dusk till dawn

1 год.

— Так, чо мы в итоге решили? — Не ори, разбудишь! — А я не ору! — Орешь! — Нет! — Мама? — послышался тоненький девичий голосок, и двое папаш напряглись, прекращая спорить друг с другом. — Папа? Тодороки медленно оглянулся к детской кровати, на которой до этого момента спала годовалая Кайо, и быстро спрятал за свою спину большую коробку в цветной фольге. Бакуго сглотнул, потому что разноцветные шарики, наполненные гелием, было спрятать намного сложнее — одна надежда, если сонная дочь не заметит их из-за темноты в комнате. — Кайо, мы с мамой... — замялся Кацуки, ища поддержку во взгляде мужа, но тот стеной пер со своим «нехуй было орать, сам разбирайся». Дочка удивленно смотрела на родителей, не понимая, почему ее разбудили. Она же так сладко спала, потом сама могла бы проснуться и пойти будить родителей, потому что проголодалась или захотела поиграть. Может, что-то случилось, и она проспала? Но как же так? — У тебя сегодня праздник, солнышко мое, — все же решил выручить непутевого мужа Тодороки, аккуратно доставая из-за спины коробку. Это, конечно же, не единственный подарок от родителей, но мужчины решили доставать и дарить их постепенно. Маленький белый котенок ждал своей очереди в спальне и спал на новой лежанке. — Тебе сегодня годик. — Го... дик? — повторила за мамой Кайо и потерла крохотными кулачками свои разномастные глаза. — Ты появилась у нас с мамой год назад, — кивнул Бакуго, завороженный красотой своего ребенка. Нет, он, естественно, понимал, что с такими генами, который имеют они с Тодороки, ребенок, в принципе, не мог родиться некрасивым, плохо развитым или слабым, но Кацуки не надеялся на такую красоту. У Кайо глаза будто бы блестели, а спустя пару месяцев настало время Бакуго радоваться — на белоснежной стороне волос стали просматриваться бледно-золотые пряди, чуть пылающие на свету. Кайо все равно уставилась на отцов, не понимая. Хоть девочка и была умной, но не настолько, чтобы понимать весь японский родителей. Бакуго умела разговаривать, но только отдельными простыми словами — что-то вроде «мама» («Кайо, ну прекрати, я тоже папа, слышишь? па-па.»), «папа» и «хочу». Она умела мяукать, и Кацуки серьезно задумался построить Акико будку на лестничкой клетке, пока Тодороки не припечатал его тем, что им нужен еще один котенок — Кайо не любила собак и опасалась их, зато к доброй старой Акико неслась, сбивая ковры и падая. Так почему бы не купить личного дочери? Хоть и годовалой. — Да ты ебанулся, — сказал тогда в зоомагазине Бакуго, смотря, как исчезает сорок тысяч йен. Блять, сорок тысяч. — Боже, кусок меха за сорок кусков, дорогой мой, ты сбрендил окончательно. В отместку на подстебки, пока Шото оплачивал пищащий комочек, гетерохромик накупил кучу всякой херни коту и заставил это все тащить Бакуго. Ибо нехер — пусть не выебывается. — Смотри, красиво? — Кацуки протянул ребенку шарики, и она неловко ухватилась за один, наблюдая за ярко-красным «облачком» счастливыми глазами. Остальные взметнулись к потолку. Тодороки вздохнул и потряс коробку, обращая внимание счастливого ребенка на себя. Кайо перевела взгляд на мамулю и улыбнулась, показывая несколько молочных зубиков. Они все еще резались, и Кайо недовольно хныкала, когда папули запрещали грызть все подряд. Ну чешется же! Бакуго помог дочери усесться на кроватку, подбив ее с нескольких сторон теплым одеялком и положил рядом любимую игрушку — тот самый белый помпончик, с которым малышка отказывалась расставаться. Кацуки даже предложил мужу, пока Кайо находилась с дедушкой и бабушкой (там такая война за право посидеть с этим ангелочком разразилась, но выиграла Мицки-сан.), просто купить ей коробку разноцветных помпонов вместо всяких игрушек-платьев-книжек. — Тебе помочь? — Угу, — тихо ответила дочка, сжимая в руках цветастую фольгу. Шото с тихим вздохом присел на колени, пока Бакуго пошел включать свет, и медленно разодрал упаковку. В коробке лежали разные сладости с кучей разноцветных пушистых шариков, и, если судить по счастливой улыбке ребенка, она была более, чем счастлива. — С днем рождения, зайка наша. — Спасибо! — она потянула ручки и обняла Тодороки за шею. Кацуки ревниво вклинился между ними, обнимая обоих. У них есть крепкая семья, и сейчас почему-то это ласковым котенком теплило сердце двух героев. На детский праздник или, как назвал это Киришима, «взрослый бухач под прикрытием пирушки для малышей» пришли где-то в пять. К тому времени Шото одел свою малышку в самый красивый костюм (который оказался пижамкой в виде Старателя, но кто будет отказывать ребенку в день рождения?), а Бакуго, помимо всяких сладостей, закупился еще и десертом для взрослых — Шото предвкушал любимое красное полусладкое, ибо, наконец, прекратил кормить грудью. Первыми пришли Мидория с сыном и женой, и Кацуки в шутку не захотел их пускать. Так думал Тодороки, потому что Бакуго на самом деле отказывался открывать дверь, пока муж ему не наебнул по голове. Пришлось вскрыть все засовы со скрипящим сердцем. Ля, ну не портить же праздник ребенку, в самом-то деле! Казухико, держащий подарок, оглядел стоящую перед ним Кайо с двумя прелестными хвостиками разных цветов и в пижаме с огненной расцветкой и зарделся, как никогда не краснел. Он сглотнул вязкую слюну и хотел было подойти ближе, чтобы взять за руку дочь двух сильнейших героев, но взгляд Бакуго под кодовым названием «не лезь, сосунок, или тебя шарахнет залпом» заставил испуганно отступить. Тодороки обреченно выдохнул и с усмешкой поглядел на рычащего мужа, когда Кайо удивленно посмотрела на мальчика и сама сделала первый шаг в его сторону. Да это война, блять, не иначе! — Знаешь, мужик, вот смотрю я на Кайо-чан и думаю... — Какого хера ты таращишься на моего ребенка?! — Боже, — застонал Шото в руки, сидя рядом с Очако. — Кацуки, ну ты... — У тебя уже планы на мой невинный цветок, да?! — зло зарычал Бакуго, пока сзади доносились крики детей. Котенка Кайо подарили, и, должно быть, сейчас она показывала его мальчикам. — Последний, блять, раз говорю — я сыну Деку даже не позволяю дышать в ее сторону! Твоим тоже нельзя! Урарака захихикала в кулак, сжав плечо Тодороки, подбадривая. Нет, а что он хотел, связывая себя узами брака с Кац-чаном и рожая ему ребенка? Можно уже было догадаться по тому, как он вел себя в Юэй, что Бакуго тот еще собственник. Очако часто наблюдала, что эти двое кричали «мы не встречаемся, с ума сошли?!», а потом самозабвенно целовались в каком-то темном углу. Но больше всего общежитие, где жил весь класс 1-А, боялись момента, когда эти двое голубков ругались — со вкусом, используя квирки и матеря всех и каждого. Однако не это было самое страшное, самое страшное — это то, что после каждой такой ссоры шло примирение. А то, как «мирились» Тодороки с Бакуго, слышало, вроде, даже соседнее общежитие в полной красе — Бакуго не любил ущемлять свои права сделать хорошо любимому и еще запрещал Шото хоть как-то себя сдерживать. Если уж нравится то, что я делаю, то, будь так добр, стонать во всю. Денки поежился, вспоминая, как однажды столкнулся с Тодороки — лохматым, в растянутой футболке и засосами-укусами по рукам и шее — в лифте и ужаснулся. Шото просто вонял Бакуго. Вонял настолько сильно, что, если не знать ситуацию, то можно было бы подумать, что младший сын Старателя — альфа. — Бакуго, нельзя так! — запротестовал Эйджиро, размахивая руками. — Твоей дочери же не всегда будет год! — Да я и через двадцать лет оторву руки тому, кто захочет попытаться к ней подбиться! — зло рыкнул Кацуки. — Кац-чан... — грустно выдал Изуку, прикончив стакан виски. Вот уж кому не повезет в данном случае, так это герою номер один — тот действительно надеялся на пару с Кайо, и то, что Казу реально нравилась дочь двух сильнейших героев, только доставляло еще больше проблем. Конечно, ребенка Бакуго не побьет, но его отцу скажет пару ласковых. Бакуго сам не понимал, откуда такая злость и ревность, ведь, по правде говоря, он не видел в сыне Деку ничего плохого — если только не считать, что это сын Деку. Просто подрывника трясти начинало, если кто-то уже обсуждал «ох, какая невеста, родит прекрасных детей!». Какие, мать его, дети и свадьба? Ребенку едва ли год исполнился, никто не знает о ее статусе, — Бакуго самолично плюнет в лицо Мидории и Киришиме, если Кайо окажется альфой — а все только и говорят о том, какая у него хорошенькая дочь. Он и без вас, наблюдателей херовых, это прекрасно знает! — Тодороки-кун, — шепнул Денки, пока альфы спорили. — Бакуго ваще понимает, что, скорее всего, последнее слово будет за тобой? Шото ухмыльнулся, быстро бросив взгляд на мужа. — Мы ему пока не скажем, — пообещал Шото, и Каминари с Ураракой прыснули. Вряд ли Тодороки запретит счастью дочери — а к Кацуки он найдет подход. Ведь столько лет провстречались и прожили вместе! В проходе показался красный, как рак, Казухико, держащий за руку Кайо. Мгновенно споры утихли, и все уставились на то, как сын сильнейшего героя смело двинулся к взрослым. Бакуго едва поспевала за ним, аккуратно перебирая ножками, чтобы не запнуться. На двуцветной макушке у нее был капюшончик с языками пламени. — Бакуго-сан! — твердо позвал брюнет подрывника, и блондин зло уставился на то, как ручка Казухико держит руку его дочери. — Я... Я буду мужем... — Мужем?.. — испуганно пискнул Изуку, прикрывая рот рукой и смотря на взбешенного Кацуки. Последний сжал руки в кулаки, и Деку был уверен, что сейчас внутри раздаются микровзрывы. Ну что у него за самоубийца растет? — Каким еще мужем?! — прорычал блондин, и Очако прыснула в кулак. Шото зазнобило, и он от страха чихнул. Бедный Казухико, хоть бы его любовь прошла, он же ребенок... — Мужем Кайо! — смело выдал мальчуган, перехватив взгляд альфы. Теперь они пожирали друг друга. Единственная, кого ничего не волновала, была Кайо — она все время поправляла сползающий капюшончик пижамки и оглядывалась назад, где Кенджи и Кеиичи играли с белым котенком. Ее котенком. — Я вырасту и стану героем номер один! — пообещал Казухико, сильнее сжимая руку Бакуго в своей. — И Кайо будет мне женой! Тодороки испуганно подумал, что надо бы остудить мужа, или велика вероятность, что он тут все переебет в осколки и щепки. Однако пока Кацуки выглядел спокойнее — перестал скалиться и внимательно смотрел на Казухико. Было видно, каких усилий требовалось мальчику подойти к Бакуго-сану с таким заявлением и уйти живым. Но, видно, первая детская любовь — самая крепкая. — Вот оно как, — недовольно выдал Кацуки, и Изуку замер. Подрывник сложил руки под грудью, с вызовом смотря на маленького брюнета. — А моя дочь согласна? Казухико замялся. — Она будет согласна! — крикнул он. — Я стану лучшим! И она будет любить меня! Кайо удивленными глазами смотрела на Казу и папу и не понимала, чего они орут. Все же хорошо, вроде — с утра даже дедушка с кучей подарков заходил, и никто не ругался! Так что же сейчас? — Посмотрим, — с вызовом кивнул подрывник, садясь обратно на диван. — Вырасти и докажи, что ты достоин моей дочери, сопляк! Казу ни капли не оскорбился — взгляд его начал метать искры, и он, кивнув, потянул Кайо обратно играть. Девочка, словно тряпичная куколка, пошла за ним, придерживая капюшончик. Изуку выдохнул, опасливо глядя на блондина. Шото сглотнул. — И чо это сейчас было, мужик? — не понял Киришима. — Мне больше интересно, какого хера твой сын так настроен на мою дочь? — зло фыркнул Кацуки, обращаясь к герою номер один. — Это ты его... — Да делать мне больше нечего! Тодороки устало выдохнул, расслабляясь. Никто драться не собирался, и слава Ками. Живите пока. — Кацуки, ты что, сейчас дал согласие на будущую свадьбу? — удивился Денки. Бакуго снова фыркнул, отворачиваясь. — Я-то, может быть, и дал, но даст ли его Кайо... — злобно улыбнулся блондин, потирая ладони. У него уже родился план, как научить дочь пиздить Казухико и давать ему отворот-поворот. — Ну ты и ублюдок. — Не без этого.

3 года.

Кайо сонно потянулась, ласково жмурясь. Рядом с подушкой сопел пушистый котенок. Хотя на котенка он уже мало чем походил — отожрался за два года дорогущим кормом и консервами и иной раз доедал за кошкой. В конце концов превратился в большой ленивый меховой шарик. Но Кайо все равно в нем души не чаяла, отдавая ему половину обеда, потому что «мама, у него голодные глаза». Шото пытался объяснить дочери, что не надо отдавать ему свой обед, омега может наложить ему еще корма, но Кайо грустно мотала головой, потому что «котик хочет рыбки, мама». Кайо повернулась и протянула руку погладить Йоши, и тот ласково затарахтел, передавая вибрацию на подушку. Девочка улыбнулась и поднялась с кровати, опуская ножки в носочках на пушистый коврик. Кайо поднялась с постели, поднимая с пола плюшевого дракона, — подарок дедушки Энджи на первый год — и Йоши перекатился с подушки на место Бакуго, моментально уснув. Ленивый обжора. Кайо медленно обошла игрушки, валяющиеся на полу («солнышко, ну их же надо поселить обратно в домик»), и аккуратно приоткрыла дверь, выскальзывая наружу. Квартира спала, как и родители — папочка еще не готовил завтрак, и никто не переговаривался шепотом, дабы не вспугнуть сон малышки. Кайо довольно хмыкнула — раз родители спят, значит можно их разбудить — и подошла к чуть приоткрытой двери спальни Бакуго и Тодороки. Заглянула внутрь и обмерла. Папочка... нет, точнее, папочки делали что-то странное. Кайо никогда не видела, чтоб ее родители так себя вели — ну правда, зачем папочка Шото взобрался на папочку Кацуки? Это игра такая? А почему они ее с собой не взяли? Малышке же не было дано знать, что альфа с омегой занимаются любовью. Тодороки медленно двигался на крепком теле, стараясь стонать как можно тише. Руки альфы нежно гладили его и крепко сжимали бедра, помогая приподниматься на возбужденном органе и опускаться вниз. Такой утренний секс обожали оба — было что-то невероятно сладкое в том, чтобы медленно доставлять друг другу удовольствие и лениво целоваться. Шото наклонился к альфе, тихо простонал ему в губы и мягко ответил на поцелуй, двигая задницей. Член внутри набухал и становилось до неприличия хорошо — после родов Тодороки стал в разы чувствительней, так что завести его было можно на раз-два. Кацуки прорычал что-то в поцелуй и, сжав задницу, шлепнул мужа, оставляя красный след. Раздался характерный звук, и Кайо сжалась. Зачем папочка бьет маму? Неужели, она плохо себя вела? Нет, Кайо не позволит! — Папа, не бей маму! Тодороки застыл, боясь двигаться. Бакуго замер, медленно разжимая ладони с мягкой плоти, и повернулся в сторону двери. Кайо сжимала кусок дерева и испуганно жалась — на разномастных глазах ее блестели капельки слез. Малышка так боялась за любимую маму, что готова была даже сказать слово против отца. — Кайо! — испуганно вскрикнул Тодороки, накрыв себя и Бакуго по пояс одеялом, скрывая самое важное. Шото быстро слез с набухшего полового органа и уселся на колени. Он был весь покрыт румянцем и не знал, как оправдаться перед дочерью. Кацуки махом натянул на себя боксеры, но вставший от долгих ласк член было спрятать довольно тяжело. Кайо с писком кинулась на кровать к родителям, залезая и обнимая Шото поперек. Девочка кинула зло взгляд на отца, тот почему-то покраснел и отвел взгляд. — Кайо, — оторопело начал омега, гладя ребенка по трехцветным волосам. — Ты чего не спишь? — Я хотела поиграть, — со слезами на глазах выдала Кайо, шмыгая носом. Ласковые слова мамули и ее теплые руки, несмотря на такую контрастную причуду, доставляли одно лишь удовольствие, но Бакуго не понимала, почему мамуля, будучи «наказанной», такая довольная. Тут что-то не так... — Мамочка, почему папа шлепнул тебя? Тодороки покраснел, сливаясь с одной стороной своих волос, и закашлялся, не зная, что ответить. Как объяснить маленькому ребенку, что Шото получил не потому, что плохо себя вел, а потому, что ему нравится такая «остринка» в постели? Как объяснить дочери, что они не дрались, а занимались любовью? — Котик, тебе, наверное, пока... — Нет! — упрямо выдала малышка, кидая злые взгляды в сторону отца. Кацуки нахмурился — боже, ему так неловко не было даже тогда, когда их запалила Мицки. — Папа тебя шлепнул! По попе! Ты что, плохо себя вел? — Еще как... — прыснул в кулак Бакуго и едва не получил пиздянок от омеги. Умеет шутить, когда не надо. Тодороки выдохнул, сажая дочь на кровать и медленно просунул руки под одеяло, натягивая на себя трусы. Что-что, а перед ребенком он не позволял лишнего интима. И без этого у Кайо жизнь веселая будет. С таким-то отцом и дедом, ух! — Кайо, мы играли... — позорно выдал Шото, пряча пылающее лицо в руках. Ляпнул, что было первое на уму. — Играли? — удивилась девочка. «Я так и знала!» Бакуго заржал в подушку — мда уж, прекрасные такие игры у них по утрам! Ничего не скажешь! Тодороки-то куда, с его мысленным развитием? Сказал бы что угодно, но не такой же бред! Как ему еще Кайо поверила-то? — Да, солнышко, играли... — А во что? — В скачки! — засмеялся Бакуго, заставив омегу покраснеть пуще прежнего. Загорелся, как огонек, сейчас все спалит. — В скачки? — нахмурилась Кайо. — С лошадкой? — Да, — снова прыснул Бакуго, и взгляд Кайо смягчился в несколько раз. Ах, так это всего-то игра такая! Никто никого не бил! — Я был лошадкой, а наша очаровательная мама — наездни... — Довольно! — вскрикнул Тодороки, поднимаясь и подхватывая слушающего ребенка на руки, забирая подальше от Бакуго. Сейчас альфа все игрища выложит, а дочь это примет за «детские игрушки» и, не дай Ками, захочет в «это» в садике поиграть. — Мы наигрались! Кайо, пойдем! Тебе надо позавтракать и накупаться! И ты, Кацуки, вставай, тебе на работу! — Есть, мамуля, — посмеиваясь, ответил Бакуго, прежде чем кинуть последний неудовлетворительный взгляд на упругую задницу в черных боксерах и встать. Наигрались — еще как! После того, как Бакуго, припоминая все утро инцидент, хлопнул дверью и увалил геройствовать, Шото выдохнул со спокойной душой и упал на диван. Кайо сидела рядом, намытая, накормленная и до чертиков довольная. На ней была очередная пижамка в виде Старателя, а в руках она сжимала его уменьшенную плюшевую копию. Тодороки хмыкнул, уловив просящий взгляд дочери, и включил телевизор на нужном канале. Экран загорелся, — по нему говорили о том, что отец Тодороки снова кого-то спас от гибели — Кайо с раскрытым ртом уставилась на своего кумира, и Тодороки понял, что, наконец, может отдохнуть. Он включил телефон и вылез из реальности, моментами наблюдая, чтоб Кайо не полезла куда не надо. Но отдых продлился недолго — через полчаса его потрясли за ногу, и Шото пришлось отвлечься от чтения новостей на геройском сайте. Кайо глядела на маму полными восторга глазами — небольшой ролик со Старателем был на репите уже в семнадцатый раз. Все от нее ожидали, что она станет фанаткой Всемогущего или, на худой конец, Мидории — но нет, только не Старателя! — Что-то случилось? — Мама, — завороженно глянула на телевизор полублондинка, вставая с пола и подходя к большой плазме, на которой довольно улыбался дед. — Я буду, как Старатель! Такой же сильной! И людей спасать буду! Тодороки улыбнулся, глядя на довольного ребенка. Повезло с какой-то стороны, что у Кайо кумир — это родной человек. И удобно, кстати. Бакуго прикоснулась ладошкой к экрану, «гладя» Старателя по голове, и призадумалась. А потом одной фразой ошарашила Шото... — Мам, а почему Старатель так похож на деду Энджи? Тодороки поперхнулся слюной, и телефон выпал из его рук. Чего?.. То есть — похож? Он не похож, он и есть Старатель! Неужели, Кайо всегда думала, что они просто похожи? Ну что за очаровательный ребенок... Шото улыбнулся, прикрывая смешок ладонью. — Милая, кажется, нам надо поговорить... — А? — Кайо обернулась к маме, удивленно смотря на нее. — О чем? — О героях, — прыснул Тодороки, беря телефон и включая на нем камеру. — Дело в том, что Старатель и есть твой дедушка... И все. Отсчет пошел. Кайо удивленно раскрыла рот, хлопая глазами, видимо, не ожидая этого. А потом... Будто бы все взорвалось! Она довольно закричала, бегая и прыгая, крича о том, что «ура, мой дедушка — сам Старатель!». Когда ребенок утих и продолжил завороженно смотреть вырезки видео, на телефон Шото пришел ответ на видео. Немного. Всего пару иероглифов, но от них теплило душу. «У меня самая лучшая внучка на свете, Шото.»