so save me, before I fall

      Когда одеяло в очередной раз падает свёрнутым комком на махровый серый ковер, покрывающий бóльшую часть паркета спальни, Игорь окончательно отбрасывает любые попытки уснуть. Белый потолок, отделанный прикреплёнными на разном расстоянии балками, в тенях отдаёт чёрным. С его кровати через окно виднеются россыпи звезд. Мысли роятся в голове, как пчёлы, и даже снотворное, которое он выпил под чутким присмотром Марио, совсем не помогает. Оно будто бы и не действует вовсе. Мальчику грустно от того, что рядом нет Артёма, что он не сидит в паре метров, что Аслан не придавливает своими ста килограммами к мягкому матрасу, и что теперь на его по подростковому угловатом теле только боксёры, захваченные впопыхах при побеге от отца, а не чужая растянутая майка. Кажется, он уже волновался об этом днём. Игорь думает о том, что он зациклился. Игорь думает о том, что он привязался. Сейчас, в этой огромной вилле, он чувствует себя немного забытым и отставленным в сторону, как пройденный этап. Он, разумеется, чувствует себя частью новой большой семьи… но уже не чувствует себя частью чего-то важного именно для Дзюбы. Он, разумеется, понимает, что все волнения беспричинны. Взять хотя бы дорогущий подарок, так и не открытый ещё, оставленный лежать до утра на прикреплённом к стене столе.       Акинфеев пересчитывает широкие балки ещё раз, оценивает геометрический стиль и составленную композицию и, наконец, встаёт. Его кожа немного раздражена от постоянного трения о простыни в попытках найти удобную позу для сна, так что мальчик не накидывает джинсы и футболку. В доме темно, и спуститься на первый этаж по выломанной в непонятной форме лестнице — то ещё испытание. Ноги немного покалывает от холода, заставляя жалеть о валяющихся на полу в спальне носках. Игорь ещё здесь ничего не видел и не изучал, так что первой комнатой, на которую он натыкается, оказывается ванная. Она довольно большая, выполненная в градиенте от чёрного к белому с зелёными островками растений и оранжевыми деревянными вставками. Вообще вся вилла Артёма по дизайну сильно напоминает его квартиру, хоть эта и сверкает показушным престижем и дороговизной, а та, оставшаяся в одной из десятков таких же богатеньких многоэтажек, скорее отсвечивает домашним уютом. Мальчик грустнеет чуточку сильнее: ему тут, конечно же, абсолютно всё нравится, но ещё тут… по-другому. В огромном доме у Дзюбы подчинённые, собственные повара на кухне, служанки в коротких юбках — он видел одну вчера — и проблемы с работы не в прямоугольнике планшета, а прямо на бумагах и в разговорах. Он, наверное, слишком быстро привык быть центром внимания и слишком быстро привык к вниманию со стороны именно мужчины.       Хай-тек, проскальзывающий в каждом предмете, в каждом цветовом решении внутри и даже в ландшафтном дизайне снаружи заставляет натуру Акинфеева чуть ли не вопить от визуального наслаждения. Он умывает лицо прохладной водой и думает зайти на кухню за порцией кофе. Только вот из-под двери помещения, полностью являющегося владениями Жанны, еле заметно выбивается тонкая полоска света. Первой реакцией Игоря является страх, глупый настолько, что ему даже стыдно думать о нём. Он боится, что там могут быть воры или пробравшиеся внутрь убийцы, поэтому складывает пальцы в кулаки и чуть ли не открывает дверь с ноги, вваливается внутрь в полной готовности увидеть кого угодно.       Кого угодно, но не Артёма, практически с головой залезшего во вместительный холодильник. Второй реакцией Игоря является непонимание по-настоящему искреннее. Он во все глаза смотрит на Дзюбу и смущается сильно, разжимая ладошки и пытаясь незаметно прикрыться от изучающего его тело заинтересованного взгляда в ответ.       — Что ты делаешь здесь? — мальчик прикрывает за собой дверь, чтобы не разбудить никого больше и подходит ближе, всё же ёжась от пробирающей ночной прохлады.       Мужчина одет так же, как был одет вчерашним вечером. Даже при тускловатом освещении от лампочки холодильника видно его залёгшие синяки под глазами и выделившиеся немного скулы. Когда они только встретились, он был не таким уставшим, не таким измотанным и не таким конкретно заебавшимся. Кажется, если сравнить зарисовки из скетчбука, в который Акинфеев не заглядывал непозволительно для него самого долго, с теперешней реальностью, разница будет очевидной. Игорю стыдно за принесённые в чужую жизнь проблемы.       — А ты сам как думаешь? — он говорит мягко, с еле заметной подколкой.       — Пытаешься незаметно для тёти Жанны украсть еду в... 3:18 ночи? — мальчик условия их небольшой игры принимает, для бóльшей иронии даже смотрит на стоящие за плечом часы. Пропускает мимо ушей смешок после его, наверное, ребяческого «тётя Жанна» и выжидающе поднимает брови.       — Да, ты попал в самое яблочко, именно этим я и занимаюсь, — они смеются пару мгновений, пока Игорь садится на высокий барный стул, вздрагивает от его холодной поверхности и, наконец, чувствует, как все надуманные проблемы отпускают из сжимавшихся тисков. Пока Артём снова скрывается в большом прямоугольнике, полностью забитом всякими продуктами и, наконец, перестаёт мучить себя сомнениями насчёт состояния котёнка. — У «тёти Жанны» появился какой-то пунктик в голове на то, чтобы кормить меня невыносимо-огромным количеством овощей и идиотски-маленьким количеством мяса. А мне белок нужен, мне жевать нормальную еду надо, а не все эти её кашицы цвета детской неожиданности глотать.       За окном на всю стену виднеется красиво освещённый множеством фонариков сад. Где-то у края леса даже можно увидеть голубизну бурлящего посреди специально высаженных камышей ручейка. Акинфеев приобнимает себя за надплечья и укладывается щекой на поверхность стойки, наблюдает, как Дзюба морщится в подтверждение своим словам, как вываливает огромные куски колбасы на покрытые икрой хлебцы, как присаживается рядом. Прикрывает глаза, когда широкая ладонь, контрастно-горячая, ложится на его щёку и ведёт к плечу, надавливает на нежную кожу, с которой уже начали постепенно сходить синяки цвета космоса.       В мысли мужчины закрадывается неподходящая вообще ни к чему конкретно сейчас идея о том, как потрясающе на тонкой шее смотрелся бы дорогой кожаный ошейник.       — Блять, ты же весь дрожишь! Чем ты вообще думал, когда решил прогуляться по дому в одних трусах? — он откладывает надкушенный бутерброд обратно на тарелку и стягивает с себя чёрную толстовку. Осторожно надевает на несопротивляющегося мальчика, чуть приподнимая того, и почти что урчит от удовольствия, когда видит залипший на своём торсе взгляд. Один из сделанных на быструю руку сэндвичей он отдает котёнку и даже не напрягается, когда чужая ледяная нога прислоняется к его собственной в поисках тепла, только косится на всё ещё трясущегося Игоря и подвигает свой стул к нему поближе, чтобы согреть и вторую ногу тоже. До него окончательно доходит, какой сейчас вообще час и время суток. — Что ты сам тут делаешь? Кошмары?       Акинфеев на то, как мужчина спокойно обхватывает своими лодыжками его, краснеет вмиг, увлечённо поедает бутерброды, со стороны, наверное, выглядя комично. На вопросе Артёма поникает немного, уходит в себя, будто вспоминает что-то и непроизвольно дёргает рукой. Половина хлебца с икрой и оставшейся колбасой падает на покрытый плиткой пол с неприятным «шмяк». Он ужасно пугается — мужчина на это сжимает его лодыжки своими сильнее и обхватывает свободной рукой трясущиеся руки мальчика, удерживая на месте — когда из темноты появляется широкая морда с короткой шерстью и в один раз загребает бутерброд, не оставляя даже крошек. Аслан рычит довольно, лениво подходит ближе и кладёт огромную голову на его голое бедро, согревая тоже. В благодарность.       — Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу папу, — у Дзюбы челюсти напрягаются моментом, когда излишне мягкое «папа» режет слух. Игорь замечает. — Я, наверное, скучаю, хотя и понимаю, что не должен, что должен его ненавидеть за все эти годы. Но ничего поделать с собой не могу. Скучаю по нему и одновременно боюсь его до ужаса внутри. И забыть невозможно.       Он молчит с секунду, надеясь, что мужчина не произнесёт на сказанное ни слова. Надеясь, что сейчас не бросит ещё что-то глупое. И всё равно бросает. Бесконтрольно как-то.       — А ещё без тебя и Аслана непривычно и плохо. Холодно.       Лицо Артёма нечитаемое, спокойное внешне, ничего не передающее. Тщательно скрытые эмоции. Техника, выработанная с годами. Но Акинфеев уверен, внутри у того на его слова точно что-то ворочается, что-то да реагирует. Поэтому не удивляется совсем, когда Дзюба тянет его с высокого стула к себе ближе и подталкивает к выходу с кухни. Они забывают про оставленную грязную тарелку, слюни на плитке и нож на столешнице. Забывают, что нужно вести себя тише. Забывают, что, вообще-то, Аслан преданно следует за ними. Игорь смотрит на перекаты мышц крепкой спины, доверчиво расслабляет руку, запястье которой находится в захвате чужих пальцев, следует шаг в шаг на второй этаж, но совсем не к себе в комнату. Это будоражит, потому что Артём ничего не говорит, а тело Игоря совсем не против чего-то тактильного. У него желудок приятно сводит от понимания, что он, вообще-то, к мужчине что-то чувствует дико-правильное и неправильное одновременно, что прикасаться к нему не только под успокоительными хочет. Он забывает про крутящегося в ногах Аслана и спотыкается о рванувшего было вперёд пса. Он, наверное, одна сплошная нелепость, раз не может даже по ровной поверхности ходить нормально. Цепляется ладошкой свободной за предплечье остановившегося Дзюбы и краснеет, стыдливо упираясь взглядом в пол.       — Аккуратнее, детка.       — Прости.       Мальчик, оказавшись в просторной спальне, намного больше его собственной, любопытно осматривается, вертится вокруг себя. Он ловит их отражение в натяжном потолке, по краям которого горят светодиодные лампы, скользит взглядом по серым, цвета мокрого камня, стенам, по большой двуспальной кровати с множеством подушек и диванчику напротив огромного телевизора. И стоит только босым ступням коснуться бежевого ковра на полу, как свет гаснет и его утягивают на кровать сильные ладони. Он хмурится, немного дезориентированный, наугад шарит по плотной ткани покрывала и дышать вмиг начинает поверхностно, часто. Теряется в захлестнувших ощущениях.       — Успокойся и прекрати паниковать. Тебе просто нужно поспать нормально, да и мне тоже было бы неплохо. Я не собираюсь ничего делать, хорошо?       В повисшей тишине раздаётся вторящее «хорошо» — непонятно только, с интонацией разочарования или расслабленности — и Дзюба снимает с котёнка свою кофту, тут же укутывая того в откинутое одеяло, накрывается сам и ложится на правую половину. Он не прижимается вплотную, чувствуя, что может сорваться на что-то непозволительное, только руку под чужую голову подкладывает и расслабляется, наконец, разрешая организму окунуться в его заслуженный отдых. Планшет на темной поверхности тумбочки загорается новым сообщением и гаснет вновь, но мужчина не тянется, чтобы проверить очередной доклад. Он только улыбается еле-еле, когда Игорь носом на выдохе ведёт по его плечу, когда тот устраивается удобнее — совсем чуть-чуть поближе — и когда шепчет «Спокойной ночи, Артём». Так же тихо отвечает «Спокойной ночи, детка».

***

      Утро в доме начинается с первых проникнувших через затемнённые окна лучей. Впрочем, только появившееся из-за горизонта солнце тут же затягивает тёмными плотными тучами, редко проливающимися дождём. На кухне уже вовсю орудуют пять человек — целая команда — возглавляемые главным поваром. Молодые девушки и один вытянутый в почти два метра парень, вечно задевающий макушкой вытяжку, пытаются незаметно подкормить сбежавшего со спальни Аслана. Хотя незаметно подкормить такую огромную собаку довольно-таки трудно. Жанна закрывает на вольность глаза, как и закрывает их на заметно поубавившуюся колбасу в холодильнике и на тарелку, непредусмотрительно оставленную на стойке. Она первая сдаётся в этом ей же самой и придуманном соперничестве. Знает: если Босс решил на своём стоять, его не переубедишь уже. Так что в рецептах на сегодняшний день овощей порядком меньше. А ещё пирог из свежей малины для мальчишки, что женщине как-то сразу в душу запал своими розоватыми щечками. Инстинкт материнский разбудил.       На мягких сидениях вокруг специально выложенного камнем места для костра, скрываясь от накрапывающего дождя под навесом второго этажа, Марио и Денис попивают сладкий кофе. Обсуждают продвижение сделок группировки с лёгкими удовлетворёнными улыбками на губах и иногда отвлекаются на что-то своё. Говорят про загадочное появление Игоря, про отношение Босса к нему, про слухи всякие, уже гуляющие по всем уровням Клана. Многие боятся, что Акинфеева подослали специально почву прощупывать, информацию собирать. Многие негодуют, что Глава непроверенного мальчишку себе в любовники притащил, что мог бы и попрезентабельнее себе партнера подобрать. Только вот Денис сам лично Игоря проверил и не раз, сам лично информацию на него накопал и сам лично все слухи в докладе — он до сих пор висит в важном у Артёма в планшете — опроверг. Удивился только, когда Дзюба доклад читать отказался, так причину и не объяснив. Теперь Черышев всю его подноготную знал. Знал, что тот совсем не плаксивая девчушка, трещинами идущая от каждого к ней прикосновения, что тот сейчас вот только сломался, кажется. Сейчас вот только тенью себя прошлого ходить стал. И если Артём Сергеевич дал ему психологическую помощь и поддержку всецелую, а Марио — защиту, то Денис мог дать ему то, чего тот так боялся. Умение яростью своей бесконтрольной управлять и воспоминания перекраивать.       Мальчик просыпается ближе к полудню, моргает пару раз. Он расфокусированным зрением сначала по своей руке ведёт, а потом по чужой груди широкой, на которой эта самая рука и лежит, мирно вздымающейся, и по умиротворенному лицу. Без морщинок всяких там, возраста добавляющих. Мажет взглядом по крупному носу, по тонким губам и широкому подбородку. Он понимает, что во сне на Дзюбу почти полностью забрался, и старается не двигаться особо, чтобы не разбудить. Не будит, когда планшет начинает жужжать неприятно приходящими на него докладами, и не собирается даже, потому что тот, наверное, дня три нормально из-за него не спал. Игорь хмурится, задумываясь о том, почему Артём всегда горячий такой, будто у него температура не 36.6 среднестатистическая, а 37.3 точно. И почему его так к мужчине тянет сильно, до поджимающихся пальцев на ногах и настолько часто сбивающегося с ритма сердца, что пора уже подумать о возможной аритмии. Он хочет чуть вверх потянуться, пройтись своими губами по чужой еле заметной щетине, смять крепкие мышцы предплечий в ладошках и коснуться, наконец, чужих, розоватых губ осторожно. Убедиться, что всё это не надуманное от первой такой за всю его жизнь человеческой близости. Когда не просто короткое объятие на прощание с другом. Когда забота чуткая в каждом проявлении внимания.       Акинфеев не замечает, как сжимает простыни, впиваясь ногтями в собственную ладонь, а потом краской заливается от своих же мыслей постыдных, одёргивает себя, зарываясь порозовевшим лицом в ключицу Артёма. Тот только вздыхает судорожно и руку к пояснице мальчика прижимает сильнее, с этим прижимая того к себе. У Игоря утренний стояк в чужое бедро упирается неудобно и ноги с ногами Дзюбы переплетены так, что, не разбудив, не выберешься. Стоит ему дёрнуться в сторону немного, как мужчина начинает сонно хлопать глазами.       — Доброе утро.       Его голос хриплый до сексуальности, а широкая ладонь ведёт по спине котёнка вверх по позвоночнику. За окном на всю стену стекающий по гладкой поверхности большими каплями ливень, а за приоткрытой дверью туда-сюда частенько мелькают чёрные юбочки. Раньше Дзюба выловил бы одну, подождал, пока та ответно прижмётся в ответ, чтобы по согласию, и уложил бы вот так сразу, на один раз. На два максимум, если понравится сильно. Сейчас он только раздраженно глаза закатывает на их любопытство неприемлемое и громко приказывает дверь закрыть полностью. Когда они остаются наедине, Артём, наконец, может разглядеть ещё не до конца проснувшегося Игоря, от этого красивого такого, как рассвет, только-только зарождающийся, играющий розово-голубыми оттенками.       — Выспался? — пальцы обхватывают юношеский подбородок, приподнимают, касаются выступающих скул и совсем немного, вскользь — по пухлым губам проезжают. Артём наблюдает, как те открываются вслед движению, всматривается в подрагивающие ресницы прикрытых век, в покрытые румянцем щёки и часто опускающийся при глотании выступающий кадык. Он почти что физически ощущает свою власть и чужое смущение, но отстраниться всё равно даёт. Как бы ни упивался всем этим.       — Да. С тобой тепло очень.       Дзюба на такую невинность сквозящую ухмыляется только, скидывает одеяло и потягивается, своими мышцами перед мальчиком красуясь будто. Разминает затёкшие руки и хватает с тумбочки планшет, искренне удивляясь времени на часах, запихивает в карман накинутого халата пачку сигарет с зажигалкой. Уже подойдя к такой же полностью застеклённой двери на балкон, кидает Игорю, что тот может у него душ принять, что запасная щётка в шкафчике под раковиной и мочалка там же. А ещё что в шкафу есть его футболки и кофты разные всякие, если котёнку вдруг нужно.       Акинфеев под холодной водой стоит минут десять, пытается тело, распаленное воображением, охладить. Ещё двадцать смывает с себя стыд и белесые капли спермы. Обещает себе, что больше о мужчине в таком плане думать никогда не будет. Но, в конце концов, всё равно натягивает ту самую чёрную байку с большим капюшоном, оставшуюся с ночи валяться на диванчике, и тонет в уже, кажется, родном запахе, зарываясь в воротник носом.

***

      Понедельник начинается с мелкого дождика. К обеду этот самый мелкий дождик перерастает в ливень. К концу учебного дня Сашка понимает, что никакой солнечной погоды можно не ждать. Он кое-как отсиживает удлинившиеся будто бы в вечность уроки, записывает каждое произнесенное учителем слово, но не вникает толком. В его мыслях разговор с Игорем в кафе и странный, вселяющий своей властью липкий страх, мужчина. Головин догадывается практически сразу, что это и есть тот мельком упомянутый Дзюба, только от этого не легче почему-то. Фамилия кажется ему знакомой, но поймать мысль десятиклассник никак не может.       Больше дождя, омрачающего и так непутёвое настроение, Головину не нравится тот факт, что за весь этот день он ни разу не встретил в коридоре Ерохина. Ни разу с субботы его не обнял, не ответил ни на одно от него присланное сообщение и не выловил ни единого на него почему-то намека. На обеде он даже специально высматривал его взъерошенную макушку и кожанку за столом выпускников, вызывая смешки одноклассников. На большой перемене рискнул разбудить спящего тренера, забежал в «курилку» и даже прошелся по автостоянке. Но и там матово-чёрного, с геометрическим стилем байка не нашёл. Он тогда совсем поник, тут же думая, что что-то произошло или — ещё хуже — что он сделал что-то не так. Всё же его пьяная версия — далеко не лучшая версия, наверное. К концу седьмого урока он всё же пишет выпускнику одно-единственное сообщение, которое, впрочем, так и остаётся висеть в их чате непрочитанным. Сашка: Привет, не видел тебя сегодня в школе. Всё хорошо, да?       Он в телефон смотрит и видит только глупое «доставлено», злится сам на себя и на Александра тоже и, выходя со школы, не замечает, как врезается в кого-то. Его плечо всё ещё болит от выходок Смолова, так что он шипит сквозь зубы. На ходу бросает раздражённое «проститеизвините» и уже собирается раскрыть зонт, направляясь к остановке, как его ладонь перехватывают и резко дёргают обратно. И если бы не сильные руки, он бы давно уже лежал в луже под кедами. И если бы не знакомый запах никотина с машинным маслом, он бы давно уже кричал и возмущался. А теперь стоит вот только и прячет улыбку в чужой груди, и расслабляется облегченно.       — Дурак. Какой же ты дурак.       — Прости, что заставил волноваться.       — С чего ты вообще взял, что я волновался?       Ерохин обхватывает щёки десятиклассника и заставляет на себя посмотреть, а потом целует глубоко так, чтобы все мысли из головы выбить и только глухое восхищение оставить. Нечестный приём, но Головин ещё отомстит обязательно. Сейчас же он только смотрит в чужие глаза, наполненные таким же восхищением, и терпит поражение в борьбе с расцветающей на губах улыбкой. Они стоят у самого входа, и мальчик, заметив это, смущается не на шутку, боится, как бы не увидели, и тащит выпускника от школы подальше. А тому всё равно будто бы. Только ухмыляется на покрывшегося красными пятнами Сашу и пальцы свои с его переплетает.       — Не мог не волноваться ведь.       Дождь практически сразу впитывается в худи Головина, и Александр на это хмурится. Он стаскивает с себя кожанку и уже привычно накидывает на мальчика, стараясь вместить толстую ткань кофты в рукава.       — Ты отвезёшь меня домой? — десятиклассник сначала отпихивает чужую куртку под предлогом того, что Ерохин, вообще-то, в одной майке тогда останется. А если перед матчем заболеет капитан — он специально не говорит «один из лучших игроков» — то всё, считай, конец. Только тот безапелляционно заявляет, что не болел никогда в жизни и целует распахнувшиеся в удивлении губы, слизывая остатки арбузного блеска.       — А ты хочешь домой?       На телефон Сашки приходит совершенно идентичное вчерашнему сообщение от мамы, и он сникает, утыкается разочарованно лбом в надплечье выпускника на судорожном выдохе, стараясь не заплакать. Тот тут же запускает в намокшие прядки мальчика ладонь и поглаживает успокаивающе, ждёт.       — Не хочу теперь. Мама уже второй раз берёт ночную смену, а папа из командировки всё не возвращается и новостей от него никаких нет. Мне страшно, что что-то происходит, а я не знаю, что, и помочь не могу никак. Может, у нас долги большие такие, что родителям работать много приходится. Я ведь тогда мог бы тоже на работу устроиться в кафе какое или магазин... Это, наверное, из-за футбола всё.       Они так и двигаются в сторону парковки: Александр Головина направляет, обнимая руками крепко-крепко, а тот спиной идёт, полностью доверяя Ерохину. Выпусник Сашку целует снова. И ещё раз, и ещё, пока тот дрожать не начинает от схлынувших чувств, а потом усаживает мальчика на байк, шепчет на ухо, что всё обязательно хорошо будет, а если не будет, то он сам это хорошо для «сладкого» сделает. Надевает на них обоих шлемы и заставляет ухватиться обессилевшего вмиг десятиклассника за себя.       В этот раз они едут быстро. Огибают машины, проскальзывая через пробки между полосами, пролетают на жёлтые светофоров в последние секунды. У обоих от адреналина уши закладывает и внутри всё бурлит, искрится. Останавливаются только около большого здания, Головину неизвестного, с громадными колоннами, в сравнении с которыми люди кажутся всего-навсего муравьишками незначительными.       — Это музей. Я хочу сходить с тобой, потому что… тебе же нравятся такие места, вроде как.       Саша выпадает из реальности на пару секунд, распахивает глаза широко и смотрится смешно с лицом удивлённым в шлеме с ушками. Он давно с Игорем сюда хотел, потому что раньше никогда ни в исторических музеях, ни в картинных галереях, ни даже в архивах не был, а вот как только Ерохин узнал, что это для мальчика святыня святынь, непонятно совсем.       — А мне нравишься ты.       Он хочет выпускника поцеловать благодарно, становится на самые носочки и тянется вверх. Только про шлемы забывает и стукается сильно, тут же обратно отскакивая. Александр над такой глупостью не смеется, улыбается сочувствующе и покрасневший лоб мальчика растирает, чтобы шишки вдруг не было. У них обоих игра через четыре дня, и стоило бы готовиться, командный дух поддерживать среди остальных игроков, но они просто целуются так, что фейерверки перед глазами взрываются, лишь друг о друге думают и растущее с каждым днём желание становится их вечным спутником.       Внутри больших залов играет лёгкий ветерок и каждый выставленный или вывешенный экспонат будто бы зазывает, заманивает. Руку свою протягивает ледяную, за которую не ухватиться — преступление. Головин всё с таким блеском в глазах рассматривает, что выпускник даже сам сквозящей эстетикой проникается, спорит иногда в шутку, каждое соперничество поцелуями заканчивая. Они тайно от сидящих по углам бабушек фотографируются в обнимку с полуобнаженными женщинами и чуть ли не целуются с греческими мужчинами. Притворно ревнуют друг друга, устраивают показушные сценки. Рассматривают вблизи красиво наложенные мазки известных картин и запоминают особенно понравившиеся неизвестные. Тратят всё, до последней минуты, время до закрытия, а потом бегут к выходу через невыносимо длинные коридоры, из-за ребяческого страха остаться запертыми на ночь. Точнее «боится» Александр, а десятиклассник просто со всех ног за ним несётся, не спотыкается чудом в больших дверных проемах и только в самом конце на чужую спину, одной лишь футболкой обтянутую, налетает.       — А вдруг все скульптуры и фигуры восковые оживут? Что тогда делать будем? Ты что, фильмов ужасов не смотрел никогда?       Ерохин тогда дурачится просто, проскальзывая через недовольного охранника в холодную осеннюю ночь, подсвеченную уличными фонарями, смотрит насмешливо, но когда Сашка головой отрицательно мотает, пытаясь отдышаться, замолкает моментом, лицом меняется. Головин краснеет от стыда будто бы, потому что трусливо боялся всегда один включать, а родители такое вот совсем не любят. Им комедии романтические и фантастику обязательно. И ему, получается, тоже.       Оказываясь в тёплых объятьях, понимает, что конкретно сейчас чертовски счастлив.       — Мы посмотрим с тобой фильм ужасов. Какую-нибудь ерунду, знаешь. Они, на самом деле, все одинаковые, глуповатые по сюжету, но интересные по неожиданным моментам.       У Александра телефон дома на столе разрывается звонками и сообщениями ему самому совсем не нужными. У Александра внутри всё замирает от страха потерять этого сладкого мальчика, от которого так крышесносно пахнет ягодами, от которого нежностью и непорочностью цитрусовой тянет. Ерохин его к себе прижимает, чувствует ладони на своей груди, ногтями совсем немного майку царапающие и боится испортить, запачкать их личный белоснежный лист так, как всё вокруг неосознанно портит. У Александра оборотная сторона перевешивает эту чернотой своей значительно, тьмой непроглядной, и он боится оправданно, что Сашка не примет, просто не захочет возиться с такими сложностями.       И он боится оправданно, что сейчас испытает весь спектр, а потом в углу тёмном своей пустой квартиры воспоминаниями одними лишь этих вот текущих мгновений сожран будет.       Только рядом с Головиным темнота, его самого пугающая, рассеивается будто, отступает туда, откуда лезть давно уже начала, и возвращаться, кажется, не собирается. Александр Сашку любит (наверное). Сашка Александра любит (точно).

***

      Уже у подъезда, такого знакового для их отношений, они оба понимают, что расстаться не могут, пусть даже на ночь одну, недолгую совсем. Дождь барабанит по козырьку над их головами, создавая приятный фоновый шум, за которым их интимный шёпот с губ на губы никто разобрать не сможет. Ерохин говорит: люблю, запах ягод, хочу, сладкий, мой, и уехать-от-тебя-физически-не-могу. Головин говорит: люблю, дурак, поцелуй меня, тёплый, останься и моя-мама-на-дежурстве-же.       Этого более чем достаточно, поэтому вверх по лестнице в этот раз поднимаются двое. Их пальцы переплетаются крепко, и в мыслях у обоих парней только «Как же идеально наши руки друг другу подходят». На пороге квартиры, уютно обустроенной, их губы сталкиваются уже, наверное, сотый раз за вечер. Они словно два кусочка паззла, теперь идеально собранные, составляющие полную для восприятия картинку. Словно равновесие неоспоримо-правильное, доказанное: от Сашки на левой чаше наивность, детская совсем, и любовь многогранная. От Александра на правой — преданность дикая и жесткость, повзрослевшим уже присущая.       Десятиклассник для Ерохина как спичка на керосин брошенная.       — Ужастик или идём спать?       Выпускник прижимает мальчика к двери входной, ладонями по изгибам тела вытянувшегося ведёт и за тем, как оно тает, наблюдает с внимательностью хищника. Он желает так много сейчас — они оба желают — но понимает, что тот не готов ещё совершенно, поэтому ограничивается уже принятыми рамками, стараясь отстраниться, собирая всю имеющуюся силу воли.       — Ужастик, — Головин с надеждой думает, что это их обоих остудит, потому что у него голова кругом и перед глазами от возбуждения всё в тумане.       Только по отдельности ещё хуже, до поджимающихся пальцев ног и собственных рук неуправляемых. Поэтому когда Саша готовит попкорн в микроволновке и зеленый чай на двоих делает, Ерохин его спину к своей груди прижимает чуть ли не до хруста костей, двигается с ним синхронно, будто они так с рождения рядом, и головой на плече, редко подрагивающем, устраивается. Дышит глубоко, не скрытые байкой кусочки кожи кусает и зацеловывает тут же, вырывая стоны глуховатые контрастами. Когда Александр ищет фильм на компьютере десятиклассника и листает последние новинки, Головин на нём совершенно бесстыдно устраивается, заведённый до предела ластится к чужим рукам, одобрения ищет, внимания. Выгибается, трется и царапается. Сердце успокоить не пытается — бесполезно — и с губ возлюбленного, о щетинистую бороду кожу по новой раздражая, поцелуи влажные ворует. Вытаскивает наружу рычание чуть слышное, досадливое, что дальше нельзя, что до конца — неправильно будет.       В спальне Саши полумрак, лишь немного развеянный горящими у окна фонариками, почти такими же, как в кафе, где они с Акинфеевым вчера сидели. За шторами темнота ночи и яркие квадратики горящих окон новостроек. От чая зелёного приятно тянет мятой, собирая аромат где-то под потолком, и в голову закрадывается мысль, что он вот так всю жизнь пролежать мог бы. Балансируя на грани и упиваясь вседозволенностью.       На каждом страшном моменте мальчик как можно быстрее прячет лицо в футболке выпускника, сжимает плечи парня до отрезвляющих неприятных ощущений и, замечая это, словно обжёгшись, одёргивает. Только даже до середины они триллер не досматривают, выключают ноутбук и отставляют пустые кружки обратно на стол. Сплетаются в практически одно целое, разделяя дыхание на двоих. У Сашки кожа гладкая до нереальности, поэтому Ерохин бесконечно длинные фразы выписывает да знаки, одному ему понятные, выводит. Сталкивается с опухшими уже, онемевшими губами и влагу на ресницах своими собирает. Пересчитывает кончиками пальцев рёбра, не выдерживает и укладывает десятиклассника на себя сверху, упивается стоном мелодичным и россыпи засосов оставляет на острых плечах и ключицах. Чувствует, как такие же россыпи на нём самом проявляются. Запахом ягод как наркоман закидывается, не имея возможности насладиться до конца. На бледной коже кровоподтеки, Ерохиным оставленные, — другие совсем, не такие, как уже желтеющие, старые. Они страстью сквозят, а не злостью, а не запалом футбольным. Эти кровоподтеки надо обновлять и сохранять, потому что они определённо точно произведение искусства, достойное наряду с греческими богами в музеях выставляться.       Это всё похоже на крайнее безумие для двоих, где чёткого — ни капли. Одни лишь образы, касания и мелодичные звуки удовольствия. Их личный сорт опиума.       — Ты так и не рассказал, как узнал, где я живу.       У Головина слова через раз и дыхание сбитое от бесстыдного трения пахом о пах Александра. Ткань нижнего белья мешает и прыгнуть в омут с головой не даёт одновременно.       — Я заехал Смолову по лицу, когда мимо проходил директор. Не смог снова слушать о том, какие вещи он про тебя говорит. А потом просто стащил твое личное дело.       У Ерохина кожа Сашки — до одури чувствительная — между зубов несильно сжата и бёдра вверх вскидываются до закатывающихся глаз.       — О Боже, дурак! Мог спросить просто.       — Было бы не так интересно.       Они срываются одновременно практически, глуша стоны в поцелуе слишком невинном для только что совершённого. И когда десятиклассник зарывается горящим от стыда лицом в подушку рядом с — будто бы покрытой алыми цветами — чужой шеей, а выпускник успокаивающе оглаживает его спину, от себя ни на миллиметр не отпуская, они оба сходятся на том, что пойти в душ вполне можно и утром. Луна, вышедшая из-за облаков, чтобы через пару минут снова скрыться за тёмной серостью, освещает их переплетённые пальцы. Обдаёт контрастом смугловатую немного кожу Ерохина и бледную — Головина.       Они, блин, наверное, совершенно свихнулись друг на друге, находя в чужих странностях свои личные шедевры.