Вкус терпкого отчаяния

Иногда приятно ощущать лёгкое касание чужих рук на своих плечах, сквозь сон чувствовать постороннее присутствие. Не открывать глаза и, затаив дыхание, ждать дальнейших действий. Кому такое чувство незнакомо? Дремота ещё не до конца ушла из вашей головы, сон и реальность всё ещё спорят между собой, путаются и перекликаются. Так обычно бывает, когда дорогой человек находится рядом, осторожно пытается вас вернуть в явь, а явь на самом деле намного лучше сна, который растворяется в утренних лучах. Шото грубо пихнули в бок, он недовольно сморщился и открыл глаза. Нет, так, как в романтической классике, быть не могло, поэтому пришлось недовольно потирать лицо и подниматься с подушки. Отчего-то было очень душно, не хватало той привычной свежести и холода, который гулял в этих стенах. — Когда твой дружок придёт историю делать? Ты не мог вчера предупредить?! Бакуго недовольно искал свою рубашку на полу, быстро барабаня пальцами по полу. Он нервничал, немного злился и даже переживал — это было прекрасно видно. Шото смотрел в стену, пытаясь понять, о чём идёт речь. Случайно опускает голову вниз, замечает ярко-алые отметины, которые буквально светятся на его ключицах и плечах, заставляют осознать ситуацию. Приходится неловко сглотнуть и вспомнить все события прошедшего вечера. — Оглох, что ли?! Теперь он рассмотрел засос на лице Бакуго, который красовался немного ниже челюсти. От этого почему-то стало весело, хоть немного. Такой серьезный, злой и, наверное, не менее шокированный произошедшим. Однозначно — ему лучше с этой отметиной, чем без неё. — А? — всё вылетает из головы, внимания нет. — Когда, блять, Мидория придёт? — в Тодороки летят его смятые вещи, а Бакуго наконец-то спокойно выдыхает, расправляя в руках свои. — Не знаю, обещал к одиннадцати, — взгляд сам метнулся к часам. Десять часов утра, обычно он так поздно не встаёт, даже не думает столько спать. Когда-то отец говорил, что герои должны быть на посту с первыми лучами солнца, ведь помощь нужна всем, не только людям, а мир и природа просыпаются с рассветом. Да, хороший получился герой, нечего сказать. Тодороки убирает волосы со лба, в голове всё гудит и кажется, будто едет поезд и лязгает колесами по рельсам. Весьма необычное состояние. — Больше не зови меня историю делать или что ты там докладывать должен? Искусство? — Бакуго неуклюж, хотя обычно ведёт себя вне боя довольно сдержанно, не совершает даже лишних движений. — Да, помощник из тебя очень херовый. — Что ты сказал? — Что слышал, правда уши режет? — Ахеревший, совсем, — Кацуки закрыл собой свет из окна. — Сначала стонешь, значит, подо мной, потом оставляешь вот эту херню, которую непонятно как прятать, а на удар о дверь это совсем не похоже, — он упирается своим пальцем в щеку. — И в конечном итоге ещё огрызаешься?! — Я немного, — перехватывает чужую руку, осторожно сжимает ладонь двумя руками. — Хватит замахиваться, что ты мне сделаешь? — Да, — Бакуго отворачивается и ищет свой рюкзак. Судя по смутным воспоминаниям, вещи были под столом, хотя бы ещё одна малая их часть. — Хороший мальчик — это не твой типаж. Это заставляет замолчать, такая откровенная пошлость и некая доля разврата. Кто бы мог подумать, что вообще когда-либо придется такое услышать. Тодороки не находит, что ответить, лишь зло скрипит зубами и жмурится от раздражения. Бакуго — это вечный раздражитель. Он сбивает все карты, которые раскладываются на линии жизни, которые выстраиваются в парад ситуаций и мгновений. Просто стирает всё происходящее в пыль или превращает в пепел. Именно под такой разрушающий поток и попал тот самый грёбаный доклад.

***

На этот раз Айзава-сенсей был намного злее и серьезнее. Да, он часто был недоволен чем-то, но сейчас был особый случай. Киришима стоял позади Бакуго, выступая в роли группы поддержки, чтобы второму не сильно влетело. Изначально это казалось хорошей идеей: Киришима мог найти общий язык с кем угодно, обычно всегда помогал отвести или ослабить удар, но не в этот раз. Айзава даже не смотрел в сторону красноволосого, а на все попытки начать диалог просто отмалчивался и поднимал руку, заставляя замолчать. — Я просил по-хорошему, — Бакуго выдали небольшой лист. — Ты был обязан дежурить уже где-то месяц, но ты появился тут всего пару раз. Ладно, понимаю, ты был в больнице и помогал своему товарищу, но сейчас-то что мешает выполнить свои обязанности и забыть? Бакуго, я говорил вчера прийти и помочь библиотекарю или навести порядок в комнате спортивного инвентаря. Тебя не было, что могло быть важнее? — в бумаге были прописаны какие-то даты. Ой, он даже не знал, что же может быть важнее? Может, помощь своему товарищу с докладом по истории? Нет, об этом точно стоит умолчать, хоть язык так и чешется что-нибудь съязвить. Это называется «повзрослел», когда уже анализируешь обстановку и не делаешь её ещё хуже, потому что и так всё просто катится в пизду. Мысли и сердце не переставая спорят, давят друг на друга, но в конечном итоге побеждает здравый рассудок. Бакуго сжал небольшой лист, пытаясь прийти в себя и отпустить тёмные мысли, успокоиться. — Я плохо себя чувствовал. — Ага, конечно, и даже для правдоподобности замотал себе всю шею шарфом, тебя даже из-за него не видно. Хорошо, Кацуки, отлично за актерскую игру и подготовку! — Айзава закинул свой палантин на плечо. А что ему мешало снять этот платок летом? Почему он сам одет точно так же, но упрекает Бакуго в тех же ошибках. На этот вопрос никто не знал ответа, а Киришима сдавленно усмехнулся, пряча за рукой рот. Он в этой ситуации не помогал, скорее, глумился над происходящим и накалял обстановку ещё круче. Странно, после его поездки в лагерь явно что-то изменилось, он стал более бессовестным? — А вот что тебе скажет директор — этого я уже не знаю. — Не надо к директору, Айзава-сенсей! Что я сделал-то? — Вот именно, что ничего, — кровь вскипает, Бакуго сжимает ладонь, невольно делает шаг назад. Нужно только не кричать и не начинать хамить, всё ещё может обойтись. Он прокручивает постоянно эту мысль в голове, слушает стук своего сердца. — Я всё исправлю, я останусь после уроков, — Киришима останавливает Бакуго, хватается за плечо. Этот небольшой серый платок, который и так-то держался очень слабо, медленно съезжает вниз, падает на пол. Конечно, так должно было случиться — когда он повязывал платок, то непременно думал о такой ситуации. Эйджиро цокает языком и качает головой, скалясь во все свои акульи зубы. Он легонько дотрагивается пальцем до скулы Бакуго и очерчивает контур багрового пятна. Очень неприятно, его пальцы горячие, и от них пахнет корицей, хочется чихать и побыстрее перебить чем-то этот неприятный аромат. Хотя бы свежестью летнего ветра, а лучше морозным холодком. — А наш Бакуго уже не мальчик, наверное, — его распирает от смеха, но он пытается сдержаться и лишь с опаской смотрит на Айзаву. Ещё раз с удивлением осматривает засос, отстраняется и поднимает вверх брови. — А говорил, кашель начинается, ну-ну. — Можно было не озвучивать, Эйджиро, — Сотриголова вздыхает и садится за стол, отворачивается. — Ничего подобного, это… Я… Отговорку так и не удалось придумать. Серьезно, что ответить? Пылесосил, отскочил шланг и прямо так неудачно разукрасил лицо, а ещё в придачу всю грудь? Он сам-то не поверит в такой бред, что уж говорить о других. Наверное, он краснеет, стыдится. Нет, слабое отражение на стеклянной полке не показывает ничего такого, никаких лишних эмоций. — Забирай шарф, ладно, остаёшься после уроков. Эйджиро, обещай, что это последнее похабное высказывание, которое я слышу от тебя. — Конечно, Айзава-сенсей, да чтобы я? Да я ни разу в жизни ничего похабного, вы же знаете. Они выходят вдвоем из кабинета, вливаются в толпу коридора, которая, словно большая волна, несётся куда-то по своим делам. Киришима всё ещё скалится, в его глазах горят интерес и любопытство, а Бакуго же пытается от этого убежать, лишь бы не слышать ни одного вопроса и ни на что не отвечать. Получается довольно плохо — его товарищ настроен очень решительно. Киришима обгоняет его на два шага и прислоняется к стене, вытягивает руку и загораживает путь. — Кто она? — Отъебись, тебе такая и не снилась, — обойти красноголового не получается, он упирается своим локтем в грудную клетку. — Каччан, — очень приторным голоском, как сделал бы Мидория. Это вообще срывает все предохранители. — Ну хотя бы я её видел? Или, может быть, знаю? — Съеби с моего пути, я непонятно сказал? Ты её не знаешь. — Хм, значит, сто процентов она учится в нашей академии, плохо врёшь, — Киришима складывает пальцы у подбородка, немного опускает голову и блуждает взглядом среди толпы. Его сумка съезжает на локоть, от этого больно и он шипит. Переминается с ноги на ногу, закусывает губу и осматривает каждую девушку, которая проходит мимо. Оценивает её с головы до ног, слегка кивает, а иногда хмурится. Бакуго наблюдает за ним, наблюдает за мимо проходящими и совершенно безразлично прислоняется к стене. Спешить некуда — большая перемена. — Хм, интересно, мы так давно хорошо не общались, наверное, неделю, а ты вон что, — Эйджиро провожает взглядом последнюю юбку и снова смотрит на свои ноги. — И чего ты теперь хочешь? Чтобы я тебе свою душу открыл? — чёрно-белый мир вокруг не вызывает эмоций, он скучен и очень однотипен, пока в нем не появляется нечто индивидуальное, то, что выделяется из толпы. — Изволь пойти нахуй. — Я бы пошел, да нет подходящего. Ты так и будешь молчать? Расскажи хоть, как ощущения? — они идут дальше, уже более медленно, а толпа вокруг расселилась. Длинные светлые коридоры очень хорошо освещены, виден даже другой конец, многие классы толкаются около окон, ждут звонка. — Заебись, большего тебе знать не надо. Что сейчас за урок? У нас ведь пятый, да? — Нет, сейчас физическая подготовка и только четвертый. М, ты, как говорится, часов не наблюдаешь? Интересно, какова вероятность, что ты станешь подкаблучником? Эйджиро смеётся, просто корчится от смеха и постоянно держится рукой за свою шею, иногда пытается заглянуть за шарф, но не удается. Бакуго смотрит на него, хочет испепелить взглядом, стереть с лица земли, но лишь готовит очередное оскорбление, чтобы хоть как-то ответить. Станет ли он подкаблучником? Если только Тодороки наденет шпильки. Такие высокие, тоненькие и черные, как у леди Полночь с последней обложки журнала. Признаться, Полночь была на последнем фото шикарна: её нарядили в чёрное короткое платье и в те самые туфли, на которых, казалось, стоять совсем невозможно. Она упиралась мысом обуви в мужскую руку, а кричащий заголовок гласил: «Герой на работе, женщина в жизни. Как совмещать всё и оставаться привлекательной?» Бакуго прикусил язык, чтобы сдавленно не засмеяться. Если представить одного человека в таком же наряде, то можно потерять сознание. Неясно, правда, от чего: от восторга или от смеха. В голове пролетела мысль, которая мгновенно заставила остыть и сосредоточиться на реальности. Если сейчас будет физическая подготовка, а Тодороки себя хорошо чувствует, то это значит, что он будет заниматься и нужно будет переодеваться? Такого просто нельзя допустить, ведь даже маленький ребенок, увидев его шею, сложит два плюс два и получит результат. Крайне невыгодный ни для кого, кроме Киришимы, который вот уже минуты три просто одержим мыслью выследить ту самую юбку и ноги, что затмили разум Бакуго. Проблема только в том, что такого не найти. — Уже спешишь? — Эйджиро смотрит на часы. — Ну да, я бы пошел переодеваться тоже. Не хочу выслушивать комментарии от Всемогущего. Кстати, вроде как, он у нас на этой неделе. — Ладно, иди, я догоню, — Бакуго разворачивается. Снова классы, толпа, такая серая, и люди там похожие друг на друга. Шум, который невозможно терпеть, если не обращать на него внимания, то вполне можно существовать, но если пытаться вслушаться, то непременно сойдешь с ума. У кого-то сломался ноготь, кто-то не выучил параграф, а ещё несколько человек обсуждают какой-то сериал. Слишком много лишнего. На другом конце коридора появляется Тодороки, он не спеша идёт, а рядом с ним Урарака. Она что-то весело рассказывает, разводит руками и замирает в странных позах, впрочем, как и всегда. Только её не хватало, сейчас так не вовремя. Шото замечает его, уже не обращает внимания на Очако, которая кружит впереди, даже немного отклоняется, чтобы она не загораживала своей рукой Бакуго. Чертова толпа, чертова Очако, хорошо, что нет Мидории, иначе бы вообще был бы конец. Расстояние сокращается, нервы на пределе. Урарака поворачивается и замирает, лишь наивно улыбается и машет рукой, создавая дружелюбную атмосферу, пытается весело приветствовать. — О, Бакуго, рада тебя видеть, — она делает шаг назад, когда встречается с недобрым взглядом. Пора уже привыкнуть и никак не реагировать, но она всё так же шарахается от него, а на следующий день с надеждой в глазах снова желает доброго утра, удачного дня и всего хорошего. Она любила повторять, что превращает врагов в своих друзей, но слова это были не её. Бакуго слышал их в каком-то аниме, которое в детстве постоянно крутили по каналам. — Не скажу, что взаимно, — решительно хватает Тодороки за локоть, тянет за собой, но тот не двигается с места. — Пошли! — Шото, ладно, до скорого, я в раздевалки, — Урарака ещё пару раз оглядывается и взволнованно моргает. — Да, я сейчас. Бакуго, — он дёргается. — Я вообще-то разговаривал, и я не игрушка, которую можно вот так вот вырывать из личной жизни по своему желанию. — Да блять, завались. Слушай сюда, даже не вздумай переодеваться, ты понял? Только попробуй пуговицу расстегнуть, хоть одну. Клянусь, я тебя убью! — отпускает руку, смотрит за тем, как мятая ткань на рукаве у пиджака выпрямляется. — Услышал меня?! — Даже не думал, с такими засосами, как ты мне наставил, даже на балкон люди не выходят. Изуродовал меня всего. — А ну повторил! — Мне некогда, меня ждут. Они расходятся, как в морях корабли. Один идёт по первой лестнице, другой по второй, но всё равно пункт прибытия один и тот же. Бакуго с ноги открывает дверь, не так сильно, как всегда. Она даже не долетает до кремовой стены, рядом с которой стоит Кода и рассматривает свои руки. Рядом вырисовывается Каминари, моментально дёргает на себя шарф, но так просто сорвать его не получается, он стягивается на шее Бакуго и немного съезжает. А большего никому и не надо, Киришима потирает руки и сидит на лавочке в углу, подтянув к себе ноги. — А вы мне не верили, я говорю — на пол лица засос. Это надо же столько страсти подчинить попробовать, — теперь Денки кивает и отступает к своим вещам, продолжает переодеваться. — Удивительно, ты так всем в классе хамишь, что ни одна девка с тобой даже рядом стоять не хочет, а тут вон — самый первый себе нашел какую-то. Она мазохистка или просто у неё с головой не в порядке? Бакуго ударяет кулаком по стене, но это не производит никакого эффекта. Все по-прежнему с интересом осматривают его, словно музейный экспонат или дефектный образец — второе вероятнее первого. Аояма поправляет свою челку, смотрит в зеркало, а потом тоже присоединяется к разговору. — Будь я девушкой, то ты бы был недостоин моей красоты. Надеюсь, что ни одна Афродита в человечьем облике не была опохаблена тобой. Сзади скрипит дверь и другой человек нечаянно задевает бок. Достаточно только небольшого запаха ментола, чтобы понять, кто рядом. Бакуго проходит дальше, стараясь не оборачиваться, и уже совсем снимает шарф, мнет его в ком. Ну почему всё сложилось так? Почему весь мир теперь обсуждает его личную жизнь. Бесит. — Не волнуйся, будь ты бабой — на тебя бы никто не взглянул, лишь какие-нибудь деды с трассы, — Аояма надувает губы и смотрит в небольшое зеркало снова. В отражающей поверхности виден лёгкий румянец на его щеках. — Ну так расскажи нам, она красивая? — Киришима пересаживается ближе к стене, потому что чуть не съехал на пол. — Ты её любишь или просто так поматросить? Так сказать, лишний плюс в копилку достижений. — Я? Люблю? Ты себя-то слышишь? — Каминари смотрит на Киришиму. Они понимают, что вопрос прост, был слишком очевиден, как и ответ. — Скорее, конец света настанет, чем я такое спиздану. — Тодороки, ты слышал, у этого козла кто-то есть. Ты веришь? У него такой засос на челюсти, — Денки уже стоит рядом с Шото и показывает пальцем на Бакуго. — Вот ты бы смог такого ублюдка полюбить? Он неуверенно поворачивается, мир замедляется — и время вместе с ним. Трепет ресниц, нелегкий вздох, Шото поправляет галстук, облизывает обветренную губу и замирает. Растерянность, внезапность и тревога рядом, довольно близко, но ближе них только печаль. Денки не дышит, ждёт ответа и уже готовит ещё какие-то вопросы в адрес Бакуго. — Нет, — разноцветные глаза смотрят в душу. Так просто. «Нет» — одно слово. В каком смысле нет? Почему нет? Тодороки садится на лавочку рядом с Киришимой, ставит рядом с собой сумку и опустошенно смотрит перед собой. — Ну и как она была в постели? — он и не заметил Минору, который шнуровал кроссовки. — Горячая? Вот бы мне так, эх, девушки, девушки, наступит мой час. — Никак, — Бакуго злится. — Не думаю, что это повторится, — он прожигает глазами Шото, который сидит и никак не реагирует. Почему? Неужели надо ударить больнее, чтобы хоть как-то заставить того проявить эмоции. Смущение, интерес, ревность, что сказать ещё? Почему он настолько холодный, словно из гипса, словно скульптура, которой не свойственны чувства и какие-либо эмоции. — Эй, Тодороки, — Киришима пододвигается к нему. — Как насчёт того, чтобы погулять? Ты как вышел из больницы, так мы ни разу не общались. Не скажу, что мы были закадычные друзья, но блин, не мешало бы узнать друг друга лучше. — Извини, нет, у меня уже есть план на вечер, — он отстраняется. — Ладно, как знаешь. Мидория тоже сказал, что не пойдет, кстати, где он? — Скоро придет, он берет какие-то книги в библиотеке. Не резкая боль, плавная, кто-то вводит нож в самое сердце по одному миллиметру в минуту, радуется текущей крови и мучениям. Тодороки сжимает руку, в его ладони образуется маленький кубик льда, который больно обжигает холодом — физическая боль в который раз заглушает душевную. «Полюбил бы? Нет». Врал о многом до того, как оказался в больнице. Он врал уже и после койки, но не так, как сейчас. Это была ложь не для защиты, а для того, чтобы отпустить боль. Его использовали? Просто так, в собственных целях, интересах. «В копилку достижений, так сказать?». Кацуки легко сказать, он невозмутимо переодевается, отворачивается к стене, чтобы к нему не было больше вопросов, но Шото внимательно следит за каждым движением. Ещё чуть-чуть и взору всех откроются длинные алые царапины от ногтей на спине, от этого пробуждается странное ощущение, стыдливость. Он тоже ответил нет, но, скорее, соврал сам себе, пытался убедить свое нутро, что «Да» — это явно не его вариант, но понимал, что ошибался. Смог бы полюбить, уже полюбил, так немного надо, чтобы ощутить это истинное чувство. Полюбил, когда не видел, когда слышал грубый голос, когда нечаянно коснулся чужой руки, когда шел по лестнице, доверяя другому человеку на сто процентов, хоть кругом была непроглядная тьма. Полюбил так искренне, так нежно, был томим интригой и страхом, который пробирал до костей, но переборол этот ужас. Кошмар страшных кровавых глаз, которые являлись во снах, заставляли просыпаться в холодном поту, поверил в приторные рассказы о том, что бывают в мире одинокие люди, которые находят друг друга. В суматохе дней все было непонятно, теперь же всё снова больно. Ему положили руку на плечо, немного подтягивая к себе. — Да ладно? У нас не набирается народа для того, чтобы круто провести время, может всё-таки с нами? — Киришима поднимает брови, цокает языком и смотрит прямо в глаза. Такие внезапные прикосновения очень неприятны, так нельзя, особенно если ты не доверяешь другому человеку хотя бы чуть-чуть. Эйджиро вообще казался странным, одни его острые зубы заставляли о многом задуматься, и вот они щелкнули перед носом. — Нет, спасибо, я занят, — мимо них со свистом пролетела тетрадь по экономике и глухо ударилась о стену. — Ты ахерел? А если бы в глаз? — Киришима встал напротив Бакуго, крутя пальцем у виска. — Забыл вернуть, пока снова не забыл — подбирай. Тетрадь так никто и не поднял, Шото облегчённо вздохнул, переводя взгляд на вошедшего Мидорию. Он не был так рад его появлению очень давно, как яркий луч света он появился здесь и шел навстречу. Тодороки сдвинул сумку в сторону, уступая место. — Слышали? Мы должны приготовить номер к празднику, — все замолчали. — Урарака и Момо назначены главными постановщиками сценки, участие обязательно для всех. Айзава сказал, что если будут недовольные, то пусть идут к нему в кабинет. — О чем хоть? — Денки закатил глаза. — Мы до старости будем участвовать в этой фигне? — Не знаю, вроде историческая, — Мидория задумался. — Девочки должны быть в платьях и на каблуках, а мы все при пиджаках. Какая-то средневековая драма, лучше спросите у Очако, она лучше объяснит. Кто будет участвовать в главной роли? Тодороки, тебя она уже записала, — Шото даже не успел ничего возразить, как Изуку приложил палец к своим губам. — Надеюсь, что я не какой-нибудь кучер? — Нет, ты будешь герцогом, который принимает бал у себя в поместье. Кстати, у тебя отдельный костюм, — он ловко достал из портфеля какую-то распечатанную фотографию и сунул ему в руки. Синий жилет был украшен золотой вышивкой, а из-под него виднелась лёгкая белая рубашка, которая имела довольно пышное жабо и рукава. Внизу стояла подпись, что нужны в дополнение темные штаны, а ещё ниже была прилеплена небольшая вырезка, но которая производила больше всего впечатления. Изящная корона, которая была вся украшена завитками лежала на темной поверхности стола и бликовала. — Я буду похож на какого-то героя из фэнтези саги. — Да, Мина тоже так сказала. Если ты хочешь отказаться, то не получится, потому что, по меркам, только ты в него влезешь, остальным он будет мал или велик. — Нет, я не против. Он отдал фото обратно, всё ещё думая о той короне, которая была кульминацией всего образа.