Неправильная любовь или судьба?

— Мальчики, послушайте нас, пожалуйста, у нас для вас очень важная новость… — папа сказал это так тихо и как-то осторожно, будто боялся, что слова могут нас ранить сильнее, чем он рассчитывает. Я сразу почувствовал, что что-то не так, потому что папа никогда не начинает разговор с такой интонации, обычно он говорит быстрее, живее, иногда даже немного суетливо, а сейчас он будто подбирал каждую букву, и от этого становилось только страшнее. Чонгук сидел рядом со мной, его плечо почти касалось моего, и я чувствовал тепло его тела, но почему-то это тепло не успокаивало, а наоборот усиливало тревогу, будто перед грозой воздух становится тяжёлым и вязким. Отец взял папу за руку, и этот жест был для меня хуже любых слов, потому что они так делают только тогда, когда речь идёт о чём-то серьёзном. — Нам предложили работу за границей… в Китае… на год. *** Чонгук сначала подумал, что ослышался, потому что «на год» звучало слишком спокойно для такой новости, а внутри него уже поднималась странная волна — не только тревоги, но и чего-то другого, почти пугающего своей правильностью. Год. Целый год без родителей. Целый год, когда никто не будет следить за тем, как он смотрит на брата. Никто не будет замечать, как он задерживает взгляд дольше положенного. Никто не скажет, что это «неправильно». И именно от этой мысли ему стало страшно. Потому что радость, мелькнувшая в груди, была слишком очевидной. *** На год. Это прозвучало слишком просто для того, чтобы быть правдой. Я сначала даже не понял, что значит «на год», потому что год — это вроде бы и немного, всего лишь двенадцать месяцев, но если представить каждое утро без папиного голоса на кухне, без запаха его выпечки, без привычного «Чимин, ты поел?», то этот год вдруг превращается во что-то огромное и пугающее. Я почувствовал, как внутри всё сжимается, а пальцы становятся холодными, и единственное, что меня удерживало от того, чтобы просто расплакаться, это то, что рядом сидел Чонгук, и я не хотел выглядеть слабым. Он молчал. Слишком спокойно молчал. Я знал его достаточно хорошо, чтобы понимать, что это спокойствие ненастоящее, потому что когда он действительно спокоен, он расслаблен, а сейчас его челюсть была напряжена, а пальцы сжаты чуть сильнее обычного. Папа начал говорить о том, что мы уже взрослые, что это шанс для семьи, что бизнесу это поможет, что они всё продумали, что соседи будут присматривать, что у нас есть контакты врачей и список важных телефонов, но я почти ничего не слышал, потому что в голове крутилась только одна мысль: Мы останемся вдвоём. Вдвоём. На целый год. Я не знал, что пугает меня больше — отсутствие родителей или это странное, тёплое, почти запретное чувство от мысли, что в доме будем только мы. — Чимин, ты должен обязательно сообщить мне, когда начнётся течка, — папа вдруг посмотрел прямо на меня, и я почувствовал, как кровь приливает к лицу. — Не выходи из дома в эти дни, хорошо? И пусть брат будет рядом. Чонгук напрягся. Он прекрасно понимал, что значит первая течка омеги. Понимал слишком хорошо. И мысль о том, что Чимин будет проходить через это в доме, где не будет родителей, а будет только он… заставила его сжать зубы. Он боялся не за брата. Он боялся себя. Потому что альфа внутри него уже реагировал на одно лишь упоминание об этом. Омега хотел провалиться сквозь пол, потому что говорить о таком вслух при Чонгуке всегда было неловко, даже если это естественно для омеги, даже если это нормально, всё равно внутри что-то сжимается от стыда. — Конечно, пап, — ответил за меня Чонгук, и его голос был ровным, но слишком твёрдым, будто он уже принял какое-то решение. Он сказал это спокойно, но внутри уже принимал решение. Если потребуется — он будет рядом. Если потребуется — уйдёт из дома. Если потребуется — сломает себя. Но он не допустит, чтобы Чимин плакал. Даже если придётся бороться с собственными желаниями. Когда разговор закончился, папа обнял меня так крепко, как будто я снова маленький, и я вдруг понял, что боюсь не столько разлуки, сколько того, что после этого года всё изменится. Родителям нужно еще так много успеть завтра, поэтому они уже спят. Еще даже не уехали ... Но дом сразу стал каким-то пустым, хотя мебели меньше не стало, стены не сдвинулись, но ощущение было такое, будто пространство стало больше и холоднее. *** Он краем глаза наблюдал за Чимином и понимал, что запах омеги стал сильнее за последние месяцы. Или это он стал чувствовать острее. Иногда ему казалось, что он сходит с ума, потому что зелёный чай и мята смешивались в воздухе так, что дыхание сбивалось. Он не хотел признавать очевидного. Но мысль о том, что это может быть не просто привязанность… не покидала его. *** Мы с Чонгуком долго сидели в гостиной в тишине, телевизор работал фоном, но никто из нас не смотрел на экран. Я чувствовал, как его взгляд время от времени задерживается на мне, и от этого внутри начинало странно щекотать, будто предчувствие чего-то неизбежного. — Ты переживаешь? — спросил он наконец. Я хотел сказать «нет», но это было бы слишком очевидной ложью. — Немного. Он кивнул, будто и не ожидал другого ответа. — Я справлюсь, — добавил он после паузы, и я не сразу понял, о чём именно он говорит: о доме, о родителях или обо мне. Когда мы поднялись в комнату, между нашими кроватями было всего пару шагов, но сегодня это расстояние казалось другим, будто оно наполнено чем-то новым, тяжёлым и не до конца понятным. Мы поднялись наверх вместе. В комнате было темно. Он остановился у двери. — Ты всё ещё плохо спишь? Я замер. — С чего ты взял? — Потому что я не идиот, Чимин. Я не нашёлся, что ответить. — Если станет совсем плохо… — он замолчал, будто выбирая слова. — Ты можешь прийти. Сердце ударилось о рёбра. — Папа сказал, что это неправильно. Он усмехнулся. — Папа много чего говорит. Пауза. — Я не против. Ты знаешь как дорог мне. Я лёг, стараясь не смотреть в его сторону, но чувствовал его присутствие каждой клеткой кожи, слышал, как он переворачивается, как вздыхает, и это странным образом успокаивало и одновременно тревожило. Свобода. Так папа назвал это. Но свобода почему-то ощущалась как испытание. И когда я закрыл глаза, я уже знал, что этой ночью сон снова будет хрупким, потому что теперь меня пугает не бессонница или кошмары, но и мысли о том, что если судьба действительно существует, то она только что сделала ход. Чонгук лежал с закрытыми глазами и делал вид, что уже давно уснул, но на самом деле прислушивался к каждому движению брата. Он ждал. Ждал тихих шагов. Ждал, что тот не выдержит. Ждал, что снова окажется рядом. И от осознания этого ему становилось стыдно. Потому что часть него надеялась.