Северная легенда

"Победа - чудесное слово. Оно означает, что людям удалось избыть, превозмочь беду. По-беда. В Дедославльской Земле это слово звучит еще выразительнее: "перемога", а победитель - "переможец". Сразу чувствуется в нем, что победа каждый раз дается с трудом, что ее добывают потом и кровью, и она вовсе не очевидна заранее даже для самого сильного и храброго воина. Разве что уже после нее покажется, что иначе и быть не могло... Никто не может, идя в бой, твердо верить, что вернется победителем, если только он не выбирает заведомо слабейших противников. Во всяком случае, нашим витязям всегда приходилось именно перемогать противника, и никому победа не далась сама собой, за счет нечеловеческого превосходства. Такого не бывает. Не раз беседуя с героями двух больших сражений - с викингами и с аллеманами, не считая очистки Влесославльской Земли от врага, - я убеждена: никто из них, от князя Святослава Вирагастича до последнего воина пешей рати, не был заведомо уверен в своей победе. И уж точно, никому бы не пришло в голову утверждать, будто в самой сущности влесославцев и других жителей Сварожьих Земель есть нечто особенное, что делает их народом-победителем. Безусловно, Боги были с нами в трудный час, но как раз потому, что люди были достойны Их помощи. Только горячая любовь наших людей к своей земле, к родному очагу и семье, только их сила и выносливость, позволяющие терпеть невероятные лишения, только беззаветная храбрость наших воинов, одолевающая страх смерти, помогли победить войско закованных в латы рыцарей. Ни одному человеку не дано от природы сверхчеловеческих возможностей, и только людские деяния способны и самую неприметную личность возвысить до Богов... Ах, эта битва!.. Разве можно человеку, не бывшему не только участником, но и сторонним свидетелем, рассказать доподлинно все, что было тогда? О том, как, исполняя замысел князя Святослава, доблестная пешая рать сдержала первый натиск рыцарей, как грохотало, будто под молотом, сокрушаемое железо, как жутко трещали кости, и лилась живая человеческая кровь, как падали на лед тела людей и коней? Разве может посторонний человек, да еще женщина, робкая от природы и не бравшая в руки ничего острее писчего пера, передать для потомков и горечь потерь, и яростное воодушевление битвы, и ликование победы? Рассказать, как на помощь пешцам бросились стремительными соколами наши конные полки во главе с князем Стемиром Вирагастичем и князем Яросветом Вячеславичем Приморским? Или о том, как в последней надежде бросился на прорыв рыцарский строй? Разве может хоть кто-нибудь сторонний увидеть воочию, как сокрушительным львиным прыжком бросился в бой и сам создатель победы, князь Святослав, и как перед ним обратились в бегство прежде непобедимые рыцари?.. И все же мне приходится взять за перо и молить Богов помочь мне достойно описать сии великие события - не ради себя, но ради их героев, и еще ради будущих поколений, которым, вполне возможно, доведется читать мою летопись. Для них, что будут жить, когда никого из нас не останется на свете, она окажется одним из источников сведений о наших временах, а для кого-то, чего доброго, и единственным. И потому я обязана быть осторожной, как и всякий летописец, и каждую минуту помнить, что любое мое слово может быть истолковано превратно. Конечно, победа войск князя Святослава над аллеманами на озере Йоми заслуживает более сведущего описателя. Мне и в страшном сне не приснится, что когда-нибудь о деяниях наших героев станут судить по моему слабому и бледному изложению! И все же мне выпала эта честь, так как настоящие герои аллеманской войны не спешат поведать о ней сами, по своей скромности или по недостатку свободного времени. Есть, впрочем, и еще одна причина мне взяться за описание этих событий, не откладывая надолго. Едва аллеманы признали свое поражение и заключили со Влесославлем новый мирный договор, как пошли с их стороны слухи, якобы поражение - чистая случайность, а большинство павших рыцарей и кнехтов погибли вовсе не в бою, а утонули в озере, лед которого будто бы проломился под их тяжестью. Все это чушь собачья, рассчитанная на тех, кто понимает в войне еще меньше моего, и даже не спрашивает о том у очевидцев. Интересующиеся же могут разузнать, что в ту весну лед на озере Йоми растаял через месяц с лишним после битвы, а также сравнить рыцарский доспех и коня с нашими; уверяю вас, первые если и тяжелее, то вовсе не в разы, чтобы лед избирательно проламывался лишь под ними. Однако слух, сводящий на нет нашу победу, сделался широко известен, проник уже не только в песни миннезингеров, но и в имперские летописи, и успел вернуться к нам. И кто знает: возможно, когда-нибудь люди поверят, что все так и было, а открыть им правду будет некому. Что написано пером, того не вырубишь топором. Чем дальше от нас то или иное время, тем больше мы вынуждены полагаться на свидетельства очевидцев, и не каждому придет в голову задуматься, можно ли им доверять. Если человека отнять в младенчестве у родной семьи, он, когда вырастет, поверит любым слухам о своей настоящей семье, какие ему преподнесут; и хорошо еще, если он окажется достаточно тверд разумом и зорок сердцем, чтобы отличить правду от лжи. То же самое и с памятью народной, и потому особенно важно сделать все, чтобы правда об аллеманской войне не затерялась в веках. Именно потому я начинаю свое повествование, чтобы в меру своего скромного умения сохранить память о деяниях князя Святослава Храброго и о победах влесославльских войск под его началом. Быть может, мне и не одолеть нагромождения аллеманской лжи. Но так, по крайней мере, у будущих поколений останется выбор, кому верить, и умеющий думать да найдет истину! Еще раз прошу Вас, всемогущие и милосердные Боги: пошлите вдохновение моему перу, чтобы оно поведало истину, не сгущая красок, но сумело сильно и выразительно поведать об уже свершившихся событиях и о тех, что еще будут описаны впредь! Пусть ничто, даже слабость и неумелость летописца, не помешает отдать должное тяжелым, но и героическим событиям нашей истории! Теперь, помолившись, я начинаю. Если что-то не так, пусть Боги и будущие читатели судят меня". Дописав предисловие к будущей летописи, Дарина отложила перо и долго разминала ноющие пальцы. От долгого писания рука уставала, порой ее даже сводило судорогой. Но теперь девушка медлила не только ради отдыха. Начать писать было все равно что войти в холодную воду: первый шаг был труднее всего, а уж когда его сделаешь, окажется, что было вовсе не так уж холодно и не так уж страшно, и надо лишь довериться подхватившему тебя ледяному потоку, а затем он сам понесет тебя дальше своей силой, которая во много раз больше твоих скромных усилий. - Ну вот, теперь я начала свое дело, - всей грудью вздохнула летописица. - Теперь начала, нельзя останавливаться... После падения Вратограда Дарина так и осталась при дворе князя Святослава. Точнее, не при дворе - она никогда не стремилась быть заметной в обществе, - но она нашла себе занятие, соответствующее ее характеру и умениям. Не сама, конечно - ей, чудом спасенной из-под развалин Вратограда, трудно было на что-то рассчитывать на новом месте. Это сам князь Святослав, видимо, полагая, что обязан позаботиться о спасенной им, сам представил девушку своему летописцу и хранителю книг - а их на Княжьем Подворье оказалось столько, что Дарина едва не утонула в них, словно в море! Но в тот день, если бы сам князь не просил за нее, ничего бы не удалось девушке. Под пронизывающим взглядом старого хранителя, которого называли Филином, она чуть не пустилась в бегство. Оглядев девушку, Филин уже обращался помимо нее к князю Святославу, ехидно поинтересовавшись: неужели он не нашел другого места, куда пристроить девку? От такого намека, да еще при самом князе, Дарина покраснела как маков цвет, куда уж там что-то доказывать! Но князь вновь спас ее. Словно бы не слыша оскорбления, очень спокойным тоном заверил Филина, что девушка будет ему ценной помощницей, и показал переписанную ей некогда книгу. В конце концов, после долгой проверки, заставив ее читать, писать и переводить с чужих языков разные тексты, княжеский летописец со скрипом прознал, что в помощницы Дарина годится. Лишь тогда впервые обратился лично к ней, а не к князю: - Так и быть, девушка, поработай пока, хотя и не принято, чтобы женщины вели летописи. Но тут уж Дарина осмелилась возразить - она не выносила, когда кто-то проявлял неточность в том, что ей было хорошо известно. Тем более - если это человек, которого она полагала мудрее себя. Считаешься таковым - вот и будь на деле. Да и перед князем Святославом покрасоваться захотелось, что уж там. Пусть знает, что она - не беспомощная мышка, а тоже не лыком шита! Словом, ее будто кто потянул за язык: - Понимаю тебя, почтенный Филин, но ты ошибаешься. Хоть и редко, но женщины-летописцы бывали. Да и сейчас, я слышала, белосельская княгиня Любомила Мстиславна, овдовев после чжалаирского нашествия, сама правит вместо своих маленьких сыновей, и еще нашла время сама написать сказание о нашествии проклятых. Может, и ей следовало от ткацкого станка глаз не подымать? Сказав так, Дарина тотчас испугалась собственной смелости, и ждала - сейчас Филин точно ее выставит. Но тот, к ее удивлению, хмыкнул, усмехнувшись в седую бороду: - Дерзка! Ну ладно, так и быть, поучу тебя, а там видно будет, что делать. Попробуй не взять, с такими заступниками-то... Дарина подняла на Святослава исполненный благодарности взгляд. Он улыбался, искренне радуясь, что все хорошо сложилось, и Дарине отчаянно захотелось поблагодарить его от всего сердца, пообещать, что будет вечно признательна ему. Но слов не находилось - подыскивать их вслух куда труднее, чем письменно. А князь на прощание погладил ее по голове, как ребенка: - Все будет хорошо, Дарина. Когда-нибудь я тебя непременно познакомлю с княгиней Любомилой, вдовой моего двоюродного брата Звенислава Мезамирича. Вы с ней неплохо поладите. А пока осваивайся здесь. Филин придирчив, но добрее, чем кажется. А если нужна будет помощь, только скажи... - и он ушел прочь, не оглядываясь на долго еще смотревшую ему вслед Дарину. Вот так и осталась она в книгохранилище - сначала помощницей старого Филина, а когда тот ослаб зрением и вышел на покой, стала сама вести летописи и заботиться о книгах, которых на Княжьем Подворье Влесославля вправду были тысячи, о многих ей даже не доводилось слышать. История разных стран и народов; баснословные и правдивые легенды о героях, о битвах, путешествиях и подвигах; землеописания; рассказы о свойствах животных; трактаты ученых - этих молодая летописица не всегда могла понять. Впрочем, ей теперь предоставлялась возможность узнать все, о чем в них говорилось. Но ошибкой было думать, что она, увлеченная своей деятельностью, больше ничего не замечала вокруг себя. Когда князь Святослав принужден был покинуть Влесославль, Дарина, не задумываясь, уехала вместе с ним, как и почти все княжеские слуги. Ни минуты не согласилась бы она остаться в городе, отплатившем самой черной неблагодарностью ее спасителю. Прожив год рядом с ним и его семьей в Залесном, Дарина делала для себя заметки о прошедшей битве с викингами. Но по-настоящему ее подстегнуло взяться, наконец, за исполнение давнего желания, - написать самой первой о подвигах князя Святослава Вирагастича, - именно нашествие аллеманов. Вернувшись после победы во Влесославль вместе с княжеской семьей, Дарина приложила все старания, чтобы справиться с описанием битвы. За прошедшие годы, правда, заметно изменилась и она. Не так уж много осталось от прежней девчонки, дерзко обещавшей молодому князю написать об его подвигах. Теперь она трезво оценивала свои возможности и надеялась, что с помощью Богов сможет рассказать так, как Святослав заслуживает. С самим князем за прошедшие годы она сохраняла теплую и преданную дружбу, хотя общались они не так уж много. Обычно они случайно сталкивались в переходах Княжьего Подворья, или князь сам приходил к ней за чем-нибудь, и тогда они разговаривали с радостью и подолгу. Но ведь не могла она по своей воле просто так явиться к нему в покои и сказать: "Княже, я по тебе соскучилась. Поговори со мной, пожалуйста. Ты меня в гости не зовешь, так я сама явилась... Поделись и ты со мной своими мыслями, расскажи, что тебе сейчас важнее всего. Мне ты можешь доверять всецело". Нельзя так навязываться. Да и ни к чему. Главное - что судьба все-таки свела их вместе, позволила ей быть его другом. Дружеское внимание Святослава, как видела Дарина, было каждому из его воинов дороже жизни, а с чего вдруг ей мечтать о чем-то еще? Нельзя сказать, чтобы с княгиней Светланой они были подругами. Точнее, они жили словно в разных кругах жизни, почти не пересекаясь между собой. Светлана не приближала Дарину к себе, лишь учтиво разговаривала при встрече, а Дарина вовсе не могла рассчитывать на дружбу с княгиней - не ровня. Жене Святослава было известно, что ее муж некогда спас жизнь молодой летописице и до сих пор дружил с ней - что можно понимать как угодно. Не то чтобы она ревновала к ней супруга - она слишком любила его, чтобы сомневаться. Просто не хотела слишком часто сталкиваться с Дариной. Когда княгине было что-то нужно в книгохранилище, она обычно посылала туда Дану, отлично ладившую с ними обеими, или кого-нибудь из служанок. А в разговоре с мужем речь о Дарине не заходила никогда. Сама же Дарина, видя вместе Святослава со Светланой - красивую дружную пару, имевшую уже двух прекрасных детей, знала лучше всех, что ей не заменить князю жену, да и никому другому тоже. И она старалась быть полезной на иной лад. Повествование о его победах, которое она начала, должно было яснее всего выразить всю высшую признательность ему. Наступило время своими руками воплотить в жизнь юношескую мечту. Обмакнув перо в чернила, она ровным, разборчивым почерком вывела на пергаменте первые строки будущего повествования. Узкая лесная тропа мелькнула и вновь исчезла в подлеске, заросшем ежевикой и молодым сосняком. А вокруг тесно смыкались, точно воины в строю, высокие медноствольные сосны, корявые елки с черной хвоей, статные ясени, исполины-дубы. Под копытами лошадей трещали обломанные сучья. Там и тут громоздились буреломы из поваленных деревьев, свежие и уже поросшие ползучими травами. Из них торчали в разные стороны обломанные сухие ветви, словно мертвые руки. Деревья-скелеты, и упав, грозили живым, преграждали им путь. Кое-где лесные завалы были выше всадника с конем, и такой ширины, что их приходилось объезжать, еще больше углубляясь в здешний дикий лес. Нет, само собой, что чжлаирские всадники - не слепые щенки, и не заблудятся ни в каком лесу. Даже самые молодые из них многое повидали, преодолели полмира, и знали, как найти дорогу даже среди ночи. Но все-таки лес был непривычен уроженцам открытых степей. То ли дело - простор, бескрайнее травяное море летом, ослепительно белая снежная равнина зимой! Когда мчишься по степи на стремительном коне, кажется, что весь мир расстилается перед тобой, а наверху, такое же открытое во все стороны - небо, и ты волен скакать куда угодно, и все дороги - твои. А в лесу? Куда ни кинь взгляд, он непременно уткнется в ближайшее дерево, споткнется и затеряется в сплетении ветвей, в бескрайних кронах. Крикнешь - и твой крик вернется к тебе, издевательски повторенный не то эхом, не то проказливыми лесными духами. Тут, в лесу, и неба-то не видишь, разве что иногда мелькнет в просвете между кронами, точно пленник, выглядывающий из темницы. И двигаться приходится медленно и осторожно, по звериным тропам, ведущим неизвестно куда. Воины-чжалаиры, проезжая глухим лесом, поневоле держались осторожно, оглядывались по сторонам, напряженные, словно туго натянутый лук. Пока не выберутся из леса, надо быть бдительными. Неизвестно, что творится вокруг... Ехавший впереди на буланом коне сотник Сумбат гордился поручением, данным великим и ослепительным Ерден-ханом. Если он выполнит его хорошо, это станет началом его будущего возвышения. Плох тот нукер, что не мечтает стать темником! Кроме того, вместе с опасением сотник чувствовал и любопытство: как-никак, именно ему первым из всех чжалаиров предстояло побывать в том самом краю, что оказался запретным для всего ордынского воинства. Именно ему, Сумбату, поручено самим джихангиром передать его повеления сперва главному свархскому коназу, Вирагасту, а затем и его сыну Святославу, правившему в том самом загадочном Влесославле. Во Влесославль пока что ни разу не ступала нога чжалаира. Конечно, это временно. Когда-нибудь и этот заколдованный город, как и все под солнцем, будет принадлежать Орде. Но пока еще здешний край неизвестен и исполнен тайн, и ему, Сумбату, предстоит открыть некоторые из них. До сих пор отряд Сумбата проезжал знакомыми прежде местами, где Орда проходила во время своего великого похода. Сотник замечал с удивлением, что многие города и села отстроились заново, хотя и черные пепелища попадались на пути. Там, куда люди пришли вновь, опять стояли избы, словно выросли из-под земли, как грибы. Из трубы шел дым, во дворах хлопотали люди, в поле колосилась рожь. Словно ничего и не было. Только при приближении чжалаиров будто вымирало все живое. Люди, похоже, заранее предупрежденные, прятались в домах, закрывали ворота, прятали детей, загоняли домашний скот - избы стояли немые и глухие, будто нежилые. Ордынцы проезжали пустыми улицами, поднимая тучи пыли. Лишь иногда удавалось перехватить на выгоне стадо коров или овец, вознаградив себя за терпение в отношении местных. В спину чжалаирам целились ненавидящие взгляды, но взгляды - не стрелы, от них вреда не будет. Сумбат уже предчувствовал, как по возвращении домой доложит Ерден-хану: "Величественный, свархи настолько боятся самого вида чжалаирских воинов, что прячутся, как мыши, при одном топоте наших коней!" Однажды, проезжая опустевшей деревней, десятник Шона, самый опытный воин в сотне Сумбата, хищно усмехнулся, косясь на слепые бельма домов: - А как бы славно было, Сумбат-нойон, напомнить свархам о силе Орды! Взять и подпалить пару изб, а когда эти жирные тарбаганы разбегутся прочь, поохотиться на них, как степные волки. Я вижу, они возомнили себя в безопасности. Думают, что деревянные стены их защитят! - старик засмеялся, при этом его лицо, дочерна прокаленное ветром и солнцем, как и чисто выбритая голова, все пошло морщинами. Сумбат высокомерно взглянул на десятника. Хоть сам он почти вдвое моложе старого волка, но важное поручение повелитель дал ему, никому другому! - Если Величайшему будет угодно заново завоевать земли свархов, он пошлет сюда не одну сотню! Шона окинул своего начальника взглядом, исполненным тайного презрения. Он, как и многие старые воины, почитал лишь одного Величайшего, который умел ценить тех, кто ему верно служил. Но воинский порядок был сильнее личных разногласий, и вся сотня мирно миновала затаившуюся деревню, как и многие другие, встречавшиеся по пути. И все-таки Сумбат знал, как и все чжалаиры, что эта скрытность, молчание и покорность - кажущиеся. В глубоких свархских лесах могло таиться что угодно, и неспроста его сотня шла словно в походе - в полном вооружении, в боевой готовности, сохраняя бдительность ночью и днем. Потому что не раз уже бывало, что в здешних немереных лесах бесследно исчезали отбившиеся от своих воины, и даже целые небольшие отряды. Иные так и пропадали навсегда, других позднее находили мертвыми, изувеченными. И ладно было такое случалось только в свархских княжествах, где народ еще не обвык бояться чжалаиров. Так ведь под самой Ордой объявлялись дерзкие разбойники, всюду, где только степь заканчивалась и вставал стеной лес, где так удобно было прятаться! Стоило десятку посланных на охоту воинов заночевать в каком-нибудь овраге, или послу выехать в путь с небольшой охраной, или самонадеянному разведчику слишком углубиться в лес - и больше их никто не видел. По крайней мере, живыми. И лес надежно скрывал все следы, словно был в союзе со свархами. Понятно, что, кроме них, этих преступлений совершать некому. Однако поймать никого не удавалось. Сам Иналчи-нойон, начальник разведки, сбился с копыт, со своим отрядом прочесывая леса вдоль и поперек. Но при них неуловимые разбойники будто сквозь землю проваливались, ни одного сварха, живого или мертвого! А немного погодя начиналось вновь: тайные нападения, похищения, но опять - никакого следа. Если бы удалось взять живым хоть одного разбойника, чжалаиры через него нашли бы и других, языки пленным развязывать они умели. Но кого спрашивать, не увидев и лица врага? Пограничные со степью свархские поселения чжалаиры выжгли, как гнездо крыс, думая, что их враги обитают там. Однако набеги не прекратились, даже сделались более дерзкими: мертвецов с выколотыми глазами, с отрубленными руками и ногами подбрасывали к самым ордынским кочевьям. Среди прочего, Сумбату поручено было выяснить, причастны ли свархские князья к разбою своих подданных, или те действуют самовольно. В любом случае, с них будет крепко спрошено за все. А пока что Сумбат сам не терял бдительности, и своим воинам велел глядеть в оба. Ничего удивительного, что в таких чащобах может легко скрываться целая шайка. Вот, скажем, в том овраге... Внезапный град стрел прорвал заросли кустарника в овраге и обрушился на воинов первого десятка, ехавших по тропе следом за сотником. Сумбат почувствовал, как одна стрела царапнула ему плечо, от других он уклонился, нырнув под брюхо коню. Воинам его повезло меньше. Он видел, как упал Шона со стрелой в горле, захлебываясь кровью, как конь поволок прочь застрявшего ногами в стременах нукера Тумура... - Стреляйте! Хуррагх! - вернувшись в седло, сотник выкрикнул боевой клич и сам пустил первую стрелу, приметив, как шевельнулись кусты. Если стрелы нападавших сыпались градом, то чжалаиры ответили им сплошным ливнем, так что воздух потемнел от летящих черных стрел. Небольшой, но сильный и тугой чжалаирский лук был страшным оружием в руках опытного воина, никто другой не мог стрелять с такой быстротой и силой. Как и следовало ожидать, в овраге послышался шум, сдержанные стоны и лошадиное ржание. Но тут же из леса показались всадники, сразу со всех сторон. Сумбат мгновенно обратил внимание, что снаряжение и оружие на них было разнообразное, не как у княжеских воинов. Должно быть, все-таки простые мужики-смерды осмелились разбойничать. Однако же снаряжены были неплохо: почти на каждом был и шлем, и какая-никакая кольчуга; кому не досталось настоящей стальной, хотя бы кожаную обшили железными кольцами для лучшей защиты. И вот, теперь они осмелились показаться, натягивая луки на скаку. Их было немногим больше, чем у Сумбата; приблизительно, человек сто пятьдесят. При виде врага у чжалаирского сотника хищно раздулись ноздри, смуглое лицо его побагровело. Да кем себя мнят подлые свархи, чтобы подстерегать чжалаиров в засаде, словно дичь?! Всегда и везде они, идущие путем непобедимого Монх-Оргила, были охотниками, а все прочие народы - дичью, и никто не в силах изменить такой порядок! Сейчас он рассчитается с дерзкими разбойниками, отомстит за все их преступления! Бешено пришпорив буланого, Сумбат пустил его навстречу высокому чернобородому всаднику в настоящих доспехах... И тут же вылетел из седла, покатившись по земле. Как и другие воины первых двух десятков, последовавших за ним. А на земле бились и страшно ржали кони, не в силах вновь подняться на ноги. Еще не понимая, Сумбат огляделся по сторонам и увидел у своей головы тяжелую железную рогульку с растопыренными во все стороны колючками. И осознал, что ему повезло: его голова всего на расстояние ладони разминулась с этой штукой. Встав на ноги, ошеломленный нойон увидел, как по команде чернобородого разбойники вновь швырнули из мешка такие же рогульки под копыта чжалаирским коням. Теперь уцелевшие лошади столпились, дрожа и не смея сделать ни шагу, а те, что напоролись с разбега, бились в муках. И не только кони: нескольких воинов сбросило с седла прямо на предательские шипы, и теперь они корчились на земле, вопя от боли. Все произошло настолько быстро, что оглушенный и обескураженный Сумбат ничего не успел предпринять. Он видел, как чернобородый разбойник ухватил в охапку Нохой-нойона, начальника третьего десятка, сброшенного наземь, и скрылся в лесу. Остальные свархи повернули коней и исчезли так же быстро, как и появились, увозя своих убитых и раненых. Предводитель лесных разбойников скалился, как волк, радуясь своей удаче. Пока он жив, проклятые не смогут разъезжать по Сварожьим Землям, точно у себя в степи! Хоть один, да найдется мститель за свой народ. Вот вам, проклятые, ходите осторожно, да почаще оглядывайтесь, иначе не уберечь вам шкур! Он поглядел на своего пленника, связанного арканом, с заткнутым ртом, и усмехнулся еще злее. Приехав в одно из их тайных сборных мест, чернобородый витязь стащил своего пленника с лошади, словно ребенка. Тот попытался было сопротивляться; у чжалаиров плохой воин не смог бы стать даже начальником десятка, но ему не под силу было сопротивляться могучему сварху. Тот сорвал с пленника доспехи и одежду, и в таком виде привязал к дереву. Нохой задергался, пытаясь освободиться, однако взявший его в плен только крепче затянул узлы. - Что смотришь, гадина? Не нравится? Хочешь жить, правда? А жители Вратограда тоже хотели! И в других городах, что вы истребили, саранча степная! Там были женщины, дети... Ты был во Вратограде? Впрочем, это неважно! Придется тебе ответить за все ваше отродье! Полузадушенный пленник мог лишь вращать глазами, не в силах ни сопротивляться, ни позвать своих. Он не понимал, что ему говорят, однако тон черноволосого великана, исполненный ненависти и злобного торжества, сам по себе не предвещал добра. Вскоре к заветному дереву собрались и другие лесные мстители. Пересчитав их, предводитель остался доволен. Он потерял одиннадцать человек в обмен на почти три десятка проклятых. И самое главное - враги никого не схватили живым, тогда как он привез с собой живого проклятого. Конечно, если бы не их доспехи, лесные воины потеряли бы гораздо больше людей, а так, чжалаирским стрелам нелегко пробить их защиту. Указывая в сторону привязанного пленника, вождь разбойников торжественно проговорил, словно жрец при совершении важного обряда: - Я приношу эту жертву в дар Сварогу, Перуну, Даждьбогу, и в дар душам всех, кого истребили проклятые чжалаиры! Пошлите нам и впредь не меньший успех, Земле Сварожьей - скорейшее освобождение, а проклятому племени - лютую кару! Собравшись вокруг, разбойники хором подхватили последние пожелания. Под вопли и проклятия их вожак одним ловким движением ножа вырезал некий странный знак на груди пленника. Нохой с невольным трепетом содрогнулся, когда холодное стальное лезвие вспороло кожу на груди. Совсем рядом он увидел исполненные всесокрушающего гнева глаза черноволосого богатыря - они пронзили ордынца едва ли не острее ножа. И тут Нохой закричал. Не словами - его рот был по-прежнему плотно заткнут, - но одними лишь глазами, отчаянно возводя их к голубому небу Тенгри-хана, показавшемуся среди сплетения древесных ветвей. Одними глазами и напряжением всего гибкого тела мог Нохой выразить, как сильно ему не хочется умирать. В мгновение ока перед глазами промчалась залитая солнцем степь, стремительный бег коня, дым очага, добрые руки матери, протягивающие кувшин кобыльего молока, сладкие поцелуи черноокой красавицы, - все, что было и еще могло быть, и чего уже никогда у него не будет... Спустя некоторое время поредевшая сотня Сумбата, собрав железные шипы, бросилась в погоню за разбойниками. Изрядно покружив по лесу, выбрались на заветную поляну. Но там уже давно никого не было, все следы обрывались на ровном месте, словно свархи скрылись сквозь землю. Только к дереву был привязан обнаженный, синюшно-белый труп Нохоя с перерезанным горлом. Во всю грудь мертвеца был вырезан странный знак - изображение некоего зверя с длинной шерстью и вытянутым до земли носом, с грозно поднятыми огромными клыками.