dusk till dawn

По истечении почти месяца ни Тодороки, ни Бакуго даже ни на йоту не сомневались, что через восемь месяцев в их семье будет пополнение. Кацуки предлагал омеге купить на всякий случай тест, мало ли, хоть узел во время течки дает результат в девяносто девять целых и девять десятых, но хуй его знает, когда выстрельнет этот один десятый. Тодороки над ним посмеялся, а потом уже стало не до смеха — к горлу подкатил противный комок, и Шото побежал в ванную, зажав рот ладонью. Кацуки много раз задумывался, фантазировал ли он о беременном Тодороки. Да, конечно, и не раз, но он точно не мог подумать, что жуткий токсикоз начнется уже в первый месяц. Тодороки не отходил от белого куска фаянса и бежал блевать от всего — будь то невкусная еда, невкусный запах или "Бакуго, почему у нас такие серые занавески?". Один раз они целовались, а потом Шото, оторвавшись вдохнуть воздуха, понял, что еще секунда — и придется нести ковер в химчистку, если не поспешить, и убежал в туалет. Кацуки потом долго ржал, мол, "Двурожий, а я и не догадывался, насколько херово целуюсь". Правда, остался какой-то осадок, и не докажешь этому козлу ебливому, что Шото стало плохо от вкуса мятной жвачки во рту. К слову о еде, Бакуго и подумать не мог, что такой день настанет, но Бог не миловал. Альфа тогда поздно вернулся с задания, весь уставший и помятый, потому что "сука, еще раз Деку дернется в ненужный момент, я его в цемент закатаю!", и, приняв освежающий душ и переодевшись, уселся за стол, грея себе местечко, как довольный кот, ожидающий миску сметанки. Только вот в отличие от их кошки, которая спокойно хрустела какими-то пиздецки дорогими гранулами со вкусом курицы ("Бакуго, блять, у Акико чувствительный желудок, ее нельзя со стола хлебом кормить, положи!"), Кацуки перепал целый аппетитно пахнущий стейк с кровью. Только тарелка оказалась на столе перед альфой, тот едва целиком не сунул его в рот. — Господи, да возьми ты нож! — возмущенно пискнул пристроившийся напротив с миской собы Тодороки, смотря на довольную морду мужа, пережевывающего сочную говядину. — Никогда не понимал тебя, — честно признался Бакуго, проглотив кусок, смотря на коричневую лапшу. — Как можно променять жареный кусок мяса на... на... на это, — он кивком указал на миску. — Боже, блять, ты же ее еще и холодной ешь, как так можно. — Бзик какой-то из детства, — пожал плечами гетерохромик, намотав на концы палочки гречневую лапшу. — Меня так бесила причуда отца, что я даже зарекся есть только холодную еду. — А ты не еду ешь, а вот эту дрянь. — Потому что соба — единственное, что было вкусным даже в охлажденном виде, — фыркнул Шото. — Остальная еда была слишком омерзительна, поэтому мне приходилось ее подогревать. — Да нафиг ты ее грел? — "удивленно" спросил Бакуго, снова откусывая свой поздний ужин. На белую тарелку капнул сок вперемешку с кровью. — Питался бы одной собой, представляю, как на тебе экономить было бы хорошо. — Так я пытался, — честно признался Тодороки, поднося небольшой моточек с гречневой лапши к губам. — Мама увидела, что я ем одну холодную собу, запретила всем в доме ее вообще покупать. Бакуго засмеялся — мда, наебала Рей-сан его муженька — и шикнул, когда Акико, наевшись своей сбалансированной хуйни, решила, что неплохо поточить коготки об ногу какого-то левого человека, с которым хозяин спит. Ну, по крайней мере, Кацуки был уверен, что он таков в глазах кошки. Когда, например, Шото геройствовал, а Бакуго забивал хуи, валяясь дома, они с кошкой сидели по разным комнатам. Ты меня не видел — я тебя тоже. Не ссала ему на обувь и не драла любимый дорогой диван — на том спасибо, живи пока, зверье. Хотя Акико, енот этот облезлый, видно, настолько соскучилась по ласке, пока была бездомной, что, стоило Шото пересечь порог квартиры, как неслась к нему, сбивая все коврики по пути. Тодороки даже пошутил над блондином, что кошка бежит его встречать быстрее мужа, за что вечером огреб в постели. Бакуго неожиданно задумался, положив вилку. У Шото и так никогда времени не было свободного — все желали нанять сына Старателя к себе в контору, а еще способность Тодороки была очень действенна. Плюс кошка требовала много внимания, начиная истошно мяукать, и гетерохромик никогда не мог ей отказать — Бакуго однажды пошутил, что ее надо вернуть обратно на улицу, но взгляд Шото был настолько уставшим и говорящим "пожалуйста, прекрати", что Кацуки замолчал и больше так не шутил. А теперь... Теперь омега носит под сердцем малыша и, может быть, не одного. А ребенок — не кошка. С ребенком у Шото даже на кошку и работу время вряд ли будет, а Бакуго... Потерпит. Потерпит, потому что это и его ребенок тоже — альфа же не даст только будущей мамаше с ним возиться, он тоже хочет участвовать в воспитании ребенка. Хотя Тодороки пообещал, что, если малыш унаследует только причуду альфы, то ему не жить — Шото нахуй не выдержит двух людей, которые не умеют себя сдерживать и бомбят все направо и налево. Проще повеситься. — Боже, только не это! — Бакуго чуть не подпрыгнул со стула, утонув в своих раздумьях, когда Тодороки закричал и подорвался. Куда держал путь омега было давно ясно, к гадалке не ходи. Охеревший Кацуки медленно приподнялся из-за стола и глянул в арку, ведущую в просторную гостиную. Тодороки со скоростью гепарда взбежал по лестнице на второй этаж. Кошка вопросительно мяукнула, поднявшись тушкой на задних лапах. — Так, ну-ка отошла от меня, — фыркнул Бакуго, пододвигая тарелку с едой к себе поближе. Грустные и просящие глаза кошки и пустая миска говорили о том, что Акико не наелась. — Кыш! Твою мать! Тодороки, забери своего ежа от меня подальше! — Это кошка, — фыркнул бледный Шото, заваливаясь на стул. Он был белым, как мел, и утирал губы дрожащей рукой. Казалось, что, кроме собы, он выплюнул еще тонкую кишку, селезенку и правое легкое. Гетерохромик грустными глазами уставился на почти нетронутую миску с гречневой лапшой и захныкал. — Ну почемуууу я?.. Кацуки, мягко говоря, охерел еще больше и раскрыл рот от удивления. Тодороки сидел перед ним и ныл, как какая-нибудь избалованная малолетка, которой мама не купила двадцать шестую ненужную игрушку. Слезы текли по его щекам, и он торопливо вытирал их рукавом поло. Бля, а Бакуго думал, что Шото слишком сильно в детстве прессовали, ибо тот не плакал ни под каким предлогом. Ну просто ни под каким — он на одном задании себе сразу две руки и пару пальцев на ноге сломал и не пискнул даже ни разу, будто из стали сделан. — Охереть, ты, оказывается, плакать умеешь, — удивился альфа и профукал тот момент, когда Акико, обозванная ежом, устала ждать кусочка стейка и сама прыгнула на стол, уже принюхиваясь к мясу. — Тодороки... а чего ты плачешь-то? Шото хлюпнул носом и высморкался в салфетку, вытирая слезы. Его губы дрожали, и Кацуки поспешил спрятать в раковину миску с собой, когда взгляд Тодороки снова уставился на нее, и глаза опять начали наполняться горячими слезами. Если парень плачет по нетронутой лапше, то это уже клиника, пора бы звонить Урараке, или зря она, что ли, свои эти курсы для беременных омег посещала? — Я... Она... — Шото всхлипнул, кладя голову на стол. Бакуго с опаской наклонился к мужу. — Она не вкууусная! Я только что выблевал ее! Ну почему?! Почему соба?! Жизнь опять не справедлива ко мне! — Ебать тебя разнесло, — философски заключил альфа, зло провожая кошку, утащившую остаток говядины себе в миску. — Поехали в супермаркет. — Я не хочу в супермаркет! — А чего ты хочешь? — Собу! — Тодороки ударил кулаком по столу, и Акико подскочила, едва не угодив лапами в поилку. Кацуки мысленно ее уже там утопил. — Я хочу собу! — Но тебя от нее рвет, — зачем-то напомнил Бакуго, и Шото вновь разрыдался, как маленькая девочка. В общем этот месяц у Бакуго был довольно тяжелым — кроме "невкусной" еды, Тодороки еще почти постоянно плакал. Ему всегда было грустно, только почему — хуй кто знал. Этого не знал даже Шото, поэтому Кацуки иногда хотел застрелиться, чтоб не слышать его нытье. Тодороки мог пустить слезу абсолютно от всего. Однажды они поздно ночью шатались одни по супермаркету, и Бакуго, забывший взять своего любимого перца чили, сказал Тодороки ждать его возле аквариума с живой рыбой, а сам ускакал за острым соусом. Итог — вернувшийся Кацуки застал плачущего Тодороки, потому что "эта рыбка так жалобно на меня смотрит, я не хочу, чтоб ее убивал, Кац-чан, пожалуйста, давай ее купим!". Сначала Бакуго охерел от того, что муж назвал его "Кац-чан" ("все, Деку, пизда тебе!"), а потом решительно взял его под локоть и повел в молочный отдел — нет, блять, Бакуго понимал, что, если он сейчас не откажет беременной омеге, то ему потом придется скупить нахуй весь аквариум с тунцом, лососем, крабами и забрать домой ту продавщицу, потому что "Бакуго, она такая милая, давай она будет жить с нами!". Слава Богу, что Тодороки решил не жалеть клубничный творожок или бутылку молока — один хер, консультант, бегающий тут с самого утра, и у которого можно прочитать в глазах "какого хуя вы бродите по магазину в три ночи?!", всучит им всю молочную продукцию, которая у них только есть. Кацуки еще мог понять, что муж плачет над книгой или фильмом — там хоть грустные моменты были, Бакуго однажды сам ревел после просмотра "Хатико", но! "Но" было пиздецки большим — потому что Тодороки не смотрел плаксивый драмы и не читал книги о вечной любви, нет, там этим даже и не пахло. Шото дико заходило гуро. Жесткое, мерзкое, с детальным описанием гуро. Однажды Бакуго плохо спал и проснулся часа в три ночи — рядом никто не сопел в спину, что означало, что Шото куда-то свалил. Кацуки разлепил сонные глаза, замечая, что из-за приоткрытой двери в коридор идет свет и что-то моргает, приглушенно шипит, и встал, по пути матеря омегу и обещая вставить пиздюлей. Вышел в коридор, медленно подошел к лестнице — поодаль на первом этаже, сидя на диване и прижимая колени к груди, сидел Тодороки с пледом на голове и мокрыми глазами. Сон сняло моментально, как рукой. Подрывник протер глаза и медленно, стараясь не напугать мужа, спустился с лестницы, подошел к дивану и облокотился локтями на спинку. — Детка, ну чего ты не спи... СУКА, БЛЯТЬ, ЧТО ЭТО ЗА НАХУЙ?!! — Бакуго и Шото одновременно вскочили, крича. Только вот Тодороки напугал муж, а Кацуки — то, что творилось на экране. Хуй знает, что было такого плаксивого и грустного в фильме "Человеческая многоножка" на моменте, где пришитые друг к другу люди ходят по заднему двору чокнутого доктора и жалобно мычат, но да, Шото от этого плакал. Ревел, как баба, смотрящая "Титаник". — Бакуго, зачем ты меня пугаешь?! — заплакал гетерохромик, вытирая слезы пледом. — А зачем ты такую дичь в три часа ночи смотришь?! — в ответ заверещал альфа, подхватывая заплаканную и закутанную омегу в плед, и выключил телевизор. — Думаешь, малышу нравится, что ты постоянно нервничаешь и плачешь?! Тодороки мгновенно замолк. Бакуго до самого рождения ребенка так и не понимал, неужели, именно эта фраза помогла, но с тех пор Шото старался контролировать свое поведение и не плакать по всякой херне. И ужастики он тоже больше не смотрел — от греха подальше. Если Бакуго думал, что самое худшее миновало, ведь он смог прожить с Тодороки и не убить его целых полгода, то он никогда так не ошибался в своей жизни. Парень уже не мог скрыть свою беременность — мда, попробуй, с таким-то пузом. Бакуго смеялся, ласково называя Шото пингвиненком, а потом огребал пиздюлей от разгневанного омеги. Малыш уже активно толкался, когда отец прикладывал к нему дрожащую руку, — мало ли, переволнуется, и случится взрыв — и Бакуго шутил, что у него растет боец. Всех пере... кхм, победит, короче. Но в один прекрасный момент Тодороки, припершийся из зоомагазина, начал молниеносно закрывать входную дверь на все замки, и вот тогда Кацуки заволновался. — Не понял, — сказал подрывник, когда Шото запер все замки и пытался отдышаться. — Сейчас воры будут или что? — Хуже, — кивнул мужу Шото. — Твоя мама. Бакуго издал вопль дурниной и едва не наебнулся об Акико. — Не знаю, видела ли она мое положение, — он тронул живот, и в него ударилась ножка. — Но, когда она крикнула "Шото, дорогой!", я припустил так... Бакуго усмехнулся. Уже столько времени прошло, а они еще никому, кроме четы Мидории и мамы Тодороки, Рей, не сказали о ситуации. Да и то — Шото настоял на том, чтоб мама узнала, ведь она, хоть давно и простила отца, и живет с ним, периодически посещая доктора, не сказала бы о беременности. Новость Рей перенесла хорошо, даже немного поплакала ("боже, мальчик мой, такое чувство, будто ты у меня сам только вчера родился, а сейчас говоришь, что в положении. это же ребенок Бакуго-куна, да?"). То, что Тодороки был в положении, должно было остаться секретом хотя бы до момента, когда Шото родит — ну вот просто не надо Бакуго ни своей мамы, которая припрется конкретно к омеге и начнет жизни учить, ни Энджи, который, узнав о беременности самого младшего отпрыска, начнет выяснять, какие у его будущего внука или внучки гены. В пизду их, потом сами узнают. В целом жизнь протекала своим чередом и, по словам Тодороки, довольно мирно. Омега уже не мог дождаться, когда родит — он хотел продолжить геройствовать, а то Кацуки разорался, что не подпустит его вообще к конторе Старателя, пока не будет уверен в невредимости малыша. К ним часто приходили Мидория, Урарака и их милашка-сын Казухико. Он в полтора года уже был чертовски красивым ребенком, и Изуку отшучивался, что теперь Тодороки родит ему невесту. Шото пришлось хватать взбесившегося блондина едва ли не всем телом, потому что "Деку, какого хуя?!". Больше никто с малышом Тодороки не шутил, потому что один только взгляд Бакуго обещал все казни египетские. Его ребенок — его сила, гордость и далее по списку, и блондину совсем плевать, кто у него родится, но он не позволит Казухико и близко подойти к его сыну или дочери. А, к слову. Родители узнали — Бакуго-сан поэтому и позвала Шото, потому что обалдела от его живота. Зато потом получил только Кацуки — Мицуки заявилась с целью "поставить единственного сына на путь истинный", переменно плача о том, что "о, боже, я стану бабушкой!". — Мама, прекрати! — кричал Бакуго, пытаясь огородиться от разбешеневшой омеги. Тодороки же стоял поодаль и придумывал план спасения непутевого мужа. — Твоему сыну больно! — На жалость мне давить решил? — рассмеялась Мицуки и снова огрела блондина по голове кулаком. — Поздно спохватился, дорогой! — Мицуки-сан!.. — А ты, Шото, не лезь, когда я со своим оболтусом разговариваю! — перебила на веселой ноте омега и усмехнулась, когда Бакуго, злясь и кроя всех матом, оказался по другую сторону стола. — Родишь своего мелкого и будешь воспитывать! — Я убью тебя, если ты будешь воспитывать нашего ребенка, как моя старуха — меня! — Знаешь, дорогой, я думаю, пару втыков пойдут тебе на пользу. — Блять!