dusk till dawn

Бакуго знал, что самым тяжелым испытанием в его жизни должно было стать не экзамен, чтоб вступить в Юэй, а тот момент, когда лежащий рядом Тодороки неожиданно вскрикнул и сказал, что у него отошли воды. Кацуки не хотел даже вдаваться в подробности, что такое вообще эти "воды", — к тому же он нагло проигнорировал и чуть не взорвал все поучительные книжки, которые ему подогнал Деку за ненадобностью — потому что большое мокрое пятно под Тодороки уже было явной причиной вызывать скорую. — Может, отцу твоему позвонить? — обеспокоенно замаячил рядом Бакуго, помогая Шото одеться, но половинчатый отмахивался от него, как от назойливой мухи ("я тут, блять, просто рожаю, угомонись!"). Доктор, услышавший, что рожает третий по силе герой во всем мире, прискакал с такой скоростью, что даже Бакуго ахуел. Он же только, блять, трубку положил! — Я твоего старика не боюсь, но, мне кажется, если он узнает... — Что узнает? — фыркнул Тодороки, сунул ноги в белые пушистые тапки, наплевав, что на улице грязно, и с поддержкой доктора ("ну вы не мешайте, а!") дошел до лифта. — Что я родил? — Эм... — Бакуго опешил и, только зайдя в лифт, вспомнил, что забыл надеть штаны, и сейчас стоит в трусах с языками пламени. Мда, батя Шото оценил бы. — Вроде того... — Ну и к черту! Кацуки опешил. Получается таким образом, что о беременности Шото знали все ближайшие родственники, кроме самого Старателя. Мицуки, естественно, все растрепала отцу Бакуго, а Фуюми, Нацуо и Тойе Шото сам все рассказал чуть позже. Те пришли в восторг неописуемый и разом привалили в гости, а потом под ревностный и прожигающий взгляд героя номер два, трогали живот Тодороки, о который бился малыш. Кацуки вообще все раздражало, что касалось его ребенка или мужа — сука, удивительно было, как об этом не прознали папарацци. Помнится, пару лет назад все сайты и журналы пестрели заголовками о том, что "два сильнейших героя вместе!", и все гадали, когда герой-Шото понесет своему герою-мужу героя-ребенка. А еще Бакуго не ожидал такой заподлянки со стороны мужа — до самого последнего момента Кацуки был в неведении о... поле ребенка. Хитрый Тодороки прятал все результаты узи, все тесты и все документы, где был хотя бы намек о том, кто это — девочка или мальчик. Подрывник даже бунтовал с небывалой яростью и приезжал к личному врачу мужа, стараясь узнать о малыше и не перебить там всех к чертям собачьим. Это и его ребенок тоже — так какого хера он даже не знает, какое местоимение использовать?! — Поедете с нами? — учтиво поинтересовалась медсестра, сидевшая в машине и уже успевшая взять автограф у Бакуго. Страшно было смотреть на то, как горят ее глаза от осознания, что она в одной машине с Тодороки поедет. Бакуго многозначительно перевел взгляд на свои охуенные семейники. — Я потом сам, — кивнул Кацуки, переводя взгляд на стонущего мужа. — Что тебе привезти? — Одежду и себя в коридор. — В смысле "в коридор"? — ухмыльнулся Бакуго, с удовольствием смотря на округлившиеся глаза половинчатого. — Я вбухал кругленькую сумму йен, чтоб присутствовать на родах. Тодороки, кажется, готов был убить Кацуки. — Что?! — закричал он, садясь на кушетку. Врачиха испуганно ойкнула и попыталась его удержать, но обожглась об левую руку. — Нет, Бакуго, ублюдок, ты не посме..! — Пока-пока, любимый! — оскалился он, когда медсестра закрыла двери, и машина скорой помощи тронулась. — Скоро приеду! — Бакуго, ублюдок! Блондин сначала тупо уставился на стенку, а потом он только понял, что сделал — вместо того, чтобы, как нормальный человек, позвонить своей матери или хотя бы Старателю, он набрал чертовому Деку. Бля, Деку. — Алло? — раздалось в трубке за секунду до того, как Кацуки нервно решил послать все нахуй подальше и сбросить вызов. — Бля, Деку, я ошиб... — Кац-чан! — радостно выдал первый по силе герой во всем мире, и Бакуго мысленно разбил ему голову об стену. Сколько ебаных лет прошло, а Изуку так и не перестал заебывать подрывника своим "Кац-чан!". Просили сколько раз — "завали ебло, а то тресну!", но нет, Мидория, похоже, бессмертный — или бесстрашный, хуй их, героев, поймешь. — Кац-чан, что-то случилось? Бакуго скрипнул зубами и мысленно пизданул себе по роже, что по каким-то причинам продолжает этот разговор. И откуда у него вообще номер Деку? Явно двумордая омежка потрудилась. — Нет, с чего ты взял? — Ты не звонишь, если это какая-то фигня, — Бакуго мог услышать, как Изуку призадумался, а потом кисло выдал продолжение. — Если честно, ты мне вообще не звонишь. — У меня чо, времени дохуя — с тобой трепаться? — рассерженно выдал подрывник, ахуевая от своего положения. Надо бы по-хорошему послать вся и всех нахер, нацепить поверх этих дрянных семейников какие-нибудь штаны и, собрав мужу одежду на первое время, нестись в больницу, чтоб успеть к родам. Бакуго усмехнулся, дернувшись к шкафу и вытащив оттуда спортивную сумку. С ней обычно ездил сам альфа, если его посылали в недалекие командировки на дня два-три, но сейчас Тодороки важнее. Мужчина, придерживая плечом и ухом телефон, пока Деку, на радостях от того, что ему позвонил сам Кац-чан, пиздел обо всем на свете (вообще, если честно, пиздеж Мидории расслаблял), открыл ненормальных размеров шкаф почти во всю стену и придирчиво осмотрел его содержимое. Все, что валялось и было скомкано, принадлежало Бакуго, а ровно и по полочкам — Тодороки. Шото постоянно с ним ругался по поводу того, что "ты пиздецки грязный, можно хоть одежду складывать?", а потом стонал, захлебываясь, под мужем, потому что "если у тебя есть силы орать, то пойдем направим твой голосок в нужное русло". Правда, когда Шото, весь искусанный и удовлетворенный, засыпал, комкая в руках подушку, Бакуго, как и полагается приличному мужу, все аккуратно — насколько Бакуго вообще может хоть что-нибудь сделать аккуратно — складывал вещи. Кацуки хмыкнул, кинул в сумку белье, пару футболок и домашние штаны. В тапочках омега уже поехал, насрав на кроссовки в коридоре, а телефон надо бы еще найти. Бакуго задумался, а потом его что-то насторожило — Деку замолк и как-то по-маньячьи сопел в трубку. — Деку, — позвал друга подрывник, надеясь, что того укусил лабрадор. — Ты умер, надеюсь? — Кац-чан, — "отмер", наконец, Изуку, но Бакуго чуть не вспотел, когда понял, что в чем-то прокололся. — Что ты делаешь? — Тебе-то что? — Мне кажется, что... — Мидория запнулся, сглатывая. Бакуго едва не зарычал — если этот пиздюк, который по ошибке уродился альфой и получил причуду от Всесильного, замолчал, то все, сушите весла. — Рожай, Деку. Мидория нервно хмыкнул. — Не я, а Тодороки, верно? — Чего? — Бакуго моментально перестал изображать ищейку, потому что, кажется, невъебенно дорогой телефон двумордого объявил альфе бойкот. — Какого хуя, Деку? — Никакого, Кац-чан, — устало выдохнул парень, и Кацуки показалось, что он тем самым сказал "ебать ты придурок, дружище". — Диктуй адрес больницы. — А ты часом не... — Больница, Кац-чан. Видеть довольную жизнью Очако, держащую на руках сына, было немного непривычно — кому Бакуго пиздел, ему всегда было некомфортно смотреть на омег с детьми. А смотреть на знакомых омег с детьми было ваще дико. Кацуки вспомнил момент, когда пришел в гости к Киришиме, а там Денки начал ему едва ли не в руки пихать своих близняшек. Мало того, Кеиджи и Кеиичи были вылитой копией Эйджиро, и Бакуго, все еще ахуевая от такой несправедливости в мире, на полном серьезе заявил, что троих Киришим не выдержит ни он, ни Япония, ни весь мир. Киришима обиженно засопел, когда Каминари повернулся к мужу и выдал что-то вроде «вот видишь, я то же самое говорил!». Плюс Бакуго получил пиздюлей от рядом стоящего Тодороки, который с удовольствием взял одного темноволосого бету, явно наслаждаясь его компанией. Кеиичи, кажется, пораженно замер в незнакомых руках, но потом заметно расслабился и довольно засопел, жмясь к груди омеги. Бакуго тогда не придал этому значение, но у него пролетела мысль, что Тодороки идет весь этот образ мамаши — и ласковое лицо, улыбающееся ребенку; и сияющие глаза; и сам ребенок на руках, правда, если бы тот хоть издали напоминал Бакуго. — Бакуго! — недовольно позвала подрывника Урарака. Казу удивленно уставился на мать, а потом перевел взгляд на блондина. — Почему так долго? Кацуки пристыженно опустил голову, скрипя зубами — уж что-что, но Очако отчитывала альфу по делу. Бакуго явился в роддом только через полтора часа! И это на таких-то харчах, блин — показал всем, что ты герой и торопишься, и тебе чуть ли не красную дорожку постелят! — Где он? — В палате, — пожала плечами омега, и Казухико заерзал, давая понять, что хочет слезть и походить. — Отдыхает. Изуку пошел ему за едой. Бакуго удивленно зыркнул на нее и всучил сумку с одеждой подошедшей медсестре. Та на лицо была знакома, наверное, была в машине скорой помощи. Девчушка забрала сумку и юркнула мимо героев, стараясь не привлекать внимание. — А разве... — неуверенно начал блондин, сглатывая подкативший комок в горле. Юный Мидория пошатнулся и несмелым шагом двинулся к Бакуго-сану. — А как он собирается есть, если... Урарака выдохнула и покачала головой, улыбаясь и заливаясь нежно-розовым румянцем. Ее карие и в последнее время вечно холодные глаза внезапно потеплели, но Кацуки это не успокоило. Как же так?.. Он ведь так хотел! Так хотел быть первым, кто тронет ребенка, кто увидит его или, черт возьми, ее! — Он родил уже как полчаса назад, — довольно ответила Очако, будто бы самолично принимала роды. — Мы пытались дозвониться, но не смогли. Поздравляю, папаша! Бакуго как-то резко обмяк — ему стало невероятно легко и почему-то немного грустно. Наверное, из-за того, что он так поздно узнал о рождении долгожданного первенца. Или боялся, что что-то пойдет не так, как надо — выкидыш, резус-фактор или еще хуже. Бакуго только сейчас осознал, что ему в первый раз в жизни было, мать его, страшно. Альфа присел на корточки, напугав Казухико, и спрятал пылающее лицо в ладонях, вздрагивая. Блондин и не понял сначала, что щеки и глаза его мокрые и горячие — не понял, что, блять, разрыдался, как школьница, потому что его омега родил ему ребенка. Он отдаленно слышал тихий смех Урараки и стук приближающихся каблуков; слышал, как где-то что-то скрипнуло, упало, разбилось и вновь затихло; слышал шумное дыхание бегущего где-то рядом Деку; слышал, как звонит телефон; и, кажется, уже слышал, как уставший Тодороки, резко похудевший и осунувшийся, ласково сказал имя ребенка. Его ребенка. — Кац-чан, — послышался рядом детский голосок Казухико, но Бакуго не придал ему значения. — Не плачь, Кац-чан. Бакуго расцепил руки и прижал к себе сына Мидории, рыдая от счастья. Бакуго был готов увидеть все, что угодно, когда акушер сказал, что тот может навестить Тодороки не больше, чем на десять минут. Готов был увидеть мужа еле живым, плохо говорящим из-за анестезии; забывшем, как его имя и кто он такой; всего в крови и плохо видящего. Но! Но! Но! — Охереть, — поднял упавшую челюсть с пола, когда, переступив порог вип палаты, увидел Тодороки, лежавшего на койке и играющего в телефон. Одаренный выругался, похоже, проиграв партию в гонках, и только тогда заметил альфу. Он удивленно принюхался и ласково улыбнулся, откладывая телефон на тумбочку со стаканом молочного коктейля. — Вот ты где, — ухмыльнулся Шото. — Что, наврал насчет частного просмотра первенца? — Нет, — сглотнул Бакуго. Он действительно отвалил частной клинике больше ста тысяч йен за присутствие на родах, а в итоге опоздал. — Не получилось просто. — Ну и хорошо, — свободно выдохнул Шото и сполз вниз по подушке, сжимая в руках одеяло. Кацуки почему-то напрягся и неуверенно двинулся к кровати, на которой лежал омега. — Как ты себя чувствуешь? — мужчина присел и уткнулся мужу в плечо, трясь об него лбом. Запах поменялся — у ледяной клубники появился молочный привкус. — Хорошо, — фыркнул Шото, улыбнувшись уголками губ, и нежно поцеловал волосы альфы. — Очень даже хорошо. Мидория принес мне поесть, и теперь мне гораздо лучше. — Где ребенок? — у Бакуго дрогнул голос, но он понадеялся, что Шото этого не заметит. Ну да, если бы Тодороки не знал его так хорошо, то, может быть, не заметил. — А? — опешил Тодороки, разморенный лаской любимого запаха. — Ее увезли в другую палату. Врачи сказали, что все хорошо, потом принесут кормить. Спина парня мгновенно напряглась от услышанного, и Кацуки привстал с плеча, не веря своим ушам. Подрывник пододвинулся к лицу мужа, обжигая его горячим воздухом. Тодороки покраснел против своей воли, и глаза его медленно округлились, потому что он понял, что ляпнул лишнего. — Ее? — у Бакуго снова дрогнул голос. — Это девочка? У меня дочь?! Тодороки рассмеялся в глубокий поцелуй, потому что эмоциональность Кацуки не заставила себя ждать — он принялся расцеловывать лицо и руки омеги, попеременно плача, потому что «господи, у меня дочь, я отец!». — А имя? — То есть? — Как ты ее назвал? — Вообще-то, — недовольно надул губы Тодороки и отхлебнул теплый молочный коктейль, чуть скривившись. Невкусно. — Я думал, мы это вме... — Кайо. Тодороки закрыл рот, нахмурившись. Как он сказал? «Кайо»? — Почему? — Оно красивое, — хмыкнул Бакуго в губы любимого и встал. Время вышло. — Такое же красивое, как и моя дочь. — Это да, — мечтательно улыбнулся Шото. Он единственный, не считая врачей, кто видел малютку. — ...потому что она моя вылитая копия, а я прекрасен. — Так, пошел нахер отсюда, папаша хренов.