Северная легенда

Сжав удушающими кольцами Исконные Земли, чжалаирская конница огромной змеей покатилась дальше в сторону полунощи. Позади оставался их постоянный след - пожары, груды мертвых тел на развалинах, стоны и проклятья выживших. Но завоеватели не боялись пожеланий побежденных, бессильной ругани слабаков. В случае чего, их шаманы отведут любое колдовство. Только сила могучего Бога Неба - Тенгри-хана, властвовала над ними, только воля Священного Повелителя вела их вперед. Теперь стремительная степная конница двигалась медленнее, потому что за ней потянулся длинный хвост кибиток, доверху нагруженных добычей: превосходными зимними мехами, золотом, драгоценностями, трофейным оружием, дорогими тканями, предметами быта, каких не знали кочевники, - и пленниками, само собой. Далеко за идущим к полунощи войском тянулись повозки с толпами новых рабов, будущим живым благосостоянием кочевого царства. Разборчивые чжалаиры уводили с собой лишь самых пригожих девушек, лишь крепких мужчин, способных работать от темна до темна либо знающих какое-нибудь ремесло. Но и при этом пленных было уже не меньше, чем воинов во всей огромной Орде. Связанные сыромятными ремнями, они уныло тряслись в телегах, ползущих за войском. Иногда вечером на привале, где пленным давали кашу из овса, слышались стоны и всхлипывания, хоть и негромкие - боялись привлечь внимание надсмотрщиков, бывших наготове. Но случались несколько раз среди пленных и вспышки неистовства. Раз или два кто-нибудь из пленных, дойдя до полного отчаяния, бросался на охрану - рычали, пытались, как есть, связанными, вцепиться хотя бы зубами в горло ближайшему из "проклятых". Один из таких неукротимых пленных смог-таки, навалившись на чжалаирского надсмотрщика, со связанными руками переломить ему шею, после чего пленника прилюдно забили кнутами до смерти, а заодно выпороли и других пленных в этой телеге. Правда, взбунтовавшемуся пленнику все же удалось освободиться, хоть и ценой своей смерти. Но не похоже было, чтобы тех, кто еще был жив, могло освободить что-либо иное... А войско завоевателей, хоть и отягощенное добычей, точно наевшийся до отвала хищный зверь, двигалось дальше. Наиболее опытных военачальников раздражала невольная медлительность войска, но ничего нельзя было поделать. Как никто - от хана до последнего обозного, - не отказался бы от богатой добычи, точно также нельзя было и повернуть вспять, не пройдя страну лесов насквозь. Какой бы долгой ни была зима в полунощной Влесославльской Земле, а все же, близилась уже к концу, когда чжалаиры вступили в ее пределы. И здесь довелось вновь убедиться, что стены укрепленных городов, способные выдержать любой штурм с применением западных осадных машин, против изобретений мастеров с восхода были бессильны. Нет, чжалаирская конница не могла забраться на стену. Зато к их услугам были военные хитрости покоренных ими стран восхода, гораздо сложнее аллеманских катапульт и таранов! Едва стало известно, что враги приближаются, Вратоградский посадник понял, что надежды нет. Ему давно уже вспоминалась зловещая небесная комета, и теперь ясно было, что ее предупреждение сбылось над всей Сварожьей Землей. Да так сокрушительно и жестоко, что и представить нельзя было. И теперь Гюрята Томиславич не сомневался, что Вратограду не устоять. Однако ни с кем не делился своими мыслями, и старался держаться бодро, распоряжаясь приготовлениями к защите. По его приказу горожане насыпали вдоль всей стены высокий земляной вал и залили его водой, чтобы заледенел на морозе. Получилась ледяная горка, с которой понравилось кататься на санках детворе - только они, вернее, самые маленькие из них, и могли еще веселиться беззаботно. Старшие же знали: ледяной вал не забава, он должен помешать чжалаирам приблизиться к стене, а главное - подкатить свои чудовищные осадные машины. Одновременно с тем еще загодя собрали в город всех жителей окрестных деревень. Те стояли пустыми, а их обитатели со своими семьями, со всем скарбом, со скотом укрылись за Вратоградской стеной. Теперь завоевателям нечем будет поживиться в округе, пополнить свои запасы и фураж для лошадей. Люди искренне верили, что предпринятые посадником меры им помогут выстоять. А там, может быть, чжалаиры не выдержат, уйдут восвояси, или влесославцы придут выручить свой пограничный город, или мор поразит проклятых. Утешая себя такими надеждами, вратоградцы не особенно боялись, даже зная о многих печальных примерах. Только сам посадник, слушая их, иногда отворачивался, скрывая горькую усмешку: "А может, камень с неба свалится прямо на их становище! Дождешься, пожалуй..." И вот, однажды со стороны Брониславльского тракта выполз многоликий, многорукий, многоконный змей, принялся неспешно сворачивать свои кольца вокруг обреченного Вратограда. Издали, когда не видно причудливых узоров, одежда и войлочные юрты чжалаиров казались темными, и выглядело грозное войско завоевателей мрачно и неприглядно - точно стая воронья, собравшаяся на снегу клевать падаль. - Вот они, проклятые! - прошипел сын посадника, Ратибор, глядя со стены, как завоеватели выстраивают свои повозки и жилые юрты позади боевых порядков с таким расчетом, чтобы становище занимало побольше места. - Напугать еще хотят: смотрите, мол, как нас много! А мы здесь сиди, как мыши... Зря ты, отец, загородился ледяным валом, не позволил выйти в поле... - Молчи! - негромко оборвал боярин сына. - В поле они самого великого князя разбили! Что, у тебя войск больше, чем у него? То-то же! Но и ледяная стена в два человеческих роста, гладкая, как стекло, ненадолго задержала чжалаиров. Правда, ее не удалось преодолеть даже лучшим верхолазам, но и ждать до весны, когда лед растает, джихангир Ерден не собирался. Снова заработали камнеметные орудия сунских мастеров. Ледяное крошево и комья мерзлой земли разлетались во все стороны, подручные машинного умельца отворачивались, чтобы не остаться без глаз. В городе смолкла привычная жизнь. Все, кто мог носить оружие, теперь спешно обучались владеть им либо несли дозорную службу на стене. Опытные воины мешались здесь со смердами-землепашцами, торговцами, мастеровыми. Никому теперь не была нужна их прежняя жизнь и былые умения, нужда всех делала одинаковыми. Вместе со своими подручными сделался воином и кузнец Индрик. Ему, обладающему огромной силой и еще более невероятным упорством, воинские навыки дались легче, чем многим другим, и посадник назначил его сотским городского ополчения. Именно сотня Индрика стояла на стене в тот день, когда машины проломили ледяной вал и двинулись дальше. Подавленные увиденным, молча смотрели, как суетящиеся у машин люди вращали хитроумно устроенные вороты, поднимали какие-то рычаги. И при этом туго натягивались тонкие на вид, но прочные канаты, сплетенные из какого-то странного пестрого материала, то светлые, то темные. Послушные их движению, поднимались огромные глыбы, с какими не справиться десятку человек, и летели точно в цель - куда указывал распоряжавшийся у машин маленький человечек с желтой кожей, в халате, расписанном летучими змеями. Самый молодой из Индриковых подручных, Клевец, первым разглядел, из чего сплетены были канаты. А разглядев, страшно выругался, закричал, грозя кулаками, точно вдруг сошел с ума. Но, когда Индрик обернулся узнать, в чем дело, Клевец указал, задыхаясь от ярости: - Смотри... смотри! У них канаты... из женских волос! То светлые, то черные, и все переплетены вместе. Может, двести, может, пятьсот кос... Они... наших женщин, попавших в их лапы, еще и стригут, как овец! Вопли ярости встретили на стене это известие. Оказывается, женщин в плену у чжалаиров мало того что ждало поругание и рабство - еще и саму их красоту проклятые завоеватели могли легко отнять ради своей выгоды! Ничто не могло сильнее разъярить вратоградцев, вдохнуть боевой дух и в самых робких. Но Индрик при этом известии не кричал и не ругался, как другие. Он только нахмурился, как грозовая туча, и поспешил уйти со стены. Переговорив о чем-то с посадником, забрал со стены двух самых толковых своих помощников и вернулся в свою кузницу. Никто не знал, что он задумал, но все с интересом прислушивались к спорым, злым ударам молотов. Индрик вернулся на другой день, неся странное оружие. Больше всего оно напоминало лук, ложа которого была сделана из расколотой вдоль прямой и толстой дубовой ветви, но только раза в три больше обычного боевого лука! Взводилось это чудовище не обычной силой, а с помощью хитро прилаженного железного ворота, и кузнец тут же наглядно показал, как это действует. Вероятно, его надоумили поворотники вражьих камнеметов, но как сделать такой же, только поменьше, и приспособить к луку, вратоградский мастер, несомненно, нашел сам. Стрелы к такому огромному луку были под стать - каждая размером и широким листовидным наконечником скорее напоминала копье. Ополченцы с интересом рассматривали новое оружие, иные просили разрешения выстрелить. - А ну тихо! - прикрикнул Индрик, забирая свое изобретение. - Это вам не игрушка! На четыре перестрела бьет. Жаль, что всего один пока. Еще сломаете... - Вот это штука! - восхищенно присвистнул подошедший Ратибор Гюрятич. - Вот бы из такой подшибить их главного хана, а? - Если бы он зачем-нибудь пожелал подойти - с превеликим удовольствием, - зловеще усмехнулся кузнец. - Только это вряд ли: не станет он сейчас соваться без толку. А пока подстрелю вот кого; кажется, без него проклятым будет трудней наладить свои орудия. Он пристальным взором уставился на мастера из страны Сун, управляющего осадными машинами. Точно орел, готовый упасть на зайца, не подозревающего опасности. Чужеземец в диковинном халате расхаживал среди своих сооружений спокойно и деловито, проверяя, насколько прочны и эластичны канаты из женских волос. Он держался на виду, ничего не опасаясь: на таком расстоянии не достать стрелой и величайшему из чжалаирских лучников, куда там местным... Огромная стрела прилетела, казалось, из ниоткуда, пронзила грудь суну, мощным толчком запрокинула его тело и пришпилила к деревянной опоре только что собранного по его указке камнемета. На губах мастера вскипел и лопнул пузырек крови, узкие глаза вдруг распахнулись невероятно широко, и в них навсегда застыл страх. Ликующий рев вратоградцев сопровождал бегство других мастеров над машинами. Те мчались быстрее лани, подобрав полы халатов, ожидая, что на них вот-вот посыплются новые стрелы. И действительно: еще две огромных стрелы поразили в спину бегущих сунов, пока другие не добежали до безопасного места. С помощью ворота огромный лук, ко всему прочему, еще и взводился гораздо быстрее обычного. Гибель сунских мастеров, по всей видимости, на несколько дней отсрочила планы завоевателей и дала осажденным время подготовиться. Но, видимо, младшим мастерам пришлось быстро разобраться в оставшихся чертежах и наладить машины: приказ хана нельзя было нарушить. И вот, спустя несколько дней осадные орудия вновь подвезли к городской стене сразу с четырех сторон. На этот раз их прикрывали поставленные на повозки деревянные щиты, обтянутые мокрыми шкурами. Теперь все было бесполезно. Ни огромный лук Индрика, ни горящие стрелы более не страшны колдунам, сеющим смерть посредством бесчестных орудий. Управляя ими, хитрецы сами оставались в недосягаемости. Сосуды с огненным веществом обрушились на вратоградскую стену, как переспелые груши с дерева. Разъяренные потерей времени, чжалаиры не собирались длить осаду слишком долго. Джихангир Ерден велел: стена должна быть снесена за одни сутки, - и, как ни странно, ни один из его высокородных родичей не пытался опровергнуть именно этого повеления. Часть глиняных сосудов с огненным студнем, перелетев стену, безвредно падали в снег и гасли, растопив вокруг себя лишь небольшую лужицу. Зато другие попадали более метко, на глазах разрушая стену, а третьи, перелетев еще дальше, поджигали избы, хлевы и все, что только могло гореть. То там, то здесь уже пылали пожары, ветер разносил опасные искры по улицам Вратограда. По улицам бежали полуголые люди, отчаянно крича. Вечернее небо озарилось багровыми языками пламени. Почему-то чжалаиры всегда приурочивали решающий штурм к ночи, наверное, чтобы творимые ими разрушения выглядели еще страшней. А разбиваемая огненными и камнеметными орудиями стена тем временем сотрясалась, как при землетрясении. - Всем отойти! Стену не отстоять: примем бой здесь! - крикнул Ратибор Гюрятич, указывая своему отряду отойти прочь из-под камнепада. Но сам уйти не успел: большой камень, крутясь, как мячик, пронесся по воздуху и ударил молодого воеводу прямо в грудь. Тот отлетел на несколько шагов и упал навзничь, как сломанная кукла, в измятых, окровавленных доспехах. И тут же грохот камней и свист огненных сосудов сменился еще более жутким, леденящим кровь многоголосым воплем: "Харрах!" И сквозь пробитую стену бросились в город первые чжалаирские воины. Кто-то из горожан затрубил в рог, созывая всех своих, но это уже ничего не могло изменить. Пока длился ожесточенный бой, кто-то из чжалаиров добежал до городских ворот и распахнул их настежь. Город еще сопротивлялся, но победоносные войска Ерден-хана могли смело войти в него и начать занимать его улицы и дома жителей. У главных, Влесославских ворот еще смогли на некоторое время задержать натиск врага последние вооруженные защитники. Здесь был посадник Гюрята Томиславич, уже знавший о гибели сына; вместе с ним собрались остатки его дружины и городского ополчения. Здесь же был и кузнец Индрик. Теперь уж ему было не до своего молота, и даже не до нового большого лука - в городской тесноте пришлось взяться за меч. До сих пор он чаще ковал мечи другим, чем рубился сам, но огромная сила и ярость, все сильнее разгоравшаяся в его душе, делали бывшего мастера противником страшнее иных опытных воинов. В узком пространстве улицы враги боялись к нему подступиться. А вот его подмастерья один за другим погибли почти все, как и тысячи других вратоградцев в эту ночь. - Держать строй! - заорал Индрик ополченцам, двинувшимся было вперед, когда показалось, что напиравшая на них масса меховых кожухов, воняющих сыромятной кожей, плоских смуглых лиц, лошадиных морд и хищно свистящих над головами сабель как будто попятилась. - Ни с места, дурачье! Вас заманивают! В мелькающих уже со всех сторон отблесках пожара было достаточно светло, чтобы, по крайней мере, биться не вслепую. Заметив среди чжалаиров всадника в рысьей шапке, украшенной конским хвостом, Индрик ударил его мечом наискось, между плечом и шеей. Из перерубленного тела чжалаира кровь забила ключом, однако тот и убитым не выпал из седла. - Ага, получил, проклятый! Вот тебе добыча! - торжествующе завопил Индрик, и замер. Рядом падал с рассеченной головой Клевец, а поблизости корчился смертельно раненый другой помощник кузнеца, Мал, которого Индрик ценил больше всех. Хоть на нем была собственноручно сделанная броня, но не могла сдержать удара сабли. Эх, сюда бы такую броню, как он сделал две зимы назад для влесославского князя Святослава! Но, конечно, простому ратнику можно полагаться лишь на собственные силу и умение. Индрик свирепо взглянул на трех последних оставшихся подмастерий. Вот ведь, пока работали вместе - не очень-то он уважал их, скуп был на похвалу, зато ругал, не щадя, за каждую оплошность, а случалось, и бил. А теперь вот их гибель переполнила его сердце гневом и ненавистью, и он готов был вцепиться в горло каждому чжалаиру, терзать, душить и ломать, пока в каждом из врагов не угаснет последняя капля жизни! И Индрик продолжал орудовать мечом, как прежде молотом, с яростным восторгом замечая, как уже несколько окровавленных тел в мохнатых тулупах неестественно скорчились у его ног. Уцелевшие что-то завопили, указывая пальцами в его сторону: - Мунгус! Черный мунгус! Свархский злой дух! - так кричали чжалиры на своем языке, но Индрик их не понял, да почти и не услышал в шуме битвы и доносившемся реве пожара. Вокруг тоже кипел бой. Вратоградцы дорого продавали свои жизни, и много чжалаиров, конных и спешенных, расстались с белым светом на узких городских улицах. Их товарищи, пригибаясь, вытаскивали убитых, чтобы освободить место. Однако для их полчищ не так уж значимы были любые потери, а вот вратоградцам неоткуда было взять поддержки, и враги давили на них все сильней, не давая передышки. Видя, как со всех сторон загораются новые избы, вратоградцы знали, что враг уже ворвался в город и с других сторон. Громче рева огня, громче чжалаирского боевого клича теперь слышались крики и стоны избиваемых горожан. По улицам текли людские реки: обожженные, полуголые, не замечая свирепого мороза, люди бежали поодиночке и целыми семьями, спасаясь от врагов и от пожара. Но редко кому удавалось добежать хотя бы до прикрытия своих воинов. Конные завоеватели преследовали бегущих, на пригодных в рабство набрасывали аркан, остальных приканчивали на месте. Вот одна из жертв - красивая девушка с распустившимся по плечам целым облаком золотых волос, - выскочив из-за угла, почти добежала туда, где шел бой. Но бросившийся наперерез чжалаирский всадник ловко метнул аркан, и тот обвил грудь и плечи девушки. Она рванулась и упала, поднялась на четвереньки среди моря из растаявшего снега, крови и грязи. - Лучебор! Лучебор! - крикнула она в ужасе, чувствуя, как непреодолимая сила волочет ее прочь. - Потвора! - крикнул из рядов ополченцев парень. Не помня себя, бросился к ней, но чжалаир, ловко обернувшись в седле, обрушил саблю на его шлем. Лучебор упал, а его победитель с гордым видом поехал дальше, волоча за своим конем стенающую девушку. И таких случаев в разных видах повторялись в эту ночь тысячи в гибнущем Вратограде, как прежде происходили во множестве городов и селений Сварожьей Земли, да и многих других стран на пути победоносного чжалаирского воинства... В какой-то момент ослаб натиск на последних защитников. Может быть, завоеватели перестраивались, собираясь двинуть вперед свежие порядки и поскорее раздавить горожан. Во всяком случае, воспользовавшись передышкой, посадник, тяжело раненый еще в начале битвы, созвал немногих оставшихся военачальников за наспех сложенным посреди улицы укреплением из бревен. - Здесь, - прохрипел боярин, неподвижно лежавший на носилках, - больше делать нечего. Вратоград погиб. Но вы можете еще спастись. Спуститесь в Сухой Овраг, там есть ход... Выйдете в лес, спасетесь... Слышавшим его слова сперва показалось, что раненый бредит. - Как это мы уйдем, оставив Вратоград на гибель? Это недостойно мужей! Мы здесь родились! Но Гюрята Томиславич, приподнявшись, окинул всех таким взором, что те пристыженно смолкли. - Я вам велю уходить! Вот печать моя, покажете во Влесославле... князю Святославу... Скажете: Вратоград продержался десять дней... Людей от вражьих рук и так погибло - не счесть, кто-то должен уцелеть! Уведите женщин и детей... Действительно, здесь, за бревенчатым укрытием, собралось много мирных жителей, сумевших пока спастись от врагов и пожара. Оказавшись во временной безопасности, они понимали, что это ненадолго. В глазах женщин застыли страх и отчаяние, но теперь, когда посадник указал путь к спасению, их оживила невольная надежда. Они первыми готовы были покинуть гибнущий город, лишь бы мужчины, их храбрые защитники, согласились их сопроводить. Каждый из оставшихся мужчин казался им героем, посланником Богов, неважно, был ли это свой муж или кровный родич, или же чужой. Поглядев в сторону ремесленных улиц, Индрик с лютой тоской и яростью понял, что его семье не выбраться оттуда. Там как раз сильнее всего пылал пожар, и огромные клубы дыма поднимались к небу, подсвеченные багровыми отблесками пламени. И одновременно с тем кузнец с ошеломительной ясностью понял, что во Вратограде нечего больше делать. Посадник прав. Лишь покинув город, выжившие вратоградцы смогут отомстить. И еще Индрик тут же решил, что не пойдет с другими во Влесославль, умолять князя о помощи, которая то ли придет, то ли нет. Если он что-нибудь понимает, у влесославцев с их мальчишкой-князем скоро будет много своих забот, им не до мести за чужих мертвецов. Да и недостойно мужчины доверить свою месть другому, пока можешь совершить ее сам... - Ладно: кто как хочет, а мне с бабами и ребятишками не по пути, - произнес он хриплым от ярости и жажды голосом. - Эй, кто здесь еще не насытился местью? Кто не хочет складывать оружие? Уйдем со мной в леса, и клянусь железной секирой Перуна: мы еще покажем проклятым, что они рано мнят себя победителями! Станем следить за ними в каждом лесу, перехватывать их гонцов и мелкие отряды, выручать наших пленных. А соберем большую ватагу - сможем их бить открыто! Ну, кто не боится? Но всего с десяток человек шагнули к стоявшему с гордым видом Индрику, глаза которого горели злобным воодушевлением. Большинство вратоградцев, подавленные и растерянные, попав в самый круговорот войны, хотели бы выбраться из него, а не лезть еще глубже. Кое-кто растерянно взглянул на кузнеца. - Это что? Разбойники, вроде, получатся? Шиши лесные? - недоверчиво спросил один парень. - Разбойники и есть, - кивнул Индрик лохматой головой. - Токмо против проклятых. Станем скрадывать их по следам, как лесных зверей, ловушки ставить. Не все же им целой тьмой ходить, будут и порознь. Ну а уж того чжалаира, что мне в руки попадется, потом родная мать не узнает! - прибавил он зловещим низким голосом. Голос, выражение и вся высокая, величественная фигура Индрика были исполнены такой сокрушительной ненависти, что даже те, кто собирался пойти с ним, сейчас ощутили скорее страх, чем воодушевление. Что у другого звучало бы простым бахвальством, в его устах внушало настоящий страх. Он был способен выполнить задуманное, и его не волновало, что чжалаиры, в свой черед, тоже станут мстить. Выслушав Индрика, раненый посадник слабо махнул рукой. - Делай что хочешь. Кто тебе помешает? Но вы, - он приподнялся на локте, пристально глядя на своих воинов, - вы должны спасти тех, кто остался! Если позже проклятые уйдут, отстройте Вратоград заново! А теперь ступайте! За бревенчатой стеной послышался конский топот и быстрая чжалаирская речь. Похоже, враги возвращались. Нельзя было терять времени. Отодвинув бревна с одной стороны, беглецы скользнули в промежек между избами, оттуда - к Сухому Оврагу, благо, тот лежал совсем недалеко. Где надо - ползком, где надо - пригибаясь. Сперва мирные жители, за ними воины. В укреплении из бревен остались лишь тяжело раненые да самые дряхлые старики. Отбежав шагов на сто, Индрик услышал позади оглушительный грохот. Тут же небо вновь озарилось языками пламени. Это чжалаиры подожгли укрепление своими огнеметными сосудами. - И это вам зачтется, проклятые! - бывший кузнец обернулся на бегу, погрозил кулаком. Позади бегущих засвистели стрелы, часто ударяясь о землю. Это был настоящий ливень из стрел. Многие из замыкающих упали мертвыми и ранеными. Одним из последних Индрик скатился в овраг, чтобы его приняли за убитого, а там быстро прополз сквозь заросли черемухи и дикой малины. Вместе с дружинными воеводами, замыкающими исход, он осторожно пролез в пещеру, усыпанную речной галькой. Когда-то здесь протекала речка Стрелка, но потом вратоградцы хитро отвели ее русло подальше от стены. Бывшее ложе реки было наполовину засыпано землей, превратилось в Сухой Овраг, густо заросло кустарником, но тайный ход вратоградские посадники сохраняли на всякий случай. Беглецы выбрались из оврага далеко от города и совсем в другой стороне. Отсюда лишь слабо мерцали огни над Вратоградом, с такого расстояния и не разобрать, что это - зарево пожара. Кругом был зимний лес, холодный и суровый, но спокойный, словно вокруг и не произошло ничего. Здесь Индрик с теми, кто решился последовать с ним, повернул в сторону. - Ступайте, кланяйтесь князьям да боярам - может быть, что-нибудь и выпросите, - насмешливо сказал он на прощание. - А мы, пока живы, будем воевать по-своему. Вовек не смиримся с победой проклятых! Во главе своего маленького отряда он скрылся в глухом лесу. Но не все вратоградцы успели вовремя покинуть гибнущий город. Среди тех, кому не удалось вовремя уйти, была и Дарина, внучка старого переписчика книг, за две зимы перед тем обещавшая князю Святославу написать о нем книгу, когда он прославится. Она все так же жила в старой избушке вдвоем со старым дедом, своим единственным родственником. Они, как и все, конечно, знали, что город осажден, но ничего не могли сделать: дед был слишком стар, чтобы чем-то помочь воинам, а девушка не могла его оставить. И потому во время осады они жили тихо, как мыши, забытые всеми, подъедая свои припасы. Шум побоища застал их во сне. Едва выглянув в окошко, Дарина закричала испуганно, хватая что попало из одежды, не попадая в рукава полушубка: - Дедушка, проснись! Дедушка, там пожар! Враги! Ее дед, однако, на мгновение застыл, растерянно глядя на свитки пергамента и берестяные грамоты, которые всю жизнь ценил дороже золота. - А с ними как же? - спросил, указывая дрожащей рукой на незаконченную рукопись. Но Дарина не успела ничего решить, да и сама не знала, что делать. В следующий миг возле дома простучали и остановились конские копыта, послышалась чужеземная речь... И тут к дряхлому деду Дарины вдруг вернулось самообладание вместе с нестарческой силой. Он без всякой помощи отворил крышку подвала, толкнул внучку вниз. - Сиди тихо! Боги милостивы, переждешь! - А ты как же, дедушка? Лезь и ты сюда! - глухо отозвалась она из сырого подвала. - Что я? Дура! Кто же закроет тогда? - отвечал старик, с натугой двигая тяжелую крышку. - Сиди теперь, пока не уйдут! Едва он справился со своей работой и застелил крышку подвала потертым половиком, как дверь слетела с петель. Увидев одинокого старика в бедной избе, чжалаирский воин, не задумываясь, рубанул его саблей наотмашь. Оглянулся по сторонам, ища что-нибудь ценное, и сплюнул: исписанный пергамент и береста годились разве что на растопку костра, да и то, дрова горели лучше. Может, он и поискал бы еще, но тут его окликнул другой воин, и чжалаир вышел, бросив напоследок в покинутую избу один из огненных сосудов. Вмиг взвился столб пламени, такой же, какие к этому времени пылали уже над половиной Вратограда. Дарина лежала навзничь, не чувствуя сырости, разбитая, опустошенная. По ее лицу текли слезы, но девушка не поднимала руку, чтобы вытереть их. Казалось, она забыла, как двигаться, как дышать. Прошло долгое время, прежде чем она приподнялась и села, пытаясь осмыслить свое положение. По доносившемуся сверху зловещему гулу и треску она поняла, что изба над ней горит, и что ее дед, скорее всего, мертв. Несмотря на все тяжелые обстоятельства, она с ужасом представляла, как огонь вот-вот прожжет насквозь пол, как к ней в подвал посыплются горящие бревна и доски, огонь заживо охватит ее... Но этого так и не случилось, хотя жар сверху шел страшный, и дым клубился такой, что пленница едва не задохнулась. Она кашляла и стонала в полузабытье, уже не думая, что кто-то может ее услышать. А потом оглушительно загрохотало и рухнуло что-то наверху, словно раскатилась по бревнышку сама изба. Свод подвала угрожающе просел, но выдержал. Однако Дарина уже этого не слышала, окончательно лишившись чувств. Очнулась она, должно быть, долгое время спустя, от того что в подвале стало немного прохладнее и легче дышалось. Дым постепенно рассеивался, воздух сквозь щели наверху шел уже не такой горячий. Девушка поняла, что пожар погас или его потушили. Однако не могла этому радоваться. Быть может, наверху еще хозяйничали враги, убийцы ее деда! Ни за что она не вылезла бы им навстречу. В свое время она прочла немало книг о войнах и завоевателях, и знала, какой обычно бывает участь жителей завоеванных городов. А еще позже, когда свод подвала остыл, Дарина обнаружила, что и при всем желании не могла бы сдвинуть крышку. Та ничуть не поддавалась ее усилиям, словно сверху на ней стоял, по меньшей мере, бык. Вспомнив грохот обвала, девушка догадалась, что сверху упали бревна и потушили тлеющий пол, но, не сгорев сами, заперли ее в подвале надежнее, чем мог и надеяться дед, закрыв внучку здесь. Это был конец - уже в третий раз за короткое время эта мысль пронзила Дарину с отчетливой ясностью. И уж теперь-то окончательный, если кто-нибудь извне не придет сюда и не разберет завал. Но кто же мог придти, кроме проклятых завоевателей? А они, уж наверное, не пойдут второй раз в сожженную избу. Кроме того, даже теперь Дарина не согласилась бы спастись лишь затем, чтобы стать их рабыней. Правда, в подвале ей не угрожала скорая голодная смерть. Девушка сама же в свое время складывала сюда мешок муки, кадушку соленых огурцов, немного репы и капусты, круг масла. Ей одной не нужно было много. Но она и не взглянула на пищу, пораженная, как громом, другим несчастьем: в подвале не было ни капли воды! Таким образом, Дарина была обречена. Некоторое время ей удавалось утолять жажду, слизывая капли талой воды с пола и стен. Но этой грязной жидкости хватало лишь смочить губы, а у нее уже пересохло в горле от всех пережитых потрясений и едва не задушившего ее дыма. Губы потрескались, горло распухло и горело, как при сильной простуде. Дарина с отвращением отвернулась от овощей, которые некоторое время могли бы заменить ей воду. Сейчас она ничего не смогла бы съесть. Да и незачем, раз все равно не выйти отсюда. Она расстелила на грязной земле полушубок мехом вверх, легла на него и стала думать, ибо больше ей ничего не оставалось. Большей частью ее мысли были даже приятны, во всяком случае, если к ним и примешивалась скорбь, то не имевшая отношения к кромешному отчаянию настоящих минут. Вначале девушке вспоминалось ее детство. Смелый и веселый отец, задумчивая смуглая мать, наполовину команка, в которую Дарина и пошла обликом. Она лишилась их рано - отец погиб в одной из междоусобных войн, частых в то время, а мать через год умерла от лихорадки. Так и получилось, что девочку воспитал один только ее старый дед. Его мало что заботило, кроме его ремесла переписчика книг, и он вряд ли задумывался, что учит свою внучку не тому, что считалось нужным для девицы. Но Дарина не просто выучилась с детства писать красиво и разборчиво, оттачивать перья да смешивать чернила. Она еще и узнавала истории разных стран и народов, и судьбы разных людей - достоверные и баснословные, прекрасные и пугающие, поучительные и занимательные. Каждая книга - целый отдельный мир: с иным и расставаться не хочется, другой - лучше бы не создавали. Чем больше понимала Дарина в тех сокровищах мысли, среди которых Боги послали ее обитать, тем сильнее отдалялась от обычных людей. Она не пыталась гордиться своими знаниями, но это выходило само собой. Сверстники не обращали на нее внимания, не было близких подруг, а парней она сама почти не замечала, и даже не мечтала о замужестве, как, вроде бы, положено было в ее годы. Лишь иногда, скользнув взором по какому-нибудь встретившемуся юноше, отводила взор, вздохнув: "И этот не гож..." Что и говорить, трудно было простым вратоградским парням сравниться с прекрасными витязями, могучими героями, доблестными полководцами, которые Дарине с детства были интереснее живых людей. Лишь один раз она встретила человека, в котором, как ей показалось, воплотились все, кого она и сама порой склонна была считать красивой сказкой. Но он был, живой, настоящий, не вышедший со страниц книги. В нем одном ощущалась сила, гораздо большая, нежели сила железных мускулов. Хотя он держался запросто, смеясь и дружески беседуя со своими спутниками и с ней самой, Дарине показалось, что он отделен от других каким-то магическим кругом. И, хотя он ушел, ничего не обещая лично ей, их встреча все равно сделала девушку счастливой. С тех пор она ни на миг не усомнилась, что ему суждено прославиться многими великими подвигами, и готова была выполнить свое обещание - написать о нем книгу. И даже теперь Дарина, в полубреду лежащая под развалинами в погибшем Вратограде, втайне продолжала надеяться, что он придет, чтобы спасти ее. Она, конечно, не смогла бы разумно объяснить, каким образом влесославскому князю удастся одолеть могучее чжалаирское воинство, но сейчас ей казалось возможным все. Сжав рукой висевшую на шее медную лунницу - женский оберег в виде серпа луны, доставшийся ей от матери, Дарина молила о помощи. Но не Богов, а единственно того, кем были сейчас всецело заняты ее мысли. - Святослав! Святослав! Приди за мной, Святослав! - шептала она пересохшими, запекшимися губами.