой, как только устанут от твоих игр, о да, они придут». Эйджиро бьет его и пинает ногами. Детектив хочет выжрать его душу или внутренности — слишком больно. Белому питону просто нужны ответы, которые у Изуку есть. А Сенсею нужно его страдание в отместку за что-то в чем Изуку не виновен — отцовские долги. И мать… Его мать улыбается.       Улыбка матери для ребенка — гарант безопасности и спокойствия. Улыбка Инко для него — ложь.       Изуку пытается дышать и не может, все еще не может, голова становится все легче и тяжелее одновременно — боль в груди слишком реальна, чтобы быть сном. Воздуха не хватает. Спазм не расслабляется. Он валится на бок, заливает деревянный пол слюной. Скребет по нему.       Перед глазами темнеет. Собственное сердце гремит и грохочет в его ушах — и нет больше ничего. Никакого реального мира. Никаких мечтаний и желаний. Лишь миг — и в этом миге за ним пришли, его мать улыбнулась, Монстр шагнул с правой ноги. Сквозь шумы собственного приступа он слышит скрип входной двери. Или ему кажется. Ужас пришел за ним вновь. Он пройдет без приглашения — ему оно больше не нужно.       Теряя сознание, Изуку неожиданно вспоминает ту машинку. Он была красивая, оранжево-черная — его собственная. В проходе мелькает чья-то тень, и он видит ее меркнущими, поверженными глазами. Машинка была дешевая, не вровень тем игрушкам, что мать покупала ему на деньги Сенсея. Еще и батарейки сели ужасающе быстро: он не мог оторваться от нее и на секундочку несколько недель кряду.       Впоследствии найти денег на новые батарейки у него так и не получилось.