so save me, before I fall

      Осень — любимое время года для Игоря, потому что в эти три месяца погода практически всегда полностью соответствует его внутреннему состоянию. Конкретно сейчас Игорь ненавидит осень. Она льётся дождём и дует пробирающим до костей ветром, она проносится по радио и телепрограммам неверными прогнозами синоптиков, она запирает его в доме и заставляет скучать. Залетает в окно, случайно оставленное на режиме проветривания на ночь, и на следующее же утро мальчик сопливит и чихает тихонько своими «аптюу». Только не по одному разу, а по пять. Он трёт глаза, слезящиеся постоянно, и практически всё свободное — а ему и заняться-то нечем — время проводит за барной стойкой в дальнем уголке кухни, у греющей батареи, пытаясь разобраться в новой теме по математике и волнуя Жанну с её коллективом кухарок своим «мертвецким» видом. От еды отказывается и даже таблетки, психотерапевтом выписанные, через силу глотает. Его голос, уже было восстановившийся, опять хрипит.       Женщина сначала своими методами пытается, варит куриный бульон вкусный-вкусный, греет молоко с мёдом, печеньем, только из печки вынутым, подростка балует. Поит того чаем и в одеяло укутывает. Только температура на медицинском термометре не падает. К полудню вырастает до 37.4, делая из Акинфеева молчаливо-унылую желейную массу с ответами односложными «да» и «нет». И «спасибо», конечно же. Босс в лучшем случае — с его загруженностью и новыми проектами — к вечеру только вернётся, и Игорю бы к ужину выглядеть не так печально, чтобы на нервы в очередной раз Главу не разводить. В доме из охраны — не приближенные достаточно, чтобы впутывать, да Марио в тренировочном центре, даже самые простые русские фразы не до конца понимающий. И выбора особо ведь не остаётся.       Когда Фернандес, весь мокрый и измотанный интенсивной тренировкой, появляется на кухне, мальчик уже практически спит. Он лежит на плече одной из кухарок, окружённый другими, и редко шмыгает носом под тихий рассказ молодой девушки о живущих в горах волшебных барашках. Выглядит непривычно странно и по-домашнему уютно. Она сама, наверное, всего на пару лет Игоря старше, а тот почему-то сейчас совсем ребёнком кажется. Хнычущим о том, как его голова болит, и разве что ногой пока что не топающим. Охранник думает, что Артёму Сергеевичу именно такого вот мальчика и не хватало всё время до этого. Охранник думает, что если Артём Сергеевич застанет мальчика в таком состоянии, откатной волной сдавших нервов всех к чертям снесёт за то, что не уследили. Так что он ещё раз проверяет температуру на термометре, чуть ли не жестами просит приболевшего открыть рот, подмечает красноватое горло. Звонит Саламычу и тараторит что-то на своём, на португальском. А потом ключи хватает и уже у двери, будто бы опомнившись, бросает:       — Я ехать в аптеку.       Спустя полчаса привозит целый пакет всяких таблеток противовирусных: и от кашля, и от горла, и от ещё Бог знает чего. Он мокрый весь настолько, что можно воду смело выжимать, хоть под дождём был только в коротких перебежках от машины и под крышу. Акинфеев смотрит за окно печально, выпивает всё, что скажут — кислое, сладкое, горькое даже, потому что болеть ненавидит — и хочет Сашке позвонить, поговорить, голос его услышать, вживую обнять снова. Они хоть и не совсем уж близкие друзья вне школы, но он ему всё равно как брат. Сердце щемит каким-то глухим одиночеством и неопределённостью, всё внутри топящей. Мальчику бы к горячей коже Артёма прижаться и услышать о том, что всё наладится, что все проблемы будут решены. Мальчику бы спросить, когда уже в школу можно будет, ведь он по суете, по одиннадцатому классу успел соскучиться, да и темы новые, для экзамена важные, самому разобрать не всегда получается. Его вдруг ударяет беспричинным страхом, что теперь он программу ни за что не нагонит, никуда не поступит и вообще самым тупым в параллели будет, но кухарки своим воркованием бубнеж, всхлипами приглушённый, моментом притаптывают, заново простудившегося ребёнка убаюкивают. Вторят «Хорошо, хорошо всё будет, барашек», даже причины смены настроения не зная, и редко парня высокого, нескладного у плиты подкалывают, наконец, вызывая у всех столпившихся на кухне улыбки.       Когда жаропонижающее действует, ему становится намного легче. Настолько, что домашнее задание оказывается выполненным за три с половиной часа, а дополнительные — ещё быстрее. Настолько легче, что Жанна уже без опаски ворчит по-родительски, чтобы он со своими бациллами перебирался в гостиную да побыстрее, потому что там теплее и покоя больше. И нечего в еду только приготовленную чихать. А вообще ему бы поспать стоило. Но Игорь только раскладывается на пушистом ковре у камина, отделанного дорогим камнем, зарисовывает развалившегося поодаль Аслана, иногда снующих туда-сюда домработниц. Ему людей рисовать тоже нравится, почти как здания. Нравится моменты запечатлевать, движение юбки от ветерка улавливать, взмахи волос, будто в фотографии, останавливать и на лист переносить. Девушки замирают иногда, рассматривают его заинтересованно, а потом снова за углами скрываются. Игорь проваливается в дрёму, когда во дворе уже всё фонариками подсвечено волшебно, когда дождь прекращается, чтобы луну огромную миру показать. Когда на небе созвездия называть и падающие звезды ждать можно. Выпив очередную порцию бульона, вдруг перестаёт сопротивляться закрывающимся векам и разваливается рядом с псиной огромной. На густой шерсти круги выводит и засыпает.       А просыпается уже лежащим головой на чужих бедрах.       — Как ты себя чувствуешь?       Мальчик глаза, с ресницами, слипшимися во сне, ладошками трёт и бормочет что-то невнятное, обратно в чужой живот утыкаясь. Он чувствует удивительно — впервые, наверное — неприятно прохладные руки мужчины на своём лбу, но всё равно тянется за прикосновением, когда чужие пальцы в прядки растрёпанные зарываются. Он определённо слишком сильно к Артёму за такое небольшое количество времени привязался. Чувствует, что не должен впутываться, что лучше сбежать, лучше уйти, не сворачивать с давно проложенного пути. И всё равно сворачивает. В неизвестность дикую. В чертах видимую, разве что.       — А когда можно будет в школу пойти?       Игнорирует поставленный Дзюбой вопрос, но градусник всё равно в рот берёт. Ждёт, пока запиликает мерзким звуком, и на крепкие мышцы груди под рубашкой официальной засматривается. Когда мужчина термометр, показывающий температуру, в пальцах с недовольством — чуть ли не ломая — сжимает, Игорь тоже приподнимается, чтобы увидеть. 37.8. Не очень плачевно, но и далеко не так хорошо, чтобы можно было выдыхать расслабленно.       — Игорь.       Котёнка от властного «Игорь» всё ещё немного передёргивает, но прогресс уже очевиден, и Дзюба делает себе в памяти пометку спросить у Жиркова о возможном уменьшении дозы седативных в связи с этим. Он всё ещё не до конца таблеткам дорогим доверяет, не может привыкнуть к чужой податливости излишней, неправильной бесхарактерности будто бы. Он всё ещё старается фразы, напоминающие о прошлом, использовать с осторожностью. Опасается повторов приступа, но и травмирующие воспоминания полностью заблокировать не даёт. Мальчику нужно пережить, а не в ящик спрятать.       Котёнка от властного «Игорь» передёргивает и заставляет подчиниться.       — Голова болит и горло. Но после таблеток, которые Марио привёз, горло болит уже не так сильно.       — Находился в трусах по дому? — Артём печатает что-то, по всей видимости, Черчесову, параллельно продолжая массировать кожу Акинфеева, переходит на плечи. Кивает на еле слышное «извини» и улыбается чуть заметно, совсем не собираясь отчитывать. — Когда температура пойдёт на спад и психотерапевт скажет, что твоим состоянием он доволен. Завтра, когда приедет Даша, я отправлю её с тобой по магазинам, если на градуснике будет меньше 37.3. Идёт?       Акинфеев кивает, носом по чужому прессу случайно проезжается и чуть краснеет от этого. Вызывает ухмылку, растягивающуюся на губах мужчины. Аслан, будто бы почуяв запах приготовленной еды, тут же на лапы поднимается бодро, трусцой перебегает комнату, только ошейником позвякивая, и за дверью приоткрытой скрывается. Секундой позже с кухни доносится недовольный возглас Жанны и улюлюканье кухарок. Игорь на такое улыбается. Он вообще в последнее время искрить удовлетворённым спокойствием чаще стал, что не радовать определенно не может.       — А ты?       — Мне надо разобраться с огромным количеством совершенно никудышных архитекторов и их идей для новых проектов, но потом я вас заберу сам. Фернандесу надо будет отлучиться на пару дней.       Они ужинают прямо вот так, на диване, Артём котёнка кормит чуть ли не через силу, с уговаривающим «Ты весь горишь, детка. Организму нужны питательные вещества, чтобы побороть простуду» и за каждую съеденную ложку называет «умничкой». А тот плавится будто бы, доедает до конца, выпивает все необходимые сиропы и таблетки ради похвалы одной. Когда Дзюба его в коконе из одеяла на руки поднимает, возмущается своим хрипящим «Пусти, я тяжёлый же!» и «Мне неудобно, Артё-ём!» и вопреки словам цепляется за чужие крепкие плечи. Они как-то по определению уже идут в спальню мужчины, вместе спать укладываясь. И рядом с таким огромным источником тепла Игорю даже не надо два одеяла, чтобы озноб побороть. Он выдыхает, сдаваясь мысли, что попал конкретно. Выдыхает и оказывается вплотную прижатым спиной к чужой груди, неосознанно выгибаясь, чтобы быть ещё ближе, хотя ближе некуда.       Уже перед тем, как окончательно провалиться в царство Морфея, поворачивает голову немного, чуть ли нос к носу не сталкивается с Артёмом и шепчет, чтобы горло лишний раз не тревожить.       — А я могу?       Тот уже спит практически, вымотанный не одним за сегодня десятком важных встреч и переговоров. Практически всегда удачных, разумеется, но от этого не менее нудных.       — Что можешь?       — Посмотреть проекты твои новые.       И своим решением в этот момент Дзюба, наверное, весь ход их личной истории перезаписывает. И своим решением в этот момент Дзюба будто бы поезд текущих событий на стрелочном переводе в сторону сводит, будто бы на развилке дорожку, по его мнению, более подходящую выбирает. Запускает череду осколков будущего, постепенно в одно целое собирающихся. Будущего, что по ним обоим обязательно ударит, остаётся только в самом эпицентре подождать.       — Покажу тебе потом. А сейчас спать, котёнок.       У Игоря в груди покалывает от чувств захлёстывающих и страха перед ними тоже. Он словно по лесу тёмному идет, а в руках ни фонаря, ни спички. И попробуй разбери, что там впереди и что там под ногами. Только вот с чужой широкой ладонью у его загоняющегося слишком частыми ударами сердца почему-то спокойнее в разы, и всё происходящее до глупого правильным кажется. Таким, каким надо. Чувством защищённости от чужого ритмичного сердцебиения, у его плеча раздающегося, веет и окутывает. Он шепчет «Спокойной ночи, Артём» и под размеренное дыхание засыпает сам.

***

      — Тё-ё-ёмка!       Та самая упомянутая Даша появляется в вилле сносящим всё на своём пути ураганом. Настолько крупных размеров бурей, что даже Аслан как можно быстрее скрывается в спальне хозяина. Игорь её утренней энергичности и разговоров бесконечных — словно прорвавшийся гейзер — не понимает поначалу. Держится за спиной Дзюбы и хмурится, считает стыки дерева на полу, чтобы только на блондинку не смотреть. Она порывисто всех вокруг обнимает, подмигивает игриво охранникам, поправляет рубашки домработницам и Артёма в губы чмокает, изящно закидывая руки на плечи, особенно сильно к тому прижимаясь. Мальчик хмуро игнорирует её протянутую ладонь. У него коленки дрожат совсем не от температуры — на градуснике терпимое 36.9 — но и в ребяческой ревности он ни за что не признается. Когда Жанна уводит гостью — а гостья ли она в этом доме? — в столовую, уточняя, что бы та хотела на десерт, Игорь изворотливо взгляда мужчины избегает, кидает смазанное «Пойду собираться, нам ведь ехать скоро» и на лестнице скрывается поспешно.       Артём, с толку сбитый такой выходкой, запускает ладонь в волосы, плечами пожимает сам себе и решает разобраться с этим позже. Следует на кухню, откуда женские голоса доносятся, и девушку, по которой по-настоящему сильно соскучиться успел, в объятиях стискивая, об отпуске расспрашивает. Они разговаривают долго, перепрыгивают с одного на другое. Мужчина рассказывает о новых сделках и перспективах, о волнениях на границах, об Игоре. Блондинка к концу разговора мрачнеет заметно, но стоит эмоциям от возвращения практически в родной дом стихнуть, уверенно говорит, что знает своё дело. Что лучшие образы «котёнку» подберёт.       — Тём, мы замечательно проведём время. Не знаю, правда, почему он так на меня среагировал плохо, но, уверена, всё отлично будет. Уж я-то с детьми обращаться умею. Даша мужчину за щеки теребит несильно, получает в ответ взгляд из-под бровей с напускной угрозой и смеётся заливисто, продолжая шоколадные пончики цветочным чаем запивать.       — Смотрю, тебя на сладкое тянет.       — Ага, последние три дня невыносимо прям. Хоть иди и скупай весь кондитерский отдел!       Они выезжают так, чтобы в обеденные пробки не попасть. Денис какое-то время сопротивляется, убеждая Босса, что без охраны ехать неблагоразумно, и тот соглашается хотя бы на то, чтобы Черышев сзади за ними следовал. Мальчик всю дорогу смотрит в окно, следит взглядом за пролетающими мимо высотками и парковыми зонами, прижимает рюкзак, всякой нужной ерундой забитый, к коленям и редко на девушку взгляды бросает. Они едут молча, хотя Игоря преследует ощущение, что если бы его в салоне не было, разговоры бы не прекращались. Он снова чувствует себя лишним. Хочет провалиться под землю, чтобы Артёму жить не мешать. Совершенно глупо хочет вернуть жизнь до встречи с Главой обратно. Пусть даже и насилие, и синяки, вечное желание сбежать поскорее. Но и определённость тоже. Ощущение, что его жизнь в его руках. Рядом с Дзюбой такого ощущения нет и в помине. Он невольно зависимый, но, наверное, в какой-то значимой степени, ему это до помутнения мыслей нравится.       В четырёхэтажном огромном здании, построенном в эпоху конструктивизма, ослепительно ярко и до невозможности живо. Магазинчиков столько, что зайти в каждый, кажется, ну просто физически нереально. У Игоря мысли разбегаются не столько от седативных, сколько от разнообразия цветов, запахов, брендов и цен. Мужчина, когда они с Дашей уже выходили из автомобиля, дал ему ту самую странную карточку, видимо, представляющую собой огромную ценность, потому что блондинка тут же с напускным возмущением запричитала, что ей эта пластмасска «только во сне видится». Мальчику тогда даже стыдно стало, что он вот так ведёт себя и при этом идёт чужие деньги тратить — не то, чтобы он собирался много чего покупать. Пару вещей потеплее, разве что — так что он с крайне виноватым видом Дзюбу через опущенное до конца стекло обнял и выдохнул с облегчением, когда тот его только ближе притянул. Когда тот ему улыбнулся как-то особенно и пожелал с удовольствием время провести.       — Итак, сначала зайдём за вкусняшками! — не успел Акинфеев привыкнуть к шику торгового центра, как девушка уже подхватила его под руку и целеустремлённо направилась к расположившемуся в самой середине первого этажа кафе. — Раз уж Тёма дал тебе прямой доступ к практически всем его деньгам, почему бы нам не повеселиться?       Вокруг них людей куча — что довольно странно видеть в рабочее время — то тут, то там дети кричат, где-то под самой крышей группа посетителей вышла из кинотеатра, сбоку молодой парень в костюме капли предлагает протестировать омолаживающий крем для кожи. Всего излишне много, и мальчик останавливается резко, ненамеренно дёргая Дашу за собой. Он вдруг переходит с цельного на детали, сосредотачивается на дорогом телефоне в рюкзаке, в записной книге которого только три контакта — Сашка, Артём и Марио. Сосредотачивается на девушке у кассы, накладывающей шоколадное мороженое в рожок, на своих кроссовках, после мокрого асфальта оставляющих следы влажные на больших квадратах чёрной плитки, на выбившейся из высокого хвоста блондинистой пряди девушки. Он чуть ли не роняет зажатую между пальцами блестящую чёрную пластиковую карту, когда его в момент захлёстывает ощущением настолько непривычным и сквозящим пробирающим страхом, что он делает несколько шагов назад. Кажется, что всё вокруг растёт, увеличивается в размерах, становится ещё больше, деформируется, а потом вдруг ныряет внутрь, сжимается и на Игоря давит. Прижать к полу пытается. Акинфеев направленных на него странных взглядов посетителей не замечает, он дышать не может, будто кто-то весь воздух стеклом заменил, лёгкие изнутри режущим. Сама реальность будто бы пульсирует, разрастается шаром воздушным, чуть ли не лопающимся, а потом до песчинки уменьшается. Давит-давит-давит.       Мальчик приходит в себя, стоя на коленях, всматривается в лицо напротив, словно через вакуум вслушивается в доносящиеся до него обрывочные фразы.       — Меня зовут Дарья Валиева. Как тебя зовут? Ну же, Игорь, давай. Скажи мне, как тебя зовут. Скажи мне, что ты о себе знаешь.       Крашенные длинные ресницы совсем не опускаются, девушка моргнуть боится. Она Артёму обещала, что справиться сможет. Считает до пяти, решает, на «пять» Боссу звонить. Потому что, кажется, силы переоценила. Поступила глупо как никогда, привела подростка с психикой расшатанной в место доверху людьми наполненное. На «четыре» она чуть ли не плачет от облегчения, когда взгляд карих глаз осознанным становится, не пустым, не жутко-отдалённым.       — Игорь Акинфеев. Меня Игорь Акинфеев зовут, мне 18 почти, и я люблю рисовать.       Блондинка смеётся сквозь слёзы на это невинное чудо, размазывает тушь неаккуратно и прижимает мальчика к груди, помогая тому встать. Столпившиеся вокруг зеваки, кидая последние взволнованные слова в их сторону, расходятся, и Даша уже собирается к выходу Игоря вести, как тот окликает её осторожно.       — Мне уже лучше, правда. Так что пойдём в кафе, куда Вы хотели. Только денег много тратить не будем… всё-таки это не мои.       — Ох, поверь, от одного шикарного похода в магазин Тёмка даже на капельку не обеднеет. Потому что вот это, — девушка поднимает ладонь подростка с банковской карточкой, — лишь десятая часть всех тех денег, что крутятся в его бизнесе. Но, конечно, у кого карта, тот и ведёт, так что вперёд! Сегодня я твой личный стилист. Можешь отплатить за это печеньками.       Время как-то искажается внутри многочисленных бутиков. Они практически постоянно спорят, потому что Игорь на ценники ну не смотреть никак не может, а Даша ещё и самое дорогое выбирает, с каким-то нечеловеческим спокойствием и профессионализмом отметает десятки вариантов, выбирая из кучи один-единственный. Но и Акинфеев не признать, что этот один-единственный на нём, как на модели смотрится, не может. Впервые видит себя с такой стороны, смущается на похвалу от продавщиц и самой Валиевой и краснеет, чуть ли со свитером бордовым не сливается. Когда они покупают всё, в общем-то, что было необходимо — кроме кофт, которые мальчик и так постоянно бессовестно берёт у Артёма — и уже собираются звонить мужчине, полностью удовлетворённая стилистка вдруг усаживается на скамейку и просит Игоря подождать. Тот опускается рядом, немного хмурится на приложенную к животу хрупкую ладонь.       — Вам плохо? Что-то болит? Может, воды?       — О, нет, всё хорошо, не волнуйся. Просто мы довольно много сегодня прошли, а такие нагрузки не очень полезны для беременных, знаешь, — она улыбается снисходительно, одним лишь предложением у подростка землю из-под ног выбивая. Он теребит край рукава, смотрит на собственные, перебирающие мягкую ткань пальцы. Глушит досаду, пока та не разрослась, пока не испортила всё удовольствие от длительного шопинга. — Надеюсь, скоро сюда прийти за платьем свадебным. Там вот на третьем этаже такая женщина замечательная работает…       Акинфеев не слушает дальше, заставить себя не может. Думает о чём угодно, лишь бы только не о том, что навязчиво о стенки черепной коробки бьётся, и всё равно к нему возвращается.       — Так Вы с Артёмом… скоро, ну, поженитесь?       Даша с его взглядом сталкивается, читает, словно открытую книгу, всё его разочарование, все его попытки радостным казаться фальшивые. Смеётся вдруг так же заливисто, как дома, утром ещё, слезинки с уже восстановленного красиво макияжа пытается как можно аккуратнее стереть. Открыто забавляется, будто бы мальчик только что пошутил до невозможности удачно. А тот не понимает, что не так сделал.       — Конечно, нет! Тебе Босс не рассказывал, что ли? Я помолвлена с его лучшим другом — Кокориным Сашей, но ты в чём-то прав, вроде как выхожу за одного, а вроде как и за двоих сразу. Они же не разлей вода! Если сойдутся, постоянно такой ерунды натворят, что потом всем в Клане месяц разгребать. Я просто приехала раньше с отпуска, вот и решила, что сразу к Тёмке. А Саша опять ввязался во что-то, стоило мне на самолет сесть. Вот теперь стой тут и волнуйся, живой он там или нет. А мне же волноваться нельзя!       Игорь на это ничего не отвечает, извиняется только с улыбкой смущённой и щёки розовые закрыть пытается. Всю дорогу домой дураком себя чувствует, а когда они Валиеву у особняка высаживают, вызывается ей с пакетами помочь. Благодарит за все вещи идеально подобранные, за потраченное время и нервы тоже. Уже собирается уйти, как на пороге слышит «Он к тебе то же самое чувствует, поверь мне», и обратно с ещё сильнее играющим стыдом возвращается. Прячет взгляд в горящих огнях вечернего города и сам в себе теряется, разобраться в ощущениях не может. Совсем забывает мужчине карточку отдать, а когда вспоминает, они уже спать ложатся.       Артём на кровати сидит, что-то в планшете пролистывая, а Акинфеев Аслану живот чешет. Поднимается, напротив становясь.       — Спасибо, — он руку, от крайней неловкости дрожащую, с карточкой между пальцев протягивает и в пол смотрит. Только Дзюба, вместо того, чтобы просто пластиковый прямоугольник забрать, котёнка на себя тянет, заставляя между расставленных ног ещё ближе встать, приподнимает опущенную голову за подбородок и большим пальцем касается горящей щеки.       — Почему ты так к Даше относишься? Сначала проигнорировал, потом сидел весь поникший. Тебе не понравилось то, что вы купили?       На первом этаже ещё слышно Жанну, отчитывающую кухарок, за дверью иногда, если прислушаться, можно уловить шушуканье любопытного персонала. Аслан смотрит на них, понятливо глазами сверкает и подминает под себя ещё больше одеяла. Телефон на тумбочке позвякивает приходящими сообщениями от Кокорина, веселыми и не очень, которые, в общем-то, просто для того присылаются, чтобы в первую очередь друг, а потом уже Босс знал, что тот живой. Их собственная система. Удивительно ясное небо за панорамным окном представляет живописный вид на окружающий их сосновый лес. Игорь думает, что обязательно завтра сходит посмотреть местность и, наконец, сможет порисовать что-то вне дома.       Артём смотрит в глаза мальчика и думает, что где-то всё-таки натворил что-то хорошее. Не просто же так ему этот котёнок достался. И сколько бы нежности он к нему не испытывал, разобраться в сбивающих с толку эмоциях нужно.       — Я подумал… просто… я… то есть… Вы… то есть…       — Детка.       — Подумал, что ты с Дашей, ну, вроде как… кхм…       — Я понял тебя. И что ты почувствовал при этом?       Дзюба наслаждается, играет, словно лев с добычей. Гладит чужое оголённое бедро невесомо и упивается чужим разбитым состоянием, потерянным даже. Только Игорь вырывается, отскакивает на шаг, бубнит нечленораздельное «Ничего я не почувствовал. И вообще, спать пора уже» и под одеялом вмиг скрывается, лишь карточку обратно на тумбочку кладёт. Артём не давит больше нужного, всё же у мальчика эмоции намного красноречивее слов. Не спеша блокирует планшет, даже не заглядывая в пришедшее сообщение о потраченной сумме, выключает свет и укладывается рядом. Забирается под толстую ткань, но Акинфеева к себе привычно не притягивает. Даёт ему время отойти. И тот, оправдывая ожидания, сам спиной к горячему телу пододвигается, ждёт, пока в руках мужчины окажется и отпускает напряжение.       — Ты не хочешь… со мной в пятницу на игру сходить? Это в моей школе, там просто Сашка играть будет. Футбольный матч между школами.       Когда в доме всё стихает окончательно, Дзюба слышит привычное «уханье» совы недалеко от дома, слышит поверхностное от эмоций дыхание котёнка и гладит его по волосам, чтобы успокоить. Они впервые не пьют успокоительное на ночь по совету Жиркова, так что мужчина немного волнуется, не начнутся ли у Игоря кошмары. Зато остаётся довольным совершенно спавшей температурой и практически прошедшей простудой.       — Я буду там с тобой, но и как владелец футбольного клуба тоже. Тренера формально должны уточнить моё мнение перед тем, как взять нового игрока, так что, скорее всего, после матча мне придется отлучиться на минут тридцать.       — Оу, — его сердцебиение, наконец, выравнивается. — Не знал, что у тебя есть клуб.       — Ты очень много всего пока ещё не знаешь.       Акинфеев за это «пока ещё» цепляется.

***

      Нудные сборы перед матчем сразу после последней, максимально изматывающей тренировки никому мотивации для победы не добавляют. Тренер не вселяет в них волшебный командный дух, не говорит великих напутствующих речей, но и в грязь не втаптывает тоже. Хоть на этом спасибо. Он только пьёт свой странный чай, обсуждает с игроками тактики прошлых лет, команду соперника. Уже перед тем, как распустить всех по домам, предупреждает, чтобы никаких пьянок перед игрой. Так и говорит, четко и раздельно.       — И никаких. Пьянок. Перед. Игрой.       Каждый год так говорит. И каждый год Смолов что-то грандиозное устраивает. А потом спонсирует ребят аспирином советским, чтобы хоть двигаться без боли головной могли. В этом году капитан другой. Ерохин никого из сокомандников никуда не приглашает, не раздаёт бумажки с адресом заранее, не предупреждает даже. Стоит только в стороне с Головиным и о чём-то переговаривается с ним. Футболистам без традиции никак. Считай, кроличью лапку потерять. Поэтому, когда в раздевалке собираются все — не считая отстранившегося вдруг от футбола Фёдора — школьники не без раздражения спрашивают нового капитана, почему-то улыбающегося загадочно, не намечается ли что-нибудь веселое.       Сашка за спиной выпускника устало опускается на своё уже практически личное место на скамейке и расшнуровывает бутсы. Ему самому даже интересно, что Александр приготовил, потому что как бы десятиклассник не спрашивал, в ответ получал только «увидишь». Но это уже было знаком того, что он всё же что-то да готовил. В сердце Сашки ёкает, когда чуть влажная ладонь в его волосы растрёпанные запутывается. Он почему-то от любого тактильного контакта возвращается в проведённую рядом ночь и краснеет неистово, на что старший только хмыкает многозначительно. Знает ведь, и всё равно пользуется вседозволенностью. Даже сейчас вот, перед всей командой, совершенно беззаботно.       — На улице четыре такси, они уже оплачены и адрес доставки знают. Прыгаете туда и расслабляетесь на полную, — стоит ему только закончить говорить, как от стен небольшой раздевалки отскакивает многоголосый гул. Футболисты оживают будто бы, начинают собираться максимально быстро, но на громкий оклик капитана всё равно оборачиваются. — Но! На человека по литру пива, не больше. Это последние наши матчи тут, ребята, и они значат охрененно много. Раньше были забавы. Теперь это схватка перед представителями клубов. Все поняли?       Парни кричат второй раз ещё более остервенело, заваливаются в душевые практически все сразу и даже оттуда порой доносятся подбадривающие зазывающие. Ударить лицом в грязь не хочет никто, и этот факт даже желание напиться затмевает. Ерохин обещает пьянку полноценную уже после победы. Ерохин для них ориентиром становится, которым Смолов даже со всеми его деньгами и связями стать не смог. Когда посвежевшие и повеселевшие футболисты скрываются в уезжающих за город такси, Головин ступает под горячую воду, мылит голову, распространяя повсюду ягодный запах. Его шампунь уже почти кончился, но парень не грустит, скорее даже радуется очередному походу в магазин с Игорем. Это их личное, одно на двоих. Такая же традиция. Он выходит из окутанного паром помещения в основное, где как всегда сквозит прохладой, и старается одеться быстрее. Знает, что Александр его у байка ждёт терпеливо. Он натягивает типично узкие чёрные джинсы и сверху на пуловер накидывает кожанку, машинным маслом, кажется, насквозь пропахшую.       Сашка, подойдя поближе, у выпускника сигарету из пальцев вытягивает, не закашливается даже, когда тот на него, в отместку, дым выдыхает, и затягивается сам. Некрепкие. Такие, которые курят обычно, перед тем как бросить окончательно. Он не морщится, ухмыляется на вытянувшееся лицо Ерохина и соединяет их губы, выпуская дозу никотина в чужой рот. Он, наверное, потом за такое обязательно получит, но всё равно отталкивается от своего «Сегодня всё можно» и успевает затянуться ещё раз, перекатывая на языке довольно приятный вкус. Главное, не пристраститься. Выпускник его в стену впечатывает так, что сигарета выпадает из ослабевших пальцев, и уже сам в поцелуй глубокий затягивает. Александр целует жестко, за выходку наказывает, упирается коленом между чужих ног и под мелодичный стон сплетает их языки. Они оба уже далеко отошли от грани «невинность», но Головин всё ещё вспыхивает от любого проявления внимания со стороны Ерохина, а последний всегда удивляется первым шагам от Сашки.       Вот и сейчас, пытаясь отдышаться, смотрят друг на друга с лёгким замешательством.       — Мне даже нравится, как ты куришь, но это всё ещё вредно, — десятиклассник уже сам на байк забирается, привычным движением шлем надевает и голову так по-кошачьи наклоняет. — Обещай, что бросишь?       — Обещаю.       В большом доме, не до конца обжитом, людей так много, что не пропихнуться. И за мотоциклом на подъездную дорожку заворачивает ещё две машины. Ребята из команды, встречающие их на входе, пытаются через орущую музыку донести что-то вроде «Вот это тусовка» и «Даже у Смолова такого не было». Людей, и правда, раза в три больше, половина из них собралась у бассейна, половина заполнила два этажа, верхний из которых по определению оказался оккупирован парочками. На заднем дворе разведён большой костер, где все желающие жарят зефир и просто подпевают каким-то мотивчикам под гитару, некоторые ребята устраиваются даже на крышах машин, меланхолично смотрят на звезды и редко вскрикивают, когда наблюдают падающие. Сашка тоже голову поднимает, смотрит в бесконечный небосвод и, чувствуя руку Александра в своей руке, вздрагивает, когда очередная серебристая точка с огромной скоростью вниз лететь начинает. Он, не думая, загадывает победу, как и все, наверное, здесь присутствующие. А потом всё превращается в круговорот.       Круговорот людей, музыки, закусок, цветных пятен, повсюду разбросанных. Какая-то из большой компании утащивших его от Ерохина девушек, спрашивает на ухо, свободен ли он, и Головин краснеет мило, произносит чёткое «занят». С лёгким непониманием следит, как та ему на руку неоново-красный браслет застёгивает, в темноте ярко отсвечивающий, а потом в щёчку целует, оставляя след такой же светящейся помады. Саша думает, что это, пожалуй, его лучшая первая футбольная вечеринка в жизни. Он случайно находит Миранчуков, которые тут же впихивают ему в руку открытую бутылку тёмного пива, чуть ли не выталкивая на танцпол, и кричат веселиться. Саша думает, что неплохо было бы среди всей этой юношеской кучи Александра отыскать, натыкается взглядом на шестёрок Смолова, внимательно его взглядом провожающих и пугается не на шутку. Тут ведь, если произойдёт что, то и непонятно будет, кто виноват и не само ли оно. Саша думает-думает-думает и хмурится всё больше, отодвигая наслаждение атмосферой на второй план, врезается в колонну, разделяющую коридор и гостиную. Чуть ли на задницу не падает, в последний момент оказываясь за талию подхваченным. Он на ноги обратно встаёт и, потирая лоб, оборачивается, чтобы спасибо сказать. Оказывается втянутым в невесомый поцелуй.       — Не думал, что тебя так от пары глотков пива развезёт. Хотя, вспоминая, каким ты стал от одного бокала вина, это было ожидаемо, вообщ…       Головин выпускнику рот ладошкой затыкает и смотрит грозно. Максимальный уровень его грозности — чуть сведённые на переносице брови, которые всё равно делают его до невозможности милым. Александр руку, к губам прижатую, коротко языком задевает и прикусывает. Не встречая сопротивления, лижет размашисто, внимательно наблюдая за замершим лицом напротив.       — Ты что… пил что-то кроме пива?       Они отходят чуть ближе к колонке в углу, чтобы никто не услышал. Сашка ладонь о джинсы вытирает, даёт капитану оправдаться хоть немного, но тот, вопреки ожиданиям, не отрицает даже.       — Ага, пару рюмок водки. Но я быстро и беспохмельно трезвею, так что это не проблема для игры. Дар с рождения.       Хриплый смех одного соединяется с разочарованным стоном другого, и десятиклассник даже не сопротивляется, когда его опять прижимают к стене. Кажется, Ерохин сегодняшней целью поставил им все поверхности вертикальные обтереть. Он даже не вырывается, когда чужие губы проходятся по его и так покрытой немного побаливающими засосами шее и завороженно как-то ведёт кончиками пальцев по им самим поставленным. От бликов светомузыки кажется, будто шея выпускника опутана розами. Полупустая бутылка оказывается забытой на полу.       — Ты не против?       — Почему я должен быть против?       — Тут огромное количество людей и практически каждый оборачивается на нас.       Капитан хмыкает, когда небольшая группка их сокомандников беззлобно улюлюкает им, проходя мимо.       — Думаю, ребята из команды сразу всё поняли хотя бы потому, что… наши шеи. А все остальные не так уж и важны. Я никогда не скрывал, что мне нравятся парни, поэтому и попал под удар Смолова. Вообще, даже родители практически сразу узнали.       Их руки сплетаются, и Александр тянет обоих в самую гущу людей. Движется плавно, выверено будто, под музыку, покачивает головой в такт и заставляет мальчика ближе прижаться, танцевать тоже. Только сейчас, в практически полной темноте, Сашка замечает на его оголённом запястье такой же алый браслет и поцелуй, чуточку смазанный, на щеке. Они попадают на что-то тянуще-ритмичное, доносящееся из разбросанных по углам колонок, идеально подходящее под настроение. Головин ведёт бёдрами, прикрывая глаза, и отдаётся ощущениям, призрачно, кожей чувствует пожирающий взгляд и чуть ли не всхлипывает, когда ладони на его зад, совсем немного выставленный, ложатся. Ему не хватает разве что только одного, чтобы окончательно сойти с ума, — поцелуя, из головы мысли все подчистую выбивающего. И Ерохин, наверное, научившийся его мысли читать, его нижнюю губу своими обхватывает — щетиной кожу приятно царапает — всасывает, покусывает и отпускает. Углубляет постепенно, совершенно не обращая внимания на свист и хлопки по плечам одобрительные. Кто-то кидает насмешливо-ободряющее «Вперёд, капитан!», кто-то недовольно тянет «Бля, комнату займите уже, а», и выпускник отстраняется, давая воздуху обратно лёгкие заполнить.       Сашка, правда, не помнит, как они оказываются на улице. Не помнит, как от дома отойти далеко так успели. Не помнит, как в его ладони снова оказалась бутылка, полная уже лишь на четверть. Не помнит, как губу до крови прокусил, теперь вот капли большие слизывает машинально. Он ступает за парнем через траву высокую, пожелтевшую, кажется, к небольшому оврагу. Удивительно ни разу не спотыкается и вообще ногами управляет сносно, разве что в мыслях — кавардак. Непроизвольно вдыхает выдыхаемые Ерохиным облака сигаретного дыма и считает звёзды в небе непонятно зачем. Александр поворачивается иногда, продолжает идти спиной, совсем не боясь на камень наткнуться, вглядывается в лицо Головина и отворачивается снова с лёгкой улыбкой на искусанных губах. И не то, чтобы у него была привычка губы в волнении терзать. А вот у десятиклассника такая была. Тот краснеет от собственных безумных порывов, в четыре шага идущего впереди догоняет и отпивает ещё немного даже не потому, что хочется, а просто так, чтобы сомнения приглушить.       — Как твои родители восприняли то, что ты гей?       У выпускника язык чуть-чуть, почти неуловимо заплетается. Над их головами настоящий звездопад и луна полная, большая. На кусок сыра похожая. Только сейчас мальчик замечает, что они, вообще-то, на железнодорожных путях остановились. Нарушить повисшую тишину кажется правильным. Притянуть Ерохина за ворот накинутой куртки — очень правильно. Подняться на носочки для поцелуя нежного, непорочного, но от этого ещё более необходимого — определенно точно да.       — Мой дядя — гей, так что нормально. Мама только волнуется теперь насчёт наших отношений, и уже собирается тебя на ужин звать. Ну, ты сам знаешь, что такие ужины обычно предусматривают. Скорее всего, это будет худший ужин в твоей жизни, и я даже не шучу. Так что лучше заранее придумать отговорку. Что-то вроде поездки в другую страну или хронической непереносимости разговоров с чужими родителями. Я могу сказать, что ты…       — Я пойду, — Александр ладонями спину Сашки очёрчивает, легко подхватывает того под бедра, заставляя ноги вокруг его талии обвить. — Я пойду и докажу ей, что ты самое лучшее, что случалось в моей жизни. Слышишь? Я пойду на ужин к твоим родителям.       Он шепчет в самые губы, чувствует несильно царапающие затылок ногти и тонет в отражении целой вселенной в чужих глазах, пьяным блеском отдающих. Он так чертовски счастлив, что даже не верится. Не верится, что такое вообще с ним произойти могло. Сладкое чудо, ягодами с ног до макушки пахнущее, на его руках, к его губам тянется и с таким же восхищением, каким он сам делится, на него смотрит. Они тонут друг в друге, тратят бесконечные минуты на движения губ, движения рук, движения душ.       — Порой мне кажется, что мы до отвратительного романтичная парочка из всех этих слащавых фильмов о любви, которые мои родители постоянно смотрят, — Сашка улыбается, опираясь лбом о чужой лоб, скользит кончиком носа по носу в эскимосском поцелуе, пальцами ведёт по щетине тёмной. — Потом я вспоминаю, что, вообще-то, так оно и есть.       Александр смеётся искренне, его обратно на пути осторожно опускает, выхватывает остаток пива, тут же вливая его в себя под тихое возмущение, и отходит чуть подальше. Головин поначалу пугается, что одного оставит, идёт следом и не сразу даже понимает, что тот сделать собирается. А когда понимает, уже поздно останавливать оказывается.       Выпускник на кнопку у микрофона, висящего для передачи экстренных сообщений машинистами, нажимает и хриплым своим голосом с улыбкой тёплой, в этом самом голосе скользящей, объявляет на всю, мать его, округу о том, что любит Сашку Головина. О том, что жить без него не может. О том, что скучает каждую проведённую раздельно секунду. О том, что может целовать его обветренные губы вечно и никак не насытится его великолепным запахом ягод.       Мальчик горящее красным лицо руками обхватывает и смеётся, чуть трясясь, чуть согнувшись, пока Ерохин пальцы, холодные от осеннего воздуха, своими не накрывает. Саша вскидывает голову вверх, влажными глазами блестит и теперь вот, испытав всю, кажется, влюблённость мира внутри своего крохотного сердечка, жизни без этого уже не представляет. И все проблемы вмиг решаемыми становятся. От осознания того, что Александр, кажется, то же самое испытывает, ноги подкашиваются.       — Я люблю тебя, дурак. Никогда не смей оставлять меня, понимаешь? Что бы ни случилось, я всегда постараюсь помочь, но никогда не отталкивай меня. Я же…       Он не договаривает. Луна горит шаром громадным прямо над ними, где-то вдалеке подростки празднуют обязательную завтрашнюю победу. И Ерохин Головина обнимает крепко так, будто пытается в одно целое слиться, к груди чужую ладошку прижимает, чтобы почувствовал, как сердце неистово бесится, как рёбра крошит, в порошок грудную клетку перемалывает.       — Если я сделаю что-то не так, если допущу ошибку, обещай дать мне второй шанс. Обязательно обещай дать мне второй шанс. Обещай, Саша.       И Головин дрожащую ладонь Ерохина к себе на сердце кладёт, чтобы показать, что его собственное точно так же сейчас вырваться пытается. Что кровь с такой скоростью по организму гоняет, что практически остановиться навсегда от перенапряжения уже готово. Только не останавливается. Стучит, отбивает, впускает и выпускает тут же, без отдыха совсем, но не останавливается.       — Обещаю. Я обещаю.

***

      Когда гул футбольных любителей, собравшихся на трибунах, оглушает настолько, что уже не просто звенит где-то под черепом, а вполне себе колотит. Когда высокие и режуще яркие фонари светят прямо в глаза, заставляя их слезиться, замыливая восприятие. Когда тренера достаточно престижных клубов делают последние пометки в своих окольцованных блокнотах. Ерохин идёт через всё поле в сторону раздевалки, окружённый такими же, как он сам, обычными подростками, у которых сейчас решается будущее. Складывается. Разваливается. Или решилось уже. Только вот он среди них капитан, а значит, практически, отец одной большой семьи, которую сейчас сплотить надо заново. Поэтому обнимает каждого, по волосам мокрым треплет и похвалу, слова поддерживающие, подбадривающие чуть ли не под кожу загоняет в количествах огромных. Говорит, что не время расслабляться, что у них впереди ещё — возможностей нереально много, матчей таких же трудных и труднее даже, на которые пахать и пахать, на которых бить, забивать, выигрывать. Говорит, что гордится искренне, вселяет улыбкой своей надежду, погасшую на мгновение, заново. Уже в раздевалке, один на один с притихшим Сашей оставаясь, думает «пиздец». Думает «проебал». Думает «неудачник». Думает «отец прав был», но вовремя одёргивает себя и перебивает предыдущий поток неуверенным «нихрена я не сдамся». Ладонью по лицу ведёт и хочет один уже остаться, чтобы отпустить, чтобы не сдерживать внутри, словно в котле, бурлящее.       Головин, шаркая бутсами по выстриженной траве, идёт чуть в отдалении от остальных. Никогда же особо близок не был. Сейчас совсем один. Кидает взгляд на горящее оранжевыми цифрами табло. 3:1. Не в их пользу совсем. Кидает взгляд на трибуны, пытаясь Игоря выискать, но не находит. Грустнеет моментом, потому что, а вдруг не пришёл. Кидает взгляд на Ерохина и понимает, что лучше бы не смотрел. Тот очевидно фальшиво пытается сделать непробиваемый вид, будто его не затронуло, будто он этих чувств человеческих выше. Стену выстраивает между всеми вокруг и им самим настоящим из шуток и похлопываний по плечам. И, если бы мальчик выпускника не выучил так хорошо за эти дни, сам бы тоже в эту улыбку широкую поверил, повёлся бы и в ответ тоже засиял. И десятикласснику вдруг противно от самого себя становится, потому что сам же и подвёл. Не вытянул, не убился ради мяча в чужих воротах. Футбол — командная игра, но любая команда ведь из звеньев состоит. Сегодня он был недостаточно хорошим для остальных. Мысли заглатывают, словно большой синий кит. Без посторонней помощи не выбраться. Сашка пропускает момент, когда слёзы градинами по щекам катиться начинают и они с Александром одни остаются. Думает, что сейчас вот именно он опорой в их отношениях должен быть. Должен максимум поддержки дать и все мысли дурацкие из головы опущенной выбить. Делает шаги навстречу.       — Эй, всё хорошо будет. Ты же сам говорил, впереди ещё много игр... Ну и пусть мы этот сезон пропустим, но потом ведь столько шансов ещё зарекомендовать себя перед клубами выпадет! Нельзя руки опускать сейчас, ты же сам знаешь. Сейчас вот именно наоборот надо. Надо с колен подняться и вперёд гордо идти, высоко голову подняв, — он практически вплотную подходит и уже собирается пальцами чужого плеча коснуться успокаивающе, прижаться, обнять. Поцеловать тягуче-медленно. — Поговори со мной, пожалуйста, Саш. Ты же обещал не закрываться.       Только Александр его руку своей отбивает резко. Оставляет на коже чувствительной красное пятно, что позже обязательно синяком станет.       — Слушай, давай потом, ладно? — он смотрит холодно. Головина от такого взгляда жесткого передёргивает, будто в прорубь окунает. Будто он снова в события дó вернулся. Только теперь перед ним даже не «стенка» Феди, от которой он бы такое вынес. Только теперь перед ним один лишь человек, который никогда раньше себе такого не позволял, никогда т а к больно не делал. Который ближе всех вокруг в одно мгновение стал, а теперь вот, кажется, обратно. — Дай мне время с проблемами разобраться. Я сам тебе позвоню. А сейчас оставь меня одного, пожалуйста.       — Нет, Саш. Я же говорил тебе вчера, что если что-то случится, я помогу. Постараюсь помочь. Я тоже расстроен, первая игра всё-таки, но вместе мы обязательно спра…       Только Александр кулак в шкафчик над головой мальчика припечатывает с грохотом, от стен отскакивающим. Вмятину оставляет. Сантиметром ниже, и мальчик без сознания бы лежал.       — Что? Вместе обязательно справимся?! Ты это хотел сказать? — Сашка к своей сумке постепенно отступает, пугается, непроизвольно снова мокрых щек касается кончиками пальцев. Словно не верит, что плачет опять. Он ошибался, Господи, как же он ошибался, когда Судьбе доверился. Когда кому-то такому вот доверился, от кого чего угодно ожидать можно. Он смотрит на капли, блики ламп отражающие, на ладони и ненавидит себя снова так сильно. Мысленно себе же кожу собственноручно вспарывает, кровью истекать оставляет. Только запах железа в нос не ударяет привычно. — Мне сейчас не до твоих детских бредней, так что оставь. Меня. Одного. Прямо. Сейчас. Пока не стало хуже.       Холодный октябрьский ветер под майку потную забирается и лапает тело, мокрое после нагрузок. Цапает морозом за раскрасневшиеся скулы и мигом заставляет ресницы блестящие слипаться, глаза раздражённые покалывать. Головин забитого взгляда от асфальта не поднимает, идёт интуитивно по дорожке в сторону выхода и чуть ли не падает, когда с кем-то неожиданно сталкивается. У него внутри ни бури из злости и ненависти, ни коктейля из грусти и разочарования. У него внутри п у с т о т а, та самая, едкая, словно кислота, все вокруг разъедающая. У него в голове «А ты на что надеялся? Ты ведь для него только когда всё хорошо и гладко, а когда проблемы — не существуешь. Только неудобства лишние создаёшь». У него перед глазами чёрные точки, разрастающиеся настолько, что практически ничего не разглядеть. И весь мир будто в спектр от чёрного к белому окрашивается.       Позвонить Игорю почему-то даже периферийной мыслью не проскальзывает. А, вообще-то, стоило бы.       — О, принцесска, а чего ты такая грустная? Из-за проигрыша, что ли? Да ла-адно тебе, не первый и не последний же. Может, капитан, просто, не очень, — знакомый до сжимающихся непроизвольно челюстей голос заставляет дрожать крупно. Десятиклассник на ядовитое «капитан» в сторону дёргается. От падения его только чужая рука, в плечо вцепившаяся, удерживает. — Или это ты из-за него так, хах? Ты же не думал, что у вас всё серьёзно, да? Я его на каждой предматчевой вечеринке с девушками, примерно на тебя похожими, таким обходительным видел. Как вцепится, что угодно сделает, лишь бы своего добиться. А после секса и записки не оставляет. Они же ко мне все бегут, чтобы узнать, куда, когда, что дальше.       Смолов омерзительно участливым голосом в слова облачает то, что Сашка подальше внутрь запихнуть пытается. Смотрит с наслаждением, как осколки мальчика под его кроссовками крошатся на то, что уже никто и никогда собрать обратно не сможет. И самодовольно ухмыляется, вовсю разыгрываясь. Видел бы его отец, был бы горд, определённо. Он смотрит на время, и дальнейшие действия выстраивает мысленно, поминутно. Ему всегда особый вид кайфа доставляло реальность под себя перекраивать и чужими жизнями так безнаказанно играть.       — Ну, ты что? Ты не грусти особо, он же так не только с тобой. Для него все вокруг — куколки на один перепих. В парк аттракционов уже водил, м? В кабинке поцелуев фотографировался?       Со стороны поля до сих пор гул такой доносится, что даже тут слышно. Для Головина контрольным ударом становится эта точность и осведомлённость о месте их первого свидания. Так наугад в цель не попадают. Ему до тошноты отвратительно, когда он неконтролируемо представляет выпускника, целующего девушек всяких разных так же, как его целовал. Трепетно, с напускным, оказывается, обожанием. Сколько у того уже фотографий из будки одинаковых, в ящике стола спрятанных? Десятки? Сколько раз до мальчика такие же оставленные использованными девочки куртку кожаную надевали, как можно глубже запах её с ума сводящий вдыхая? Скольких он сообщениями полуночными изводил и в любви признаниями до глубины пробирающими? Он практически срывается на бег, желая только одного — дома быстрее оказаться, запереться в комнате, спрятаться под одеялом и музыку включить на полную громкость в наушниках, чтобы внешний мир не слышать.       Ему б о л ь н о так, будто внутренности все постепенно наружу кто-то вытаскивает, наматывает на кулак и тянет.       — Ладненько, принцесска, мне уже пора. Хотел попрощаться просто, меня же в клуб берут, сдам экзамены экстерном для галочки и вперёд в карьеру. Ну, ты это, прости меня за всё, что я тебе сделал, ладно? Правда, прости. Я тебя ещё тогда на тренировке предупредить об играх Ерохи с чужими влюбленностями хотел, но не смог. Ты улыбался так счастливо, смеялся.       Сердце пропускает, кажется, сотню ударов, когда Федя говорит всё это, когда обнимает порывисто. Десятиклассник не дышит совсем, пока тот не исчезает за поворотом. У мальчика эмоций, изнутри переполняющих, на лице — ни одной. Ни остатков слёз, ни истерики глухой. Во взгляде только читается тихое «А зачем мне всё это?», и по сгорбленной спине, по сумке, к груди прижатой, по дрожащим рукам, когда те за поручень в автобусе хватаются слабо, однозначно не скажешь, что вот этот вот Сашка вчера ещё в чужих руках с улыбкой искристой засыпал и губы чужие со страстью дикой целовал, доводя до исступления. В автобусе пусто, в автобусе холодно — он же даже мастерку не накинул, так и выскочил в футболке да шортах на разгорячённое тело. В квартире пусто тоже. И тоже холодно. Батареи ещё не греют, через оставленное открытым окно на кухне порывами врывается сквозняк. Сашка так сильно просто устал. Он хочет забыться. Он хочет поспать. Но звонит маме, в который раз замечая в пустой банке из-под зелёного чая скуренные до фильтра бычки — у них в семье никто же ведь не курит. Не курил. Та трубку ожидаемо не берёт, а на белой поверхности холодильника, под магнитиком из Турции, куда они в прошлом году втроём отдыхать летали, записка, впопыхах написанная.       «Снова взяла ночную смену. Прости, что не была на твоей первой в этом году игре».       С каждой утекающей секундой становится, кажется, только хуже. Он впервые за время командировки набирает папу. Ему нужна поддержка, ему нужен толчок, чтобы не поддаться мыслям разъедающим, чтобы поднять первый осколочек самого себя и не порезаться, тут же его обратно вышвыривая. Чтобы попробовать ещё раз. В очередной раз.       И не дать себе сделать что-то куда более страшное.       — Пап, привет.       Голос на другом конце сонный, родной до теплоты, под веками разливающейся, перекрывает чьё-то бормотание еле слышное. Наверное, на работе ещё. Наверное, тоже ночные берёт.       — Привет, ребёнок. Как игра? Вы всех порвали?       — Не. Мы проиграли, вообще-то, но я не особо расстроился, всё-таки не первая и не последняя, да?       Его собственный голос совсем даже не дрожит, не ломается, когда сердце снова щемит от лжи такой очевидной, так искусно под правду подделанной. Он к истокам возвращается. В весну прошлую. Сам себе на шею кирпич добровольно вешает и в болото такое знакомое прыгает.       Не хочет. Но с телом, с мыслями совладать не может.       — Да, ты прав. Я уверен, что ты всё можешь! Проблема лишь, что не всегда везёт. Любая игра — дело случая, — они молчат с минуту, пока Головин старший пытается к теме разговора основного подобраться осторожно, а Сашка слёзы глотает и дрожит весь, но окно закрыть даже не пытается. — Как там мама?       Десятиклассник отводит телефон в сторону, продумывая ответ, чиркает спичкой, поджигая сигарету, вытащенную из забытой на подоконнике пачки. Может, легче будет. Одну можно. Одну не страшно. Затягивается излишне крепкими и чудом не кашляет от дерущего горло дыма. Не привык, не умеет правильно.       — Постоянно на работе пропадает. Уже который день ночную смену берёт и курить начала вот, кажется. Вы…       — Ребёнок, ты же ведь знаешь уже, да? Она сказала тебе?       Молчание недолгое, которое ничем хорошим не сквозит. Саша никотиновую палочку сжимает сильнее, чуть ли не ломает. Он слов, что сейчас вот вырвутся, сейчас вот прозвучат, подсознательно боится до ужаса. Он хочет остановить, но не успевает. Услышанное ломает его окончательно. Последние более-менее цельные куски носком ботинка в пыль крошит. У него весь мир в эти минуты рушится.       Обратно не построить.       — Наверное, уже сказала, не могла же не сказать. Значит, ты уже знаешь, что я на развод подал. Только ты её не слушай. Она, наверное, тебе наговорила всякого. Наговорила, что если у меня женщина другая появилась, то ты мне уже и не нужен. Только это не так, знай! Если я твою маму не люблю больше, не значит, что тебя любить перестал, сынок. Ты для меня — вс…       Телефон врезается в стену, разваливаясь на три части так, что батарея выпадает из слетевшей с корпуса крышки. На линолеум приземляется экраном, наверняка, трескаясь. Вот что за бормотание было на фоне. Женщина. Он голову на бок склоняет и смотрит на тлеющую сигарету между пальцев. Тушит её о кожу собственную. Не морщится даже. Смеётся так, как сумасшедший в ужастике, который они с Ерохиным смотрели, смеялся, и подпаливает следующую. И если одну можно, если одну не страшно. То шестая явно становится лишней. Десятиклассник кашляет задушенно, опираясь об угол стола, как ни в чём не бывало, ставит чайник на плиту, газ не включает. Моет руки и закидывает в свою любимую кружку высушенные зелёные листья. Две ложки сахара. Печенье на столе. Будто бы сейчас чая попьёт со сладким и все проблемы туманом развеются.       Не развеются.       Головин разрушен, снесён подчистую. Осталось только площадку от развалин расчистить и на утиль остатки обломанные сдать. Его руки дрожат так сильно, что таблетки, за зеркалом ванной спрятанные на крайние случаи ещё с прошлого года, из ладони чуть в слив раковины не вываливаются. Для него его семья идеалом была, к которому он стремился, которого в будущем всем сердцем желал. Для него его отец всем гребанным миром являлся, ориентиром, под который Сашка всех в окружении ровнял. Под который Игорь так идеально подошёл. В который Ерохин так идеально вписался.       Только сейчас он понимает, что, вообще-то, сам себе замок песочный из пепла пытался построить. Глотает все 17 штук оставшихся, по частям, запивая водой из-под крана.       У него в комнате свет приглушён, фонарики разными цветами у окна сверкают, отдалённо напоминая новогоднюю атмосферу, и любимая песня на повторе из колонок затягивающей мелодией выливается. Десятиклассник скуривает всю пачку, чувствует эйфорию, всё тело пронизывающую, двигается плавно, как вчерашним вечером, отдаваясь нирване. С п о к о й с т в и е. Пританцовывает, совершенно не ощущая течения времени — наверное, музыка уже третий раз заново начинается — двигается, пока ноги не подкашиваются моментом, пока на пол не оседает. Дышать трудно становится настолько, словно лёгкие вмиг в пять раз уменьшились, не давая кровь кислородом насытить. Смотрит на наливающийся синяк на руке и улыбается так сломленно, так разбито, желая только одного — ещё хоть раз все волшебные моменты с Александром почувствовать. У него в мыслях туман, в ушах вата и перед глазами успокаивающая темнота. Пальцем шевельнуть — далеко за гранью возможного.       Уже перед тем, как в долгожданный сон провалиться, думает, что, наверное, зря он, всё-таки, Игорю не позвонил. Волноваться ведь будет.       Всё вокруг меркнет.

***

      В салоне тепло и уютно. За окном проносится освещённый закатным солнцем город, но дороги уже почти пустые: час-пик к восьми часам вечера иссякает практически. Игорь нервничает. Не столько потому, что у его друга матч первый, сколько потому, что Дзюба, как владелец первого в рейтинге города футбольного клуба, оказывается, в VIP-зоне за игрой смотреть будет. А значит и мальчик тоже. И сейчас на нём до неприличия обтягивающие чёрные джинсы, которые под великоватую на размер официально-белую рубашку, до последней пуговицы застёгнутую и до локтя умело Дарьей закатанную, идеально подходят. Он в новеньких дизайнерских кедах, со множеством фенечек на запястье и обычно растрёпанными волосами вызывает у мужчины такое дикое желание, что тот удивлен всё еще полной целостности руля, сжимаемого до побелевших костяшек весь путь от виллы. Если Валиева не сделала это специально, то ей придётся хорошо постараться, чтобы найти правдоподобное оправдание. Он раздражённо набирает сообщение о том, как сильно ненавидит девушку, обвиняя её в том, что теперь ему с Diplomat’ом, прижатым к паху, ходить придётся. Слишком резко заворачивает на стоянку.       Акинфеев всё это видит, всё это подмечает, впитывает, довольствуется внутренне, что не он один так на чужое тело реагирует. Когда Артём перед ним дверь автомобиля открывает, являя мальчика, пока ещё загадочно-неизвестного, репортёрам и фотографам — они вдвоем уже репетировали, что делать, в тех или иных ситуациях. Выходит, смущённо упираясь взглядом в его размеренно вздымающуюся грудь. Незаметно, самыми кончиками пальцев ведёт по чужому запястью и намеренно называет строгим «Артём Сергеевич», при этом так невинно краснея, что подсознание мужчины рисует излишне пошлые картины. С огнём играет. До края доводит. У Дзюбы, определённо, недотрах, и решать его старыми методами он упрямо отказывается.       Они, следуя за Черышевым и прикрытые сзади ещё двумя охранниками, обходят самую гущу толпы стороной, но мальчик всё равно ловит на себе полные непонимания — и почти всегда зависти — взгляды одноклассников. Он только краем глаза замечает 17 номер друга, но остановиться и позвать — никак. Не услышит всё равно. Артём устраивает свою обжигающую ладонь на его пояснице, подталкивает к ступеням наверх, подмечая неуверенность, и, когда тот, задумавшись о собственных ощущениях, оступается, чуть ли не слетая вниз, прижимает к себе. Игорь теряется, чувствуя что-то твёрдое, упирающееся ему в бок, и краснеет вмиг, пряча лицо в вороте пиджака мужчины. Цепляясь пальцами за лацканы.       — Простите, — он машинально обращается на Вы, не отстраняется сам. А Дзюба просто физически оттащить себя от этого дьяволёнка не может. Ближе — без проблем, обратно — неа, не получится. Так и стоят, сердцебиение в норму приводя.       Их возвращает в реальность вспышка фотоаппарата одного из пробравшихся за ограждение папарацци. Охранники реагируют моментально, поворачивают головы и ждут одного только «фас». Натренированные настолько хорошо, что фотограф даже и знать, кажется, не знает, с кем только что связался. Даже представить не может.       — Найдите этого и, заодно, отсейте фото остальных. Чтобы ни одно ненужное не попало в массы.       — Есть, сэр.       Денис косится на Акинфеева немного странно каждый раз, когда видит, уже который день. Иногда подходит, будто сказать что-то хочет, но передумывает в последний момент. Марио на это только качает головой и произносит своё «Sorry, I don't really know anything about this». Они с бразильцем вдруг как-то сходятся на том, что говорить на английском удобно обоим, и общаются благодаря этому более-менее часто. Сегодня Черышев косится так же на Босса, на Diplomat к штанам прижатый и движения дёрганные. Между подростком и Главой искрит так, что только слепой не заметит. Хотя и то, не факт. Молчаливо отворачивается, совсем не собираясь вмешиваться.       Мягкие кресла у полностью застеклённой стены, выходящей на хорошо освещённое поле, непредусмотрительно рассчитаны на одного лишь человека и находятся на приличном друг от друга расстоянии. Поэтому когда Артём устраивает котёнка чуть ли не у себя на коленях, тот не возмущается даже, не желая отсаживаться на свободное. Сглатывает только нервно, стараясь особенно причинное место задом не задевать, и следит за передвижениями футболистов через прикреплённый к столику небольшой экран с трансляцией. Он хмурится, пока странное ощущение чего-то неправильного, очевидного, но умело скрытого, скребётся о стенки изнутри. Непроизвольно сжимает чужую руку, на его бедре сложенную, пальцами сильно, когда Ерохин с подачи Лёши Миранчука забивает первый гол, и признает, что Александр — игрок хороший. Только всё равно его недолюбливает, готовый врезать за любой промах, готовый все зубы пересчитать и пару костей сломать тоже. И он может, он же, чёрт возьми, опытный. Причину только дайте.       — Скоро конец, — Дзюба по обтянутой джинсами коленке Игоря постукивает успокаивающе. Видит же, как котёнок за уже очевидный проигрыш команды Головина волнуется, — мне придётся отойти на минут тридцать. Ты только с территории стадиона никуда не уходи, ладно?       — Хорошо.       Мужчина тут же возвращается к матчу, чтобы не упустить, чтобы правильный выбор сделать. И хотя у него интуиция кричит, что что-то в этой игре не так, он её глушит намеренно, продолжает делать пометки в ежедневнике. Парень быстро записи чёрным по белому окидывает взглядом и удивляется секундно, замечая вверху разворота размашистое «Смолов Фёдор». Артём его одного с последней упущенной минутой оставляет. К нему тут же подходит какая-то женщина с шикарным колье, подчеркивающим её грудь, кажется, собираясь завязать светскую беседу, но он извиняется корректно, спускается вниз, налетая на Дениса, чуть не сбивая того с ног.       — И-извини. Я сегодня рассеянный и неуклюжий.       Тот улыбается ярко, солнечно. Всё вокруг вмиг освещая.       — Ну, неуклюжий ты всегда, — отводит за локоть в сторону с прохода и треплет по волосам, стараясь прическу особенно не портить. — Я бы хотел поговорить с тобой позже, дома уже, если ты не против. Это будет разговор о части твоего прошлого, но не пугайся, ничего плохого. Просто есть предложение.       Игорь Денису кивает, с площадки ищет Сашку в толпе, но не находит совершенно никого в форме их школы. Идёт к раздевалке, не торопясь — Головин всё равно ещё переодеваться будет — и моментом реагирует, когда ему на плечо крепкой хваткой ладонь опускается, и кто-то за спиной выдает «Привет!» достаточно отчётливо, чтобы беспорядочный хор болельщиков перекричать. Вспоминает, как один из бодигардов Артёма его так же со скамейки в ту самую ночь выдернул. Разворачивается на пятках, руку незнакомца в захвате к спине его же прижимает и, наконец, осознавая, кто этот неудавшийся шутник, отпускает моментом. Вглядывается в обеспокоенное лицо Антона Миранчука. Тот потревоженную часть тела массирует и молча следует за угол спортивной базы, иногда только оглядываясь и убеждаясь, что Акинфеев следом идёт. Они выходят к самому забору, за которым раскидывается горящий огоньками фонарей и окон домов ночной город.       — Блять, ну ты даёшь, конечно, так людей заламывать. Даже знать не хочу, где ты такому научился, — футболист губу нервно пожёвывает, явно раздумывая, следует ли вообще информацией имеющейся делиться. — Видел тебя с Дзюбой. Все мы, в общем, видели, так что слухи уже гуляют. Просто, чтобы ты знал из первых уст, что вам двоим уже совсем не дружеские отношения приписали и ты теперь буквально на первой полосе фронтальной страницы большими буквами. Причём не в лучших описаниях.       — Буду иметь ввиду. Это всё?       У них отношения никакие. Миранчуки какое-то время глазами и ушами Смолова были, немало проблем всем вокруг доставляя, потом начали отдаляться от дел этой шайки постепенно, заметив примешанные наркотики, и в одиннадцатом классе, удивительно спокойно с «золотым мальчиком» разойдясь, пересекались с ним уже лишь на тренировках. Да и то, в исключительно игровых обстоятельствах. Близнецы в целом как-то сразу прижились в стенах школы с кличкой «сплетники», потому что именно они всегда сенсации и ловили. Даже учителя порой про ведение урока забывали, вслушиваясь в сводку новостей недельных. Акинфеев же всё это всегда мимо пропускал. Как новости о себе лично, так и обо всех остальных. И Головина от этого сплошного дерьма ограничивал максимально, прекрасно понимая, что ничего хорошего мальчик в сплетнях о себе не отыщет.       Только вот теперь не только Игорь вмешан. С Артёмом всё острее, всё вокруг в штыки будто бы воспринимается, на грани балансирует, на пределе подвисает.       — Следующее, что я скажу, ты должен принять, как что-то очень важное. Исход теперь будет от тебя зависеть, так что уж постарайся не проебаться. Вся наша команда знает, что ты парень дельный, так что те, кто уже в курсе дела, на тебя надеются. Думаю, ты уже знаешь, что клуб Артёма Сергеевича практически взял Федьку?       — Заметил, ага.       Они оба на перила облокачиваются. Антон сигарету одну поджигает, выпуская дым в противоположную от собеседника сторону. Предлагает тоже, Акинфеев отказывается.       — Не без помощи своего отца, разумеется, тот же в почётных крутится у Клана Дзюбы. В команде соперника ничего странного не заметил? Излишнюю выносливость, например, ловкость неестественную, реакцию безошибочную?       — Допинг что ли? Но зачем? Мы же школа на школу, бредово наркоту глотать для такого.       Миранчук зажигалку между пальцами крутит и колёсиком щелкает периодически, давая свалившееся вот так вот разом осмыслить. Надо, чтобы Игорь правильно всё сделал, чтобы по справедливости получилось. Надо Смолова на место давно уже поставить, а тут прям случай, очевидно, удобный, идеальный для правосудия. Антон, конечно, в каких отношениях пацан с мужчиной состоит, не знает. Может, они вообще родственники, о выпускнике же неизвестно ничего конкретного. И сейчас вот, стоя тут после первой изматывающей игры сезона, он надеется, что на ней всё и не закончится.       — Не бредово, если за каждым твоим шагом по полю следит владелец одного из лучших по статистике клубов. Подозреваю, что Федя им места пообещал и сделает так, чтобы следов либо не нашли, либо даже и не смотрели. А тебе нужно сделать так, чтобы…       — Посмотрели и нашли. Я понял, да.       Игорь звонит Артёму, надеясь, что тот услышит, что тот поднимет, что тот не занят. Что не поздно ещё, что документы не подписал никакие. И спустя пять долгих гудков от властного «Слушаю» сказать ничего не может. В интонации жёсткой утопает, даже моргнуть не может. Дзюба уже, наверное, на экран посмотрел, узнавая самостоятельно, кто его, такой смелый, со встречи важной дёрнул. И смягчается моментом, прекрасно понимая, как мальчик на его резкость отреагировал. Акинфеев на ухмыляющегося Мирачнука не смотрит, знает же, что румянцем покрылся позорно. Вообще при футболисте звонить не стоило.       — Котёнок, что-то случилось?       От контраста очевидного ведёт, но он берёт себя в руки, не позволяя мыслям в другое совершенно русло уйти. Потом со своими закидонами разберётся. Теребит фенечки, волнуясь, как бы изложить всё, не примешивая ненужного. Он объясняет ситуацию, редко посматривая на Антона, до бычка сигарету докуривающего и кивающего на правильно преподнесённую информацию. Про Смолова пока ни слова не говорит, только про допинг, про результаты, возможно, поддельные и то, что, если так и есть, победителей дисквалифицируют полностью на данный сезон, а их обратно в таблицу вернут. Мальчика радует, что Дзюба и мысли не допускает о возможной клевете, верит на слово и обещает самолично всё под контроль взять.       — Ты друга нашёл?       Артёма, кажется, кто-то зовёт. Игорь отвлекать дольше необходимого не хочет. Но всё равно отвечает, на полтона тише.       — Нет, и мне кажется, что-то случилось. Я… напишу тебе, если что.       — Я скоро освобожусь, будь осторожнее.       Он руку одного из близнецов пожимает, хвалит за игру и говорит брату привет передавать. Формальности секундные, в общем-то, ни одному, ни другому не нужные. Следует за Миранчуком на противоположную сторону стадиона почти опустевшего, к раздевалке, но та оказывается закрытой. В разные стороны расходятся. Акинфеев идёт к воротам, совсем растерянный, огибает столпившуюся охрану, конца переговоров ожидающую. Кивает уже знакомым двум мужчинам. Но мимо улыбающегося как-то сочувствующе Смолова не проходит. Скошенный оскал копирует, останавливается напротив. Если в ситуацию с Головиным этот мудак как-то замешан, Игоря сейчас вряд ли что-то остановит. Даже если насторожившиеся охранники рванут со всех ног, даже если оттащить попытаются. Он ему сам лично Ад на Земле устроит.       — О, приветики, Игорёк. Ты случаем, Санька не ищешь? Я просто видел его. Минут двадцать назад. Он был по-настоящему разбитым, знаешь, может, тебе стоит… хм, поторопиться и отыскать его поскорее? Мальчик ведь и натворить чего с собой может, — Игорь чудом удерживается от того, чтобы впечатать кулак в ухмыляющееся лицо. Он что-то сделал, это очевидно. Вопрос лишь в том, насколько большие последствия его действия повлекут и сколько времени понадобится Игорю, чтобы его до основания уничтожить. Играть чужими судьбами не только Федя умеет. — По-моему, он поехал домой. Да, точно. Вроде там что-то у них с Ерохой произошло, так что он был таким заплаканным.       Хлопает по плечу, поджимая пухлые губы, успевает увернуться от замаха, который бы ему точно половину лица одним ударом раскрасил.       Вызванное такси приезжает через долгие, тянущиеся карамелью пять минут. Парень карамель ненавидит. Он прыгает внутрь, тут же оплачивая проезд к дому Головина той самой картой Артёма, которую мужчина забирать наотрез отказался, предоставляя её в полное пользование мальчику. Акинфеев печатает сообщение Дзюбе, еле попадая трясущимися пальцами по клавиатуре. Сообщает о том, что к Головину домой поехал, что что-то совершенно точно не так и что у друга телефон выключен. На всякий случай добавляет адрес, если тот вдруг не помнит. Он нервничает, цепляет фенечки, и водит ими по запястью, пытаясь себя хоть чем-то занять на слишком часто встречающихся красных светофорах. Читает входящее от мужчины, напрягаясь ещё сильнее, вызывая всё больше странных взглядов со стороны водителя. Артём: Сейчас же еду к тебе. Жди меня у квартиры, если там будет закрыто. Не заходи внутрь, просто жди меня.       Он думает о том, что в его жизни конкретно вот всё именно так. Только одно разрешается, как другое наваливается ещё более тяжелой ношей. И когда там обещаемая всеми философами белая полоса начнется, вообще, блин, неизвестно. Сашка всё ещё недоступен, когда они тормозят у подъезда.

Барашек: Хорошо.

Барашек: Только постарайся быстрее. Я уже на месте.

      Игорь вежливо прощается с таксистом, смотрит вверх, пытаясь заметить свет в квартире, но вместо этого замечает распахнутое настежь окно. Звонит в первую попавшуюся квартиру, прикидываясь Сашкой, забывшим ключи. И какая-то бабулька причитает с минуту своими «Ты совсем с этим футболом голову уже потерял», но открывает всё же. И стоит ему шаг внутрь сделать, как его знакомым запахом окутывает. Крепкие руки поперёк груди спиной к мужчине прижимают, пока мальчик запоздало осознает, что Артём, наверное, столько правил дорожного движения нарушил ради него. Ради котёночка. Дзюба первым вверх по лестнице поднимается бегом и настойчиво звонит в дверь, оставляя мальчика за спиной. Когда никто не подходит даже на третью длинную трель, Артём боковым зрением выемку у кнопки звонка замечает, достаёт ключ продолговатый и тот совпадает, оповещая обоих щелчком.       Акинфеев первым рвётся, практически ничего за слезами увидеть не может. А когда его подбородок аккуратно приподнимают, чтобы глаза в глаза, чтобы сосредоточенность на чём-то привычном, на чём-то знакомом, чтобы одним лишь взглядом всю заботу и уверенность передать. Притихает чуть-чуть. Понимает, что сам только хуже делает, что время тратит.       — Детка, слышишь меня? — кивок неуверенный. — Будь здесь!       Акинфеев, как потрёпанная старая собачка при движении, у его отца на приборной панели стоявшая ещё в детстве, головой двигает, отходит на три больших шага и садится на корточки. Обхватывает себя руками в защитном жесте. Его трясёт от всего, что за этот вечер случилось, от того, что всё вот это самое случившееся может прямо сейчас ещё хуже стать. Он же ведь смерть Сашки не перенесёт. Не сейчас. Не так. Никак и никогда не перенесёт. Мысли в кашу смешиваются: ни разобрать, ни проявить. Слышит низкий голос Артёма, называющего адрес уже в прихожей, в следующие секунды оказывается в кольце крепких рук.       Мужчина целует его в лоб, успокаивая, стоит на коленях на грязном бетоне, ласково называет котёночком и повторяет, пока до мальчика смысл не доходит, возвращая в здесь и сейчас.       «Он жив, он просто спит. С Сашей всё хорошо. Я уже вызвал лучших врачей, они будут тут с минуты на минуту».       Игорь дышать будто бы заново учится, слезами чужой дорогой пиджак пачкает и обнимает в ответ, поднимается через силу и Артёма за собой вверх тянет. Вдыхая окутывающий аромат мёда, корицы, качественной кожи, жасмина и шалфея, старается осознать, что всё, вообще-то, только что обошлось. Что жив, что успели, что спит просто. Что состояние стабильное и помощь уже близко.       — Ты нормально?       Игорь дышать будто бы заново учится, подстраиваясь под дыхание наклонившегося чуть-чуть Дзюбы. Разница в росте оказывается довольно-таки значительной, но от этого только сильнее ведёт. Мальчик кладёт ладошки на крепкие плечи и взглядом по чужому лицу скользит. От глаз, в которых забота и заинтересованность, к губам. Смаргивает влагу с ресниц, собирающуюся на подбородке и капающую вниз. Слышит сирену скорой внизу, подаётся вперёд, наваливаясь, своими искусанными губами с чужими тонкими почти что сталкивается. Замирает на самой границе, не решаясь, и шепчет еле различимое:       — Да. Да, спасибо.       Широкая ладонь от ключицы по шее ведёт, где синяки от чужих пальцев жёлтыми пятнами уже почти сходят, заставляя мурашек под кожей табунами бегать, надавливает, на затылке останавливается. У Акинфеева глаза бегают в волнении, потому что если быстро и необдуманно — легко. Потому что если осознанно и взвешенно — теряется. Думать о причинно-следственных связях сейчас ни одному, ни другому не хочется.       Игорь срывается, с обрыва в чужую власть с головой окунается. В безумное желание, эмоциями только что пережитыми подпитанное, где руки дрожащее под ними тело повсюду оглаживают, где движения губ умело-властные, заставляющие вмиг всего себя терять, где чужое возбуждение с его собственным делится пополам и на тысячу моментально умножается. Мальчик на каждое движение отзывчиво следом подаётся.       Когда Дзюба отстраняется сам, давая котёнку доступ к кислороду, но не отпуская того ни на шаг, он чувствует себя так, будто вместо крови по венам течёт алкоголь. И мужчина совсем не уверен, что может адекватно автомобилем управлять. За машиной скорой помощи в больницу, полностью принадлежащую Клану, они едут в обволакивающей тишине. Только ладонь Артёма на чужой талии, без ненужных сейчас слов поддержку дающая, а у Акинфеева грёбанный эмоциональный срыв не кончающимися слезами вырывается прямо на чужое плечо. Эмоций через край.       Сашка просыпается в палате, выкрашенной пастельно-персиковыми оттенками, ближе к рассвету.