dusk till dawn

1 месяц.

Когда Бакуго зашел в квартиру, смачно матерясь под нос, он сначала удивился, что его никто не встречает, а потом разочарованно выдохнул. В принципе, его никто, кроме кошки, — да и та падла через раз, когда Шото забыл ее покормить — не встречал уже как месяц. Отойти от малышки Тодороки не мог ни на секунду, потому что стоило Кайо прекратить чувствовать сладкий запах мамы, она начинала кряхтеть и хныкать. Юная Бакуго приноровилась к теплу омеги и его изменившемуся феромону, поэтому Шото действовал на дочь, как успокоительное. Вот только такое нельзя сказать об альфе — Кайо испуганно вслепую жалась к маме, стоило ядреному запаху попасть ей в слизистую. Блондин в тот же момент покидал комнату, чтоб дочь не волновалась напрасно — не надо лишних слез. Тодороки обнаружился в спальне, спящим в одежде. Кайо сопела рядом, под рукой гетерохромика, жмясь к нему. Акико спала до этого в ногах хозяина и приподняла удивленно мордочку, когда Бакуго бесшумно переступил порог спальни. По виску потекла кровь, Кацуки зажмурился от головной боли, и кошка жалобно мяукнула. Шото вздрогнул и проснулся, не понимая, кто он, где и что сейчас вообще за время. Бакуго замер. Вот бля, не хотелось его будить. По крайней мере, сейчас, когда Бакуго отказался от госпитализации и приперся домой к любимой омежке зализывать кровоточащие раны. Костюм лежал в кейсе, и рабочий комбинезон пропитался в некоторых местах кровью. Тодороки потер глаза и испуганно обернулся к мужу, почувствовав запах крови. — Что за?.. — он прокашлялся, наткнувшись на виноватый взгляд Бакуго. — Кацуки, какого?.. — Прости, малышка, я не хотел в больницу, — Бакуго быстро чмокнул омегу в губы и с грустью в глазах посмотрел, как дочь, тоже учуявшая запах, заворочилась и начала тихо похныкивать. — Я в душ. — Кацуки! — зашипел Тодороки, поднимаясь и беря ребенка на руки. Подрывник уже ретировался из комнаты, и Шото осталось только мысленно крыть матом нерадивого мужа, который не любит сидеть в больницах. Успокоив малютку и дав ей немного молока, — Кайо, как и ожидалось, была совсем не голодной, просто испугалась запаха альфы — Тодороки, выдохнув и взяв небольшую аптечку, собранную специально для Бакуго, поперся в ванную. Этот дебил один хер ничего себе обрабатывать не станет, как говорит — «на мне, как на собаке». Так и оказалось — блондин лежал в теплой воде, закрыв глаза. На правом виске припеклась корочка крови, и Шото в очередной раз выдохнул ругательства, ставя коробочку на просторную раковину, где валялся испорченный и грязный комбинезон. Послышался стук коробки с белым мрамором, и Бакуго лениво разлепил один глаз, лапая взглядом подтянутую задницу в черных джинсах. Как же он по ней скучал... — Ты придурок, ты ведь знаешь? — намекнул Тодороки на приближающиеся пиздюли, доставая моток ваты и бутылку какой-то дряни, чтоб обеззаразить раны. — Ты похож на мамочку, Тодороки-чан, — усмехнулся подрывник, кладя затылок на белый бортик огромной ванны, и чуть вытянулся. Немного раненые руки покоились по краям бортиков. — А я и есть мамочка, — холодно выдал Тодороки и смочил вату, прикладывая к ране на виске. Она противно зашипела, выводя грязь, и Бакуго сжал зубы от боли. Шото успокаивающе прикоснулся к его губам. — Ты хуже, чем Кайо, которая плачет просто потому, что ей так захотелось. — Не удивлен, — рыкнул Кацуки, пытаясь углубить поцелуй, но двумордый отпрянул. — А знаешь, почему я такой нервный? — Открой секрет. — Потому что кое-кто мне не дает, — Кацуки обхватил бедра Тодороки, которые были чуть выше уровня его глаз, и намочил темную джинсу. Шото мягко накрыл его ладони. — Месяц прошел, Тодороки, сколько ты еще хочешь меня мучить? Я уже несколько дней себя рукой удовлетворяю, пожалеееей... — заныл он. Тодороки вздохнул, мысленно считая до десяти, или высок риск отпинать Кацуки — тот уже совсем чокнулся, вон, сперма в голову ударила. Блондин приподнялся и сел на колени, заставляя льющуюся воду колыхаться от резкого движения, и мокрыми руками задрал толстовку мужа. Огладил тонкий шрам с рассосавшимися швами и поцеловал, ведя носом выше, пока окончательно не встал на колени и не уткнулся в грудь. Сладкий запах молока защекотал нос, и Тодороки напрягся, когда почувствовал, что Бакуго гортанно зарычал и облизнулся, предвкушая лакомство. Одаренный нажал на голову альфы и попытался его опустить. — Эй, какого черта ты де... Ай! — Шото вскрикнул и поспешил закусить нижнюю губу, когда чужой рот накрыл набухший от недавней кормежки сосок. Послышался жадный чмок, и Тодороки буквально почувствовал, как альфа втягивает в себя молоко. Подрывник сладко сглотнул и полез руками за спину, оглаживая задницу. — Кацуки! Какого хрена?! — Какой ты вкусный, двумордый, — довольно замурчал Бакуго, отпуская возбужденный сосок. Его член уже встал и жаждал оказаться в узкой заднице истинного, но тот, сучка такая, пытался вырваться. — Такой сладкий... Господи, если бы ты еще в Юэй достался Шинсо или тому еблану Мономе, я бы тебя изнасиловал, серьезно... — зашептал он, снова припадая к лакомству и начиная высасывать молоко. Тодороки запищал, пытаясь отпихнуть альфу, но тот так сильно стиснул его, что Шото было даже немного больно. Мускулистые руки полезли в джинсы, с упоением сжимая упругое достоинство омеги. Вжикнула молния, и джинсы поползли вниз по ногам. Шото вцепился в боксеры, как утопающий в соломинку, и раскраснелся, стараясь выбраться, пуще прежнего. — Пусти, придурошный! — на ультразвуке прокричал парень, чтоб не разбудить ребенка. Альфа лишь рыкнул, недовольно хмыкнув, и Шото стиснул зубы, чтоб не застонать от вибрации. — Ублюдок... Кацуки! Дай мне промыть раны, а потом... — Я уже нажрался твоими «потом», — мурлыкнул герой номер два и стащил джинсы до колен. Дальше ткань с тихим шорохом скатилась вниз к лодыжкам из-за худобы омеги. — Сейчас хочу свой заслуженный десерт... — Раны! — попытался запротестовать Тодороки, но Бакуго прикусил сосок и стянул боксеры, замечая, что его малышка уже во всю течет и благоухает терпкой смазкой. Ух, еще и выкобенивается, какая сучка! — Потом обработаешь, лезь уже ко мне! Тодороки сдался и, наконец, отцепил от себя оголодавшего мужа, стягивая толстовку. Был еще вариант быстро сбежать и скрыться в спальне, но тогда бы блондин вышел и вытрахал из Шото душу. — Вот так, — сладко протянул Кацуки, когда Тодороки оказался в теплой воде, присев на колени, и подтянул разгоряченное тело к себе за ягодицы. — Сейчас узнаешь, как я скучал. Тодороки плохо помнил, как Бакуго принялся ставить ему метки по всему телу; как высасывал из припухших и возбужденных сосков молоко, сладко причмокивая, и как сам Шото тихо поскуливал на радость мужу; как в него поочередно проникли три пальца, растягивая. Шото помнил, как пелена застелила ему глаза, стоило блондину приняться вылизывать пальцы в терпкой смазке. — Кацуки, что ты за извращенец... — застонал Тодороки, выгнувшись и вжавшись задницей в колом стоящий член. Бакуго довольно мурлыкнул, оглядывая свое творение — укусы и засосы по всему телу; красные щеки и капельки влаги в уголках глаз от наслаждения; возбужденные соски и крепкий стояк. Шото такой нежный и чувствительный сейчас, что, боже, блять, коснись его кончиками пальцев — и омега обильно кончит. Бакуго самодовольно улыбнулся, приподнимая ничего не понимающего Тодороки за задницу и второй рукой направил стояк прямо в него, придерживая. — Сладкая сучка, — довольно прошептал на алеющее ушко подрывник, входя одним глубоким толчком внутрь. Омега поперхнулся воздухом и от бессилия развел ноги чуть шире. Дышать становилось трудно. — Смотри, как свободно принимаешь. Ты весь хлюпаешь внутри, крошка, и это не вода... Ты идеален для меня. Тодороки приоткрыл рот, тихо стоная от перевозбуждения, и даже не нашел сил отвечать на жадные поцелуи Кацуки. Он просто покорно не закрывал рот, позволяя в нем хозяйничать. Чувствовалась сладость молока и что-то терпкое. Бакуго довольно улыбался, приподнимая и опуская омегу на свой эрегированный орган. Шото явно отключился от реальности, поцарапывая плечи и скуля, как течная сучка. Такой нежный и покорный от долгого воздержания, такой сладкий, такой... — ...мой! — зарычал, вгрызаясь в шею до крови, Кацуки и перешел на быстрый темп. Тодороки скакал на муже, как первоклассная шлюшка, и Бакуго в отместку с наслаждением лапал очаровательную нежную задницу омеги. Обильно кончая внутрь, Бакуго прижимает к себе Шото и жадно целует, пытаясь украсть каждый вздох. Тодороки принадлежит ему, ему одному, и все, что принадлежит Тодороки — тоже его. «Это любовь», думает чуть позже разнеженный Бакуго, лежа в спальне на кровати, где вытраханный и что-то бурчащий себе под нос Шото обрабатывает ему раны на спине.

6 месяцев.

Кацуки сонно замычал и потянул руку к противоположной стороне кровати, где должен был лежать Тодороки. Однако рука сцепила только помятую и все еще немного теплую простынь — желанного тела рядом не оказалось, но постель все еще хранила его тепло и чуть-чуть запаха. Кацуки вздохнул, через силу разлепляя глаза, фокусируя взгляд на спине поднявшегося так рано — «Бакуго, восемь сорок — не так уж и рано, если на то пошло!» — мужа и довольно улыбнулся. Со стороны торчала разноцветная копна волос Кайо, и Бакуго понял, что Шото встал, чтобы покормить дочь. За полгода, что у них появилось пополнение в семье, Кайо достаточно изменилась — четче прорисовались ее черты лица (Бакуго обещал убить Тодороки, если тот кому-нибудь ляпнет, что Кацуки пустил скупую мужскую, когда дочь стала больше походить на альфу); малютка перестала пугаться запаха отца, наоборот, жалась сильнее к нему, когда Шото по утрам доставал ребенка и клал между ними. У девочки уже был осмысленный взгляд, насколько он вообще мог быть осмысленным у ребенка в полгода. Она смотрела счастливыми разномастными глазами на родителей и счастливо улыбалась, заливаясь детским смехом, и в ответ получала поцелуйчики от омеги с альфой. Кацуки потянулся и медленно поднялся с кровати, потягиваясь. Один единственный выходной за две недели — Кацуки просто наорал на всех и со словами «пошли нахуй, у вас преступность снизилась в этом месяце, а я хочу с ребенком посидеть!» — уже вошел в свои права, и блондин не хотел упускать ни секунды. Шото же, за неимением сейчас геройской конторы из-за ребенка, коротал все полгода дома. — Так, иди отсюда, — фыркнул Бакуго, подходя и замечая, что ребенок уже не ест, а просто лежит у мамы на руках и держит какой-то меховой белый комочек. — Сегодня ребенком занимаюсь я, а ты иди развлекайся. — Сходить погеройствовать вместо тебя? — Тодороки отдал малютку, и та даже не пикнула в сильных руках отца, залипая на какую-то странную игрушку. — На жопу ровно сел и не рыпаться! — рыкнул Кацуки, а потом нежно поглядел на дочку. — Так, Кайо, от какой шапки ты сдербанила этот помпон? Кайо дернулась на свое имя и, установив зрительный контакт своих разномастных глаз с ало-красными отца, довольно улыбнулась и снова занялась меховым комком. Бакуго, кажется, чуть снова не пустил скупую мужскую, но его отрезвил тихий смешок вышедшего из комнаты Шото. — Ты че там ржешь, двурожий?! — Ничего-ничего, — донеслось от омеги с первого этажа. — Ты просто такой милый, когда нянчишь Кайо. Просто ла... Договорить парню не дал тяжелый стук в дверь — такое ощущение, будто бы ее хотели сорвать с петель, но из-за норм приличия сдерживались из последних сил. Шото замер, а Бакуго слишком увлекся играми и переглядками с младшей Бакуго, что нихрена не услышал. По спине Тодороки прошел холодок, когда он услышал ласковый голос за дверью, просящий успокоиться. Мама. Это был голос Рей Тодороки. Шото резко обрубил свою затею сварить кофе и помчался открывать дверь. Какого хрена у него под дверью мама тусуется? Что случилось? — Мам, что слу... — Шото запнулся на половине предложения, потому что уткнулся взглядом в массивную грудь отца, сжимающего кулаки. Мама стояла позади, аккуратно держа мужа за край рубашки, и это явно не помогало. — Отец? Ты что тут забыл? — Тут явно ты забыл свою совесть! — зло рыкнул Энджи и оттеснил сына прочь, прошел в квартиру. Мама с извиняющимися глазами подошла к младшему, пока Старатель тщательно осматривал квартиру на хрен пойми что. — Прости, Фуюми не успела прикусить язык, — извинилась Рей, нежно сжимая руку омеги в своей. — Она рассказала, что Кайо стала вылитой копией Бакуго-куна, а Энджи... — ...довелось, наконец, узнать, что у него есть внук! — разозлился Старатель, повернувшись к сыну. Шото невольно сжался под его осуждающим взглядом, и ему в первый раз стало перед отцом стыдно — он ведь стал терпеливее и пытался исправить все ошибки, а его младший сын, его главное творение, даже не рассказал о своей беременности. — Не ожидал от тебя такого, Шото. — Отец, я не... — Какого хера ты орешь, двумордый! — раздалось недовольное рычание Кацуки, вышедшего с ребенком на руках. — Кайо, вообще-то... ох, бля... Бакуго встретился глазами с отцом мужа и замер от неожиданности. Девять утра — какого хера Старатель и Рей-сан решили навестить младшего отпрыска? Блондин заметил, как Тодороки-старший перевел свой взгляд на лежащую в тонкой простынке и играющую с меховым шариком девочку, и кулаки его сжались, волосы полыхнули огнем. Бакуго оскалился, и весь его вид говорил о том, что одно неровное движение в сторону дочери — и он перегрызет глотку. — Бакуго-кун, не надо так... — Мама, ты-то не лезь, — перебил омегу Шото, беря ее за руку. — Они сейчас друг друга... — Шото, — громким басом позвал Старатель младшего сына, не отрываясь от внучки. Эх, знал бы он еще, что это не мальчик... — Покажи мне своего сына, Шото. — У него нет сына, — заскрипел зубами Кацуки, испепеляя взглядом Энджи. Горящие брови удивленно изогнулись. — У нас дочь. Тодороки сжал губы, схватившись за руку матери, и та аккуратно погладила сына по спине, успокаивая. Вот этого Шото боялся больше всего. Отец с детства ему твердил, что если он и собирается в дальнейшем подкладываться под какого-нибудь кобеля, то «будь так добр, не под мусор общества, и роди мне наследника». К Бакуго Старатель отнесся скептически — герой номер два с пиздецки взрывным характером. Увидев будущего зятя, Старатель нахмурился и выдал что-то вроде «почему не Мидория Изуку?», на что Кацуки чуть не разъебал будущего тестя за такие слова, но нежные руки и умоляющее «Кацуки, не надо» сделали свое дело. Церемония бракосочетания прошла более, чем хорошо, несмотря на Старателя в первом ряду. И сейчас... Тодороки в очередной раз «подвел» его, родив ребенка не того пола. Бывшему герою номер один же не объяснишь, что пол ничего не знает, и никто не выбирал ребенка. Кайо чихнула, и обстановка, вроде бы, чуть смягчилась. — Кацуки, — тихо позвал мужа Тодороки, и блондин перевел недовольный взгляд на Шото. — Дай отцу Кайо. Глаза Кацуки полыхнули яростью, он крепче сжал ребенка в нежно-голубой пеленке. Младшая Бакуго замахала ручками, одна из которых держала игрушку, и засмеялась. У Шото сжалось сердце — неужели сейчас отец, взглянув на их дочь, скривится и оскорбит? Это же ребенок... — Клянусь, если ты... — начал угрожать Бакуго, подходя к тестю с ребенком на руках. Шото не шутил, поэтому его стоило бы послушаться. Тодороки-младший с детства научился понимать настроение отца, поэтому его слова все-таки имели вес. Кайо понюхала исходивший от дедушки притупленный феромон и довольно улыбнулась беззубым ртом. Гетерохромные глаза блестели, как два чистейших алмаза, и даже Энджи невольно заворожился красотой внучки. Он аккуратно, будто бы боясь, но все равно собственнически протянул руки, и Бакуго, скрипя зубами, передал свое сокровище в «чужие» руки. Наступила тишина, и все эти минуты Старатель не моргая смотрел на улыбающуюся девочку. Как солнышко — с пушистыми двуцветными волосами и разномастными глазами. — Отец, — несмело начал Тодороки, и глаза его застелила пелена слез. Сейчас оскорбит, сейчас. — Я понимаю, что... — Как ее зовут? Кайо? — не слушая младшего отпрыска, поинтересовался Энджи, аккуратно гладя внучку по волосам. — Отец, пожалуйста... — У тебя прекрасный ребенок, — неожиданно благоговейно выдал Старатель. Рей сжала руку сына крепче. — Несмотря на то, что она больше похожа на него, — он кивком указал на Бакуго. Весь вид блондина так и орал «да ладно, блять, я отец ващет», но он решил промолчать. Все же не каждый день Старатель с таким трепетом держит ребенка, хоть со своими обращался отвратительно. А сейчас его глаза горели лаской и нежностью. Кайо же отвечала ему тем же, улыбаясь так светло и радостно, что у Бакуго сжалось что-то в груди. Тодороки вытер подступающие слезы. — Отец, я все пойму, но, умоляю, не молчи!.. — попросил на грани истерики одаренный. — Тодороки, ус... — Я горжусь тобой, сын. Кайо довольно запищала, выкинув клубочек. Теперь нет никаких недомолвок. И все должно стать еще лучше.