dusk till dawn

Тодороки, как бы Бакуго ни орал по этому поводу и ни грозился натравить на роддом всякие проверки, вернулся домой только через неделю. Счастливый, уставший и с розовым свертком в руках, из которого тихо сопела малышка, иногда вздрагивая во сне. Кацуки был уверен, что, не будь Тодороки третьим по силе героем в стране (и в мире, скорее всего), его бы вышвырнули домой уже на следующий день. Но нет, Шото не раз и не два оказывался на первой полосе газет, и поэтому все врачи вцепились в него, как утопающий в кусок деревяшки. Говорили, что с ним что-то не так («да я в жизни ничем не болел, алло, какая инфекция?»); наигранно пугались того, что написано в результатах исследований, ведь Шото нихера не врач и ничего не поймет; одна медсестричка, явно новенькая и фанатка, как-то залетела к Шото и испугала его тем, что у него редкая болезнь, и может пропасть молоко. Ох, не повезло ей залететь в тот момент, когда одаренного решила навестить Урарака. Девушка, прошедшая через всю эту врачебную муть чуть больше года назад, разгневалась на глазах, когда услышала этот бред и испуганные глаза наивного парня. Летало там тогда все — и цветы, и кружки, и сама медсестра чуть в окно не вылетела. Благо, после этого Шото все же отправили домой, полностью здорового, как и Кайо. К слову о Кайо. Тодороки жутко переживал, что девочка получит популярность, прожив не больше недели, и очень боялся, что чокнутые врачи чем-то навредят его малютке. Проходя мимо отделения, в котором лежат новорожденные дети, он заметил, что контейнер с дочкой открыт и ее осматривают два медбрата, о чем-то переговариваясь. Секунда — и девочка захныкала, потому что ее сон безжалостно потревожили какие-то дебилы, и Шото моментально рассвирепел. Его дочь — не герой! Боже, ей нет еще и десяти дней, а к ней приеблись какие-то молокососы. Взбешенная мамаша чуть не разнесла к ебеням весь отдел, но парня удалось успокоить — медбратов в ту же секунду уволили за «непрофессиональное поведение», а Кайо перевели в отдельную палату. Слава Богу, Тодороки хватило ума не рассказывать всю эту ситуацию Бакуго — тогда бы от больницы мокрого места не осталось. Кацуки разорвал бы всех голыми руками, если бы понадобилось. Потому что никто не смеет прикасаться к его дочери! Ебаный в рот, да он сам еще не прикасался к ней, так какого, спрашивается, хера!? — Дай мне ее подержать, — плаксиво попросил Кацуки, когда Тодороки с новорожденным младенцем оказались в спальне, куда Бакуго впихнул детскую кроватку. Вообще, Бакуго дохера переделал в квартире, пока Тодороки «отдыхал». По ненужному и «засунь его себе сам знаешь куда!» мнению Мидории Кацуки освободил одну комнату под детскую — та, в принципе, и так была вполне нормально обустроена («на всякий случай, Кацуки!»), но от заявления Шото по телефону, что «мне не нравятся эти обои, пиздуй клеить другие!», Бакуго охерел. Нахер отклеивать хорошие светло-серые обои и покупать другие? Нахер?! Но Тодороки был неумолим и обещал врезать, как только выдастся такая возможность, поэтому Бакуго целых три часа бродил в окружении личных консультантов по Икее. Такое себе занятие, если учесть то, что он купил только шторы («боже, Кацуки, они прекрасны, живо бери их!») и на кой-то хуй цветок в горшке. Зачем цветок?! Зачем?! Его же в первый день кошка погрызла, и пришлось выкидывать! Шото скептически глянул на мужа, аккуратно придерживая сверток, перевязанный ярко-розовой ленточкой. — Я тебе хлеб боюсь доверять резать, а ты ребенка подержать хочешь. — Тодороки, блять! — зло зашипел блондин, стараясь не разбудить сопящий комочек. — Ты уже в край охерел! Я о том, что у меня дочь, только неделю назад узнал! Имей совесть, это и мой ребенок тоже! Шото обиженно поджал губы, но спорить не стал. В конце концов, он хочет принять горячий душ и разобрать вещи из больницы, а с ребенком на руках это сделать было бы проблемно. Парень подошел к усевшемуся на кровать подрывнику и аккуратно передал Кайо в руки альфы. — Осторожнее будь, — предупредительно шикнул гетерохромик, намекая, что одно неправильное движение — и пиздец всему живому в радиусе ста километров. — Я пойду в душ. Если заплачет — сразу беги ко мне! То есть, нет! Не беги! Медленно иди. И ни в коем случае не оставляй ее одну! Мало ли. И не... — Тодороки покраснел, перебирая все, что успел вычитать в книжках, и Бакуго добро ухмыльнулся — такой образ мамочки-наседки невероятно шел такой вредной ледышке, как Тодороки, и это даже немного возбуждало. — Иди помойся, огонек, и без тебя справимся, да, Кайо? — Бакуго улыбнулся милому личику в свертке, но девочка продолжила спать, посылая отца далеко и надолго. Милашка, только ей это дозволено, только этой маленькой принцессе! Шото выдохнул, хрустя плечами, будто ему под семьдесят, и ссутулился. — Я скоро буду. — Давай уже. Тодороки и подумать не мог, что когда-либо теплый душ («я сердечно извиняюсь, Тодороки-сан, но температура должна быть средней, Вы ведь не хотите проблем с кормлением.») сможет его так сильно расслабить. Высушившись своей способностью на скорую руку, он обмотался по пояс полотенцем и вышел из ванной комнаты, прислушиваясь. Никто не хныкал и не кричал, а это значило, что у Кацуки все же руки из нужного места растут. Вон — смог ребенка с первого раза не разбудить. Шото прошел в спальню — материнское сердце оставалось безжалостным, поэтому одаренному было тяжело находиться от новорожденной дочери даже через стену — и обмер. На постели лежала пеленка и лента, но ни малышки, ни Бакуго не было. Внутри Тодороки все заледенело, и он на негнущихся ногах подошел к кроватке и выдохнул. Вот где его принцесса. Кайо сопела, отвернувшись от всех и сжав свои крохотные ладошки в кулачки. Грудная клетка тихо вздымалась, чуть подрагивая. Ребенок был спокоен и не рвался плакать, будто бы говоря «мамочка, можешь отдохнуть, я буду хорошо себя вести!». Тодороки нежно улыбнулся, и кожа его похолодела, когда сзади пристроилось чужое сильное тело, вжимая омегу в себя. — Она прекрасна, — шепнул Кацуки в заалевшее ухо Шото, чуть прикусывая нежную мочку. — И я ошибся — она очаровательна, как и ее мамочка. Такая же милая и сладкая, как конфетка. Тодороки задрожал, когда руки поползли вверх и несильно сжали грудь. Шото тихо застонал — терпеть такие ненавязчивые ласки со стороны истинного альфы было тяжело, и парень чуть раздвинул ноги, позволяя протиснуть колено. — Моя малышка соскучилась? — мурлыкнул на ухо Бакуго и отцепил омегу от детской кроватки, придавив к их собственной постели. Тодороки уперся коленями в матрац, поскуливая. Возбуждение накрыло с головой, хотя подрывник ничего и не сделал. — Не терпится снова ощутить в себе что-нибудь, да? Да он издевался. Шептал всякие извращения и глупости, кусая ухо и подавляя своим феромоном, заставляя Шото лужицей перед ним растечься. Омега ослабел после родов и противиться такому возбуждению никак не мог, даже если бы очень сильно хотел. Тодороки всхлипнул, кусая нижнюю губу, и что-то проскулил, пытаясь убрать лезущие всюду руки. Бакуго недовольно рыкнул в искусанный загривок и провел по старой красной метке шершавым горячим языком. — Ты чего? — не понял он. — Боишься, что Кайо проснется? — Нет, — Тодороки засипел, когда Кацуки повернул его и положил на кровать, нависая сверху. Щеки лихорадочно горели, разномастные глаза блестели. Бакуго опешил, когда кинул взгляд на живот мужа. — Бакуго, врач сказал воздержаться от полового акта хотя бы недели четыре... — Сколько?! Кацуки аккуратно провел кончиками пальцев по свежему зашитому порезу. От кесаревого сечения, тут к гадалке не ходи. Теперь понятно, почему омега так осторожно передвигался, и это объясняет недовольный взгляд врача — стоило Шото взять на руки сопящий комочек, как врач поджал губы. Кацуки застонал в плечо и почувствовал, как руки Тодороки ненавязчиво обняли его чуть ниже лопаток, и омега поцеловал его в ухо. Боже, блять, четыре недели без этой сладкой и точно тугой задницы... Двадцать восемь дней, почти месяц без стонов и хрипов под Бакуго, без «боже, сильнее!» и «еще, я хочу еще, Кацуки!», без манящего тела, которое можно облапать со всех сторон, не заботясь ни о чем, потому что такой разнеженный и вытраханный Тодороки — самый покорный. — Смерти моей хочешь, двумордый? — безобидно фыркнул блондин и чмокнул Шото в губы. Омега улыбнулась. — Вот заживет шов, у меня все восстановится — и я все сделаю, — пообещал Тодороки, заглядывая в алые глаза мужа. — Кстати. — Чего? — Бакуго поднялся с омеги и уже стоял, оперевшись на детскую кроватку, и смотрел на дочь. Та смешно кряхтела во сне и пускала слюнки. — Родители знают? — Думаю, да. — В смысле «думаю»? — напрягся Тодороки, натягивая футболку. Не нравится ему этот тон. Ух, не нравится. — Я попросил отца помочь мне с оформлением детской, — пожал плечами альфа и испуганно замер, когда Кайо начала недовольно ворочаться. — Думаю, он все понял и разболтался матери. Странно, правда, что она еще не прибежала. — А мои? — Не знаю, — честно признался Бакуго, завороженно глядя на комочек счастья. — Нацуо звонил и спрашивал, почему ты трубку не берешь, и я сказал. Думаю, теперь и твоя семья знает. Кроме Старателя. Ибо я еще не видел, что наша квартира горела. — Очень смешно, — недовольно фыркнул Шото, подходя к кроватке. Малышка завозилась и открыла свои глазки. Тодороки довольно улыбнулся. — Смотри. Кацуки не понял, на что намекает муж, но чисто из интереса взглянул в глаза ребенку. И обмер... Правый глаз был алым, как свежевыпущенная кровь,— прямо как у Бакуго — а второй пока еще нежно-бирюзовый. Девочка-гетерохромик, забравшая, похоже, у своих отцов все гены вперемешку. Кайо открыла беззубый рот и захныкала. Кацуки испуганно перевел взгляд на омегу, и тот быстро задрал футболку на груди и, взяв ребенка на руки, пристроил его рядом с левым соском. Кайо жадно припала к плоти и начала большими глотками пить молоко. Бакуго совсем не вовремя подумал, что тоже хочет так — посадить омегу себе на колени и полакомиться белой сахарной жидкостью. Альфа сглотнул и решил перевести тему, или такими темпами он повесится от кризиса среднего возраста уже через три дня. — Как думаешь, а волосы у нее тоже разномастные? Тодороки кивнул, придерживая голову. Второй свободный сосок болезненно жгло, и из него текла струйка молока. В горле пересохло. — Если присмотреться, то можно заметить, — он кивнул на Кайо. — Правая сторона у нее белая, а левая — красная. Бакуго обиженно сложил руки на груди. Вот как? — А где мои шикарные блондинистые волосы? — Я молил Всемогущего, чтоб у нее от тебя был самый минимум. — Еще скажи, что не любил бы ее, будь она моей вылитой копией. Шото зло зыркнул на него и, если бы его квирк включал в себя возможность испепелять взглядом, от Бакуго бы уже осталась лишь кучка пепла. — Я любил бы ее любой. Бакуго улыбнулся. Да, именно такого ответа он и ждал. — Эй, Тодороки, — позвал блондин. — Что? — Знаешь, я, кажется, счастлив.