Северная легенда

Получив от великого князя срочный приказ явиться в Брониславль, князь Святослав сразу насторожился. Гонец уж очень спешил передать ему письмо, да и тон послания был сух и сжат. Это писал не отец сыну, а великий князь своему подчиненному. Заподозрив неладное, Святослав попрощался с женой и детьми и сразу выехал в Брониславль. Он, конечно, знал, что над Сварожьими Землями теперь распоряжаются чжалаиры, и сразу подумал, что послание отца связано с ними. Сразу после возвращения Орды из похода на Закат, князь Вирагаст ездил с богатой данью к Ерден-хану и другим чжалаирским вождям, и добился, чтобы те признали его великим князем. Но Святослав также знал, что не все так просто. От великого князя потребовали отослать одного из своих сыновей в самые коренные чжалаирские земли, откуда пришла Орда Ерден-хана, и о которых жители Сварожьих Земель знали только, что это страшно далеко, на самом Восходном краю света. Князь Вирагаст выбрал из своих детей Мезамира, которому к этому времени шел пятнадцатый год. А вскоре после отъезда отрока-сына умерла княгиня Предслава. Жестокая тревога за Мезамира подкосила ее и способствовала скорому развитию смертельной болезни. Чувствуя приближение смерти, Предслава велела отнести себя в святилище, к жрецам-врачевателям, никого больше не оповещая о своем недуге. Там она и умерла, как жила, заботясь не о себе, а о том, чтобы не огорчить прежде времени мужа и детей. Святослав узнал о смерти матери, лишь когда ее уже предали погребальному огню, не дожидаясь, пока он приедет. Но он все равно примчался в Брониславль немедленно, как будто это могло что-то изменить. Долго пробыл один на могиле матери, усыпанной еще свежими цветами, как весенняя поляна. Потом началась гроза. Молнии полосовали черное небо, и ливень падал сплошной водяной стеной. Но Святослав не замечал потоков воды, льющихся по его лицу вместе со слезами. Даже в самом сильном и неуязвимом человеке остается, пока живы его родители, нечто от ребенка, которым он когда-то был. Пока у человека есть мать, если только она настоящая мать, он знает, что, как бы ни складывалась жизнь, есть всегда открытая для него дверь, есть кому понять и поддержать. В объятиях матери каждый может найти мир и покой, хоть на миг прикоснуться к временам глубокого детства, когда можно еще считать себя вполне защищенным от всех жизненных бурь. Даже став взрослыми, мы на подсознательном уровне продолжаем считать родителей всемогущими волшебниками, способными укрыть нас от любой беды. И когда они уходят, в душе остается зияющая болезненная рана, которая может разве что зарубцеваться со временем, но лекарства от нее нет... А теперь вот новое тревожное известие. Что еще может понадобиться проклятым от их семьи? Святослав уверен был, что мать прожила бы гораздо дольше, если бы всеобщая беда не пала тяжким камнем ей на сердце, если бы страх за мужа и детей не источил ее здоровье до срока. Значит, и в ее смерти чжалаиры виновны. В Брониславле старшего сына встретил великий князь Вирагаст, давно совершенно седой, как лунь. Святослав сразу приметил, как глядит на него отец: со стыдом, отводя глаза, словно был в чем-то виновен перед ним. Вечером, наедине с сыном, объяснил, ради чего вызвал его. - Ерден-хан требует, чтобы ты приехал к нему в Орду. Он сообщает - конечно, рукой наемного писца, - что наслышан о твоих подвигах и жаждет скорее лицезреть столь славного батыра... Придется ехать, Святослав. Я, сколько мог, оберегал тебя от грязи и унижения, но теперь другого выхода нет. Были мы в своей земле независимыми князьями, а нынче - данники чжалаирские, и обязаны повиноваться. Святослав сжал кулаки, стиснул зубы так, что они заскрипели. Увидел воочию, как падает с коня Торир Сильный от удара его копья, как бегут в лес наголову разгромленные рыцари... Почему он должен смириться, если до сих пор не был никем побежден?! - Я могу понять умом, отец, - хрипло проговорил он, мучительно пересиливая свою гордость. - Я видел, сколько бед принесло их нашествие, и не хочу, чтобы такое повторилось. Но смириться сейчас больно, трудно... - Больно и трудно, но нам придется, - проговорил князь Вирагаст Станиславич тихим, но твердым голосом. - Мне тоже нелегко было решиться преклонить перед ними колени. Но то, что мы с тобой не воевали против Орды, теперь и на пользу нам. Не побежденными пленниками можем глядеть на проклятых, а союзниками, вроде бы добровольно признавшими ханскую власть. Значит, есть надежда на иное отношение, хотя, конечно, полагаться на них не стоит в любом случае... Вот, Ерден-хан неспроста заинтересовался тобой. Мы с тобой должны постараться, коль уж довелось жить с арканом на шее, чтобы он не слишком душил. Я знаю, ты поймешь, что сейчас мы не в силах избавиться от него вовсе. Слишком ослабели Сварожьи Земли, а Орда, наоборот, возросла, как паук, напившийся крови своих жертв. Может, когда-нибудь все переменится. Ты читал об истории разных могучих царств древности, как они сперва крепли и возрастали, подминали под себя полмира. Но в конце концов, в них заводилась гниль, их поглощали раздоры, правители заботились лишь об удовольствиях, а народ не имел ни воли, ни силы защищать свою землю. Рано или поздно такова будет и судьба чжалаирской Орды: на одной лишь крови, да на кончике сабли прочного государства не построишь. Но одни Боги ведают, когда это будет. Не при моей жизни точно, да боюсь, и не при твоей... Нам важно сейчас сохранить то, что осталось. Без этого никакое будущее не наступит вовсе. Слова отца проникали в разум Святослава, как капли животворной воды проникают сквозь землю к спящему в ней ростку, чтобы напитать его жизненной силой и помочь в свой срок вырасти в прекрасное дерево. Словно в доказательство его правоты, перед глазами вставали развалины Вратограда... толпы пленников и пленниц в чжалаирском обозе... сожженная священная роща в Залесном... куда ни кинь взгляд, всюду кровь, плач, стоны и смерть... - Я поеду, отец, раз это необходимо, - согласился молодой князь, встав с лавки и садясь к ногам отца, прямо на роскошный фарсийский ковер, каким-то чудом уцелевший во время нашествия. Вирагаст прерывисто вздохнул и горячо обнял сына, потом ласково запустил пальцы в его волосы, как делал, пока Святослав был ребенком. - Я знал, что ты все правильно поймешь и сделаешь, сын! Уже давно я каждый день благодарю Богов, что послали нам тебя. Не только мы с покойницей Предславой, но и все Сварожьи Земли должны радоваться, что в тяжелые годы у них есть ты! - Отец, я не заслуживаю такой похвалы, - Святослав смущенно покраснел. - До сих пор мне приходилось сталкиваться лишь с открытым противником. С чжалаирами придется вести себя иначе, и я не знаю, хватит ли у меня мудрости и терпения. Хотя Мезамиру теперь, должно быть, куда тяжелее... - Да, и перед ним моя большая вина, - тяжело вздохнул отец. - Молод еще Мезамир для такой опасной поездки, да и здоровьем слаб. А кого было выбрать? Что Стемир, что Вирагаст слишком горячи и резки, от чжалаиров они бы без головы вернулись. А Мезамир им перечить не станет. Он умен и рассудителен, почти как ты; жаль, не дано ему заодно и твоей силы. Впрочем, я теперь молю Богов лишь о том, чтобы сохранили вас всех как можно дольше... Оба помолчали некоторое время, вспоминая тех, кого уже не было рядом. - Если ехать в Орду, значит, надо дань везти Ерден-хану, - наконец, проговорил Святослав. - А Влесославлю не объяснишь, ради чего это нужно. Они гордятся, что до них чжалаиры не дошли, - с чего же им платить дань? Я постараюсь их убедить; слава Богам; сейчас мое слово во Влесославле кое-что значит. Но оно может и потерять в цене, когда примусь собирать с них дань для чжалаиров. - Ничего не поделаешь, - отвечал сыну великий князь. - Если бы я всегда ждал любви от тех, кем правлю, мое княжество до сих пор ограничивалось бы собственной семьей. У тебя, возможно, было бы побольше, но на целый народ тоже не рассчитывай. Пусть сейчас не любят, лишь бы не мешали. Придет время - и они поймут, что так было надо. Или хоть потомки их поймут, на худой конец. - Умом я все это понимаю, отец, - согласился Святослав. - Но ведь я не только князь, но и человек, и мне стыдно... Когда влесославльские изменники на меня наговаривали - я знал, что они лгут, и вокруг меня все знали. И влесославцы скоро разобрались, что к чему. А тут получится, что я из трусости предался чжалаирам, согласился платить им дань, даже не попытавшись против них бороться. Предал Влесославль. Его народ. Самого себя. И это будет так близко к правде, что я и возразить не смогу... - И с этим нам придется смириться, - глухо проговорил князь Вирагаст. - Знаешь, что обо мне говорят тайком? - При мне никто не посмеет плохо говорить о моем отце! - гордо заявил Святослав. - Говорят, будто я нарочно предал брата Мирослава и не пришел ему на помощь, а сам тайком сговорился с проклятыми, продал им Сварожьи Земли, чтобы самому стать великим князем. Святослав на миг онемел, глядя на отца расширенными от изумления глазами. Ему не верилось, чтобы кто-то мог придумать такие чудовищные обвинения, и что отец говорит об этом таким будничным тоном, словно давно привык. Он вскочил на ноги, в несколько шагов пересек горницу, словно не находя себе места. - И найдется хоть один человек в Сварожьих Землях, который этому поверит?! - Почему же нет? - язвительно усмехнулся князь Вирагаст. - Всегда найдутся люди, готовые верить худшему. Особенно в отношении тех, кто стоит выше них, и кого они не знают и не понимают, что у тех на уме. Простым людям очевидно одно: Мирослав и его семья убиты чжалаирами, я и моя семья живы, и даже возвысились... - Возвысились! - из горла Святослава вырвался глухой смешок. - Хорошо возвышение - на костях и пепелище... Нет, отец, я их не понимаю! Ну, пусть они считают тебя способным предать старшего брата. Хотя по древнему обычаю ты и так был наследником: брат имеет больше прав, чем сыновья... И как мог бы успеть на помощь дяде? Они не знают наших расстояний или думают - ты умеешь летать? Кроме того, они считают тебя еще и последним глупцом, готовым разрушить государство, чтобы править на развалинах! Какова была надежда, что проклятые дадут власть именно тебе? Что они вообще оставят хоть кого-то в живых? Рискованно было бы тебе полагаться на их помощь, если бы и захотел!.. Неужели людям так трудно подумать? - Похоже, что трудно, - усмехнулся великий князь. - Сядь, Святослав, и успокойся. Не будем говорить о дураках больше, чем они заслуживают. Пусть себе болтают - мы будем делать свое. Надо понимать, что другого народа у нас нет и не будет, и желательно сохранить этот. Я упомянул просто, чтобы ты помнил всегда, что наши решения не будут понятны всем. Святослав послушно сел на лавку, напротив отца. - Прости. Я научусь терпеть и это. Думаю, что Влесославль меня многому научил. Пока расскажи мне больше о чжалаирах. Что тебе довелось у них повидать, прежде чем предстать перед Ерден-ханом? Лицо Вирагаста сразу застыло, сделалось холодным и неподвижным, серые глаза остро блеснули. - Меня, как добровольного данника, чжалаиры приняли с честью, по их разумению. Во веки веков бы никому такой чести не знать, при которой надо кланяться злейшему врагу... Довелось мне преклонить колени перед изображениями чжалаирских Богов и принести жертву духу их бывшего Повелителя, чье имя слишком священно, чтобы его произносить. Потом я прошел между священными огнями, которые, как говорят, сразу открывают чжалаирм мысли тех, кто таким образом очищается огнем. Я так и не узнал, что поведали обо мне священные костры, но только после того хан меня принял. Довелось мне пить и кумыс, поданный из его, Ерденовых, рук. Ничего, довольно вкусно... только мне все казалось, что кумыс пахнет кровью, да и все у них в Сарае пропиталось ею... Он склонил голову на руку и надолго умолк. Святославу хотелось узнать еще об обычаях Орды, но он видел, что отец заново переживает посрамление своей гордости, княжеской и человеческой, и решил отложить разговор до другого раза, не огорчать его еще больше. Налив в чашу квас из кувшина, подал ее отцу. Тот выпил, не чувствуя вкуса, и тяжело вздохнул. - Спасибо тебе, сынок! Позже поговорим еще. Сейчас пойдем, познакомишься с чжалаирским послом. Он зело недоволен нами с тобой... В приемном зале к великому князю и его сыну подошел посол Ерден-хана - Сумбат-нойон. Он принарядился, желая произвести впечатление на свархов: поверх длинного вишневого цвета халата накинул еще один, из легкого голубого шелка, носки гутулов желтой кожи загнуты наподобие бараньих рогов, на шее - золотая цепь такой толщины, что могла бы удержать молодого бычка. Черные жесткие волосы чжалаира были смазаны маслом, смуглые щеки лоснились. Один из множества сотников у себя в Орде, здесь он чувствовал себя всесильным хозяином, явившись говорить от имени блистательного Ерден-хана. Однако Сумбат был действительно крайне недоволен, и не скрывал этого от свархских князей. Едва обменявшись с ними положенными приветствиями, посол сунул под нос Святославу клочок бересты, на котором был начертан какой-то знак. - Вот, - прошипел он в лицо князю. - Такой знак оставляют ваши разбойники! Точно такой был вырезан на груди одного из моих убитых воинов. Я сам срисовал его. Известно ли тебе, коназ Святослав, что за животное здесь изображено? При виде рисунка Святослав едва не вскрикнул от крайнего изумления, однако он умел владеть собой, и ничем не выдал себя чжалаиру. Проговорил небрежно, как само собой разумеющееся: - К сожалению, досточтимый Сумбат-нойон, разбойники еще скрываются в лесах. Мы ловим их, но сам посуди: если уж твои великие воины не смогли истребить всех, можем ли мы надеяться на больший успех? Лес широк, укрыться в нем ничего не стоит... - князь с видимым сожалением развел руками. - А сей знак означает легендарное животное, обитающее на самой дальней Полунощи, где никогда не тает снег. Этот зверь свиреп и редок, и обладает силой сотни лошадей! Их редко удается убить, чаще находят уже замерзшие трупы. Из их больших загнутых клыков наши мастера вырезают прекрасные вещи, прочнее любого дерева и кости. Кстати, досточтимый Сумбат-нойон, - как бы невзначай припомнил Святослав. - У меня есть при себе лук с ложей из бивня такого зверя. Я с удовольствием покажу его тебе, и, если ты пожелаешь, отдам в дар... Глаза чжалаирского посла заблестели жадным предвкушением. Переглянувшись с сыном, великий князь мысленно поздравил его с удачным ходом. Можно надеяться, что хватит мудрости у Святослава и самого Ерден-хана задобрить в свою пользу... По возвращении во Влесославль князю Святославу удалось убедить горожан собрать дань для Ерден-хана. В это время влесославцы настолько почитали своего князя за одержанные военные победы, что прислушивались к любому его требованию, даже самому непривычному для Города, отродясь ни перед кем не гнущего шею. Целую седьмицу бушевало на площадях вече, но, в конце концов, приняли решение: отпустить князя Святослава к проклятым, раз он уверен, что так нужно, а, чтобы хан был к нему милостив и поскорее отпустил бы живым и здоровым, собрать богатые дары хану и его близким и всем, кого еще придется одарить в Орде. Чжлаирского посла Сумбат-нойона Святослав задарил так, что тот в скором времени и думать забыл о былом недоброжелательстве, и сам готов был приписать нападение в лесу злодейству обыкновенных разбойников, находящихся вне закона. Святослав привез посла с собой во Влесославль, под надежной охраной для него и его свиты. Таким образом, Сумбату удалось повидать скрытый город, давно уже будораживший и воображение завоевателей, и их алчность. Но Святослав сумел убедить посла с помощью богатых даров и обильных пиршеств, что Влесославль может гораздо больше дать чжалаирам, пока стоит целым и невредимым. Конечно, князь понимал, что Сумбат, здесь такой гордый и важный, в Орде - мелкая сошка, и не ему решать судьбу Сварожьих Земель. Но все-таки от Сумбата зависело, что именно он расскажет о Влесославле и его князе. И он каждый день угощал посла за своим столом, сажал рядом с собой, не удивляясь, когда тот, сидя на стуле, непременно подгибал под себя ноги. Ловко избегая хмельных чаш сам, Святослав даже нарочно подпаивал Сумбата и терпел, когда тот, опьянев, обнимал его за шею, обещал большие почести в Орде, потом затягивал длинные песни на гортанном чжалаирском языке. Ни словом, ни жестом Святослав ни разу не показал, чтобы ему было неприятно такое поведение. Он сделал все, чтобы завоевать доверие посла, и проводил его за рубеж Влесославльской Земли с богатыми подарками, заверив, что скоро они встретятся в Орде. Только самому князю было не по себе, хотя все, вроде бы, шло по его замыслу. Влесославль настолько доверял ему, что согласился платить дань. Люди готовы были отдать самое ценное, что у них есть, лучшие влесославльские витязи собирались отправиться с ним в Орду, чтобы защищать там, если потребуется. Только сам Святослав сейчас сомневался, достоин ли он их любви и поддержки, сомневался в себе самом и во всем на свете. Победитель викингов, победитель аллеманов - должен теперь, как последний трус, преклонить колени перед завоевателями. Подарить им Влесославль, даже не пытаясь защищаться, сдаться в плен на милость победителя. И никакие доводы рассудка не могли вполне заглушить голос бунтующей совести. Святослав словно бы раздвоился - первый, вспоминая разговор с отцом, доказывал, что это необходимое решение, второй беспощадно обличал себя, всем существом противясь даже вынужденному предательству. "Если я не покорюсь, чжалаиры получат повод к новому набегу. И опять землю накроет мрак кромешный. Тысячи людей погибнут, тысячи будут уведены в плен из-за меня. Может быть, даже Влесославль не избежит опасности: заклятие Светозара не обязательно будет вечным. И новые жертвы падут, проклиная меня..." "Если им доведется погибнуть, то в борьбе за свою свободу! Народ Сварожьих Земель - не овцы, неспособные за себя постоять. Ты видел их в бою и сам вел их к победам. Вспомни, как ожесточенно сопротивлялись аллеманам не только воины, но и население Влесославльской Земли! Ты что думаешь, они теперь трусливее стали, что ли? Если кто и сделался трусом, то лишь ты один! Боишься открыто бороться с чжалаирами?" "Да не боюсь, нет! Но сражаться имеет смысл, когда есть надежда победить. Викингов и аллеманов мы еще могли одолеть, и литтов, которых я разбил в прошлом году. А чжалаиров - нет. Не под силу нынче от них отбиться..." "И ты готов попрать память всех, кто погиб от рук проклятых! Твой дядя и двоюродные братья боролись с ними до последнего, не считая сил противника..." "И чего добились они своей храбростью? Погубили себя и свои дружины, и никому не смогли помочь. Неужели они теперь в Ирие хотят, чтобы весь наш народ скоро переселился к ним, завалили бы их кости горами новых?" "Ах, как благородно, скажите на милость - "весь наш народ"! Да есть ли такому, как ты, дело до народа, хоть до кого-то, кроме своей шкуры? Народ жил задолго до твоего рождения, и будет жить после тебя, и ты, один из многих князей своевольного Влесославля, не отождествляй себя с народом. Народ скоро тебя предателем назовет, и будет прав. Ты же свободных людей готовишься в данников обратить, то есть - в рабов! Никогда отродясь Сварожьи дети не бывали ничьими рабами, и вот ты постарался..." "Неправда! Я не раб, и людям не придется рабствовать. Это просто хитрость, как и на войне. Там тоже приходится выждать благоприятный час, чтобы нанести решающий удар. Так я выжидал на озере Йоми. Даже если здесь выжидание на всю жизнь затянется, я и на это готов. Я знаю, рано или поздно решающий удар будет нанесен. Платить дань - еще не значит сделаться рабами в душе своей. Придет время - и не только Влесославль поднимется на врага!" "Не значит? Ну хоть себе-то не ври! А что ж ты тогда мечешься, как уж на сковородке, если для тебя преклонить колени перед чжалаирами - не больше, чем военная хитрость? Боль и стыд жгут тебя, как раз потому что чувствуешь себя предателем. Если уж сейчас нет, по-твоему, у Сварожьих Земель сил сбросить чжалаиров со своей шеи, так откуда же они возьмутся, когда ханы нас станут то и дело обдирать, как липку? И кому придет в голову восстать через несколько поколений, когда люди свыкнутся с рабством, и ярмо прирастет у них к шее? Ты, никто иной, как ты, истребляешь наше будущее! Рабство не бывает притворным; либо ты можешь терпеть унижение, либо нет. И если можешь, это навсегда! Кто унизился однажды - уже не люди!" При этой мысли Святослав среди ночи широко распахнул глаза и долго сквозь темноту глядел в потолок, расписанный яркими птицами, стараясь не разбудить спящую жену. "Я не верю! Боги не позволят нам пасть окончательно! Будь вынужденная покорность участью хуже смерти, они не указали бы такой путь отцу и мне!" - мысленно воскликнул он. "Боги предложили тебе испытание, и ты его не прошел! Ты предал себя и сделал Сварожьих детей предателями - теперь ни один Бог не отзовется на ваши молитвы! Боги создали свободный народ, а чжалаирских данников не создавали. Молись теперь... любому нойону с плеткой, вот кто отныне твои Боги. Скажи своему народу, кого они обязаны почитать отныне. У рабов других Богов не бывает..." - Нет! Нет, это неправда! Боги не оставят нас!.. - не выдержав, простонал Святослав, прислушиваясь с ужасом: а вдруг и впрямь небо отныне глухо к его молитвам?!. Но и еле слышного его возгласа было довольно, чтобы Светлана тут же проснулась. Испуганно вздрогнула, затем коснулась его лба своей прохладной ладонью и поцеловала. - Слава Богам, здоров вроде бы, - облегченно вздохнула она, словно мать над ребенком. Святослав нашел в темноте руки жены, поцеловал их обе. - Прости меня, милая, - виновато проговорил он. - Просто не мог заснуть... Я не хотел пугать тебя. - Уже которую ночь не спишь, все думаешь о чем-то своем, я же чувствую, - проговорила Светлана. - Думаешь, как будешь с ханом беседовать? - Не совсем... Не только об этом, - отвечал князь, вдруг сообразивший, что ему делать. - Светлана, мне нужно несколько дней поразмыслить спокойно, наедине с собой и Богами. Вы здесь проследите, чтобы дань готовили, ничего не скрывая и не скупясь. - А куда ты собираешься? - испуганно спросила Светлана, зажигая свечу и тревожно глядя на мужа. Сползший ворот сорочки приоткрывал ее молочно-белое плечо, отблески свечи золотили пряди волос... - В священную рощу, - отвечал Святослав, поцеловав жену и одеваясь. - Я надеюсь, получить там ответ... Он приехал в священную рощу, едва забрезжил рассвет. Совершенно один, без всякого сопровождения. Отпустив коня, вошел под сень больших деревьев, как простой паломник. Хотел миновать жилища волхвов, но те сами вышли встречать князя. Верховный волхв Велемудр первым подошел к нему, опираясь на палку с набалдашником в виде медвежьей головы. - Что привело тебя к нам, княже? - спросил он, разглядывая бледное, усталое лицо Святослава. - Догадываюсь, что тревожные мысли тебя мучают. Могу ли помочь тебе чем? - Нет. Благодарю тебя, старче, но я должен обратиться к Богам напрямую, - отвечал князь. - Ну-ну... Спорить не стану; бывает, что и вправду человеку лучше говорить с Богами самому, без посредников, - согласился Велемудр. - Идем тогда, провожу тебя к самому древнему нашему дубу, через который некогда Отец Сварог говорил с людьми, еще до того, как они, объединившись, построили Влесославль. Если Богам угодно, место силы предков наших и тебе поможет. Сбавив шаг, чтобы старец мог за ним поспевать, Святослав последовал за провожатым вглубь священной рощи, оставив в стороне изваяния Богов и жилища жрецов. Здесь ему попадались на глаза другие гости - паломники, прибывшие во Влесославльское святилище издалека, и те, кто поселился здесь, искупая раскаянием какую-нибудь старую вину. Эти люди выглядывали из хижин, в которых жили, нося одежду из некрашеного полотна, и провожали князя взглядом, ничего не говоря. Присмотревшись, Святослав узнал одного из них, хоть тот и сильно изменился с их последней встречи. - Боярин Радовил? - шепотом спросил князь, указывая на молчаливого старика с длинной седой бородой. - Он самый. Вернулся от аллеманов вскоре после того, как единственный сын его погиб. Отписал святилищу все свое состояние, лишь бы ему позволили дожить здесь жизнь, примирившись с собой и с Богами. Я рассудил, что он для тебя не опасен... - Ты правильно сделал, - кивнул Святослав. - Радовила жизнь наказала гораздо хуже, чем мог бы любой закон. Метнулся к аллеманам, лишь бы возвысить свой род, а в результате единственный сын погиб от рук отцовых союзников! Пусть Боги позволят Радовилу примириться с собой, а мне ни совесть, ни память об Изяславе не дадут мстить ему. На мгновение князь представил, что мог бы сам отречься от власти, построить хижину в священной роще и жить здесь, один или с семьей, если Светлана пожелает уйти с ним. Жить там, где Боги, бывает, и сейчас еще говорят с людьми. Носить простое полотно, растить овощи в огороде и не принимать никаких решений, ни за себя, ни за других... Но, подумав так, князь тут же устыдился минутной слабости. Нет, рано ему наказывать себя! От поездки к Ерден-хану теперь уж никак не отвертишься, а по ее результатам будет видно, что делать после. В самой глубине священной рощи высился огромный дуб. Его крона, едва тронутая желтизной, гордо возносилась к самому небу, словно подпирала его. Дуб был так высок. что голова кружилась, если глядеть на него долго, и такой толщины, что лишь несколько человек, взявшись за руки, могли бы обхватить могучий ствол. Кора была грубая, серо-коричневая, вся растрескавшаяся от старости. Вблизи от дуба-исполина не росло других деревьев, они все начинались дальше, как бы почтительно отступив и позволив ему первенствовать в одиночестве. Оставшись один, князь Святослав коснулся ладонями коры дуба, нагретой солнцем за день и такой шершавой, что о ее можно было порезать руки. Ему почудилось, что дерево делится с ним теплом всех бесчисленных солнц, что согревали его с тех пор, как оно стоит на своем месте - может быть, тысячу лет, а может, и несколько тысяч. Словно дуб хотел передать ему то, что видел и слышал в своей долгой жизни. - Быть может, к тебе приходили мои предки, когда Влесославля еще не было, - вслух проговорил Святослав. - И позднее приходили за советом князья, когда их одолевали трудные думы. Хитроумный Всеволод Первый, его сыновья и внуки. Бронислав Великий и сын его Светломир, которого непокорные влесославцы любили больше всех других князей. А может, и мои близкие предки, хоть и не княжили здесь, но, бывая во Влесославле, наведывались сюда? Первый Мирослав и его сыновья - Стемир Сильный, и мой дед Станислав... Что бы каждый из них сделал на моем месте? Если бы чжалаиры пришли при их жизни, покорились бы они их власти? Или, может быть, нашли бы другой выход, которого я по неопытности и недостатку мудрости не вижу? Если бы ты мог поведать, священный дуб... Но дуб молчал, не умея говорить сам по себе. Лишь листья его огромной кроны зашелестели под ветром. Два дня и две ночи провел князь Святослав возле священного дуба. Все это время он ничего не ел и не пил, и не ложился спать, ожидая, чтобы пришел ответ - извне или в собственной душе. На третье утро он едва понимал, ради чего вообще пришел сюда. В ушах звенело, глаза закрывались сами собой. Но, умывшись в ручье, протекающем у корней дуба, Святослав почувствовал себя лучше. Пить воду, однако же, не стал, только умылся. Он чувствовал, что лишь предельное напряжение всех сил поможет получить ответ, и здесь не было места поблажкам, даже таким невинным, как ключевая вода. На третий день его разыскала на том же месте жена и его воины. Встревоженные исчезновением князя, вопреки его запрету, пришли в святилище. - Пойдем домой, муж мой, - шептала ему на ухо Светлана, ласково обняв за плечи. - Поешь и отдохни хоть немного. Ты же так уморишь себя! Она взяла у Немирки корзину, отдернула закрывающее ее полотенце. Святослав скользнул взглядом по ломтю пирога, копченой курице, румяным яблокам и кувшину с медом, а может - с квасом. Но он сейчас был по ту сторону обычной жизни, и это все не имело значения. - Не сейчас, Светлана. Спасибо вам, друзья, но оставьте меня одного. Я еще не получил ответов. В ужасе глянула княгиня в изможденное лицо мужа, но не осмелилась возразить. Однако не могла и уйти далеко. Вместе со своими спутниками отошла подальше. Скрылись в быстро сгущавшихся тенях, откуда им видно было фигуру князя в приметном белом плаще. Святослав чувствовал, что ответ должен придти именно теперь, на третью ночь. Он был сейчас всецело готов, сосредоточив все помыслы только на одной цели. - Что станет с нами и со Сварожьими Землями, если признаем теперь власть чжалаиров? Устоим мы или падем навсегда не телом, так душой, утратив себя? Не отрекутся ли от нас благие пращуры, обитающие в Ирие? Они появились бесшумно, словно вылепились из ночных теней вокруг - сперва едва видимые полупрозрачные фигуры, все более обретающий живой облик. Они с явным наслаждением вновь ступали по земле, вдыхали прохладный воздух. Святослав переводил взгляд с одного на другого, с замиранием сердца узнавая их всех. Вот оба его деда, которых он не застал - хитрый властитель Станислав и горячий, воинственный Бранимир. И другие предки, более давние - Стемир, Мирослав, Светломир, Бронислав Великий. Исполненные достоинства, гордые и сильные, какими подобает быть великим вождям, в княжеском убранстве и в боевом снаряжении, такие, каким каждый из них, верно, был в лучшие дни своей жизни. Не смея проговорить ни слова, Святослав глядел на своих прославленных предков, узнавая их по портретам и фрескам, да описаниям в летописях. А затем с замиранием сердца разглядел и тех, кого знал лично - своего дядю Мирослава Станиславича, его сыновей, погибших на стенах Брониславля, и еще одного двоюродного брата - Звенислава Мезамирича, также павшего от рук чжалаиров. Значит, они не осуждают его?! Но это были еще не все. За теми, кого он мог узнать, появились вовсе неизвестные фигуры - властные и сильные люди, опоясанные мечами, затем другие, одетые много проще, без дорогих одежд и драгоценностей, в простой домотканой одежде. Их можно было принять за простых смердов, но Святославу и в голову не приходила такая мысль. Потому что и самые простые из них, носившие вместо кольчуг шкуры волков и медведей, отличались тем же достоинством, разлитым в каждом движении, в осанке и посадке головы. Настоящему воину при встрече с равным себе не обязательно доставать меч, чтобы оценить его возможности, достаточно взглянуть, как тот, скажем, поднимется по лестнице. И Святослав не усомнился, что из этих людей каждому под силу было решать судьбу княжеств и империй. - Вы - тоже мои пращуры? - спросил он, не удивляясь. - Конечно, - он так и не понял, говорил ли это кто-то один или все разом; голос шел словно бы со всех сторон, может, отдавался мысленно в его голове. - Мы жили, когда еще Сварожьи Земли были разрознены друг от друга. И, хоть нашу власть и богатства не сравнить с теми, что накопил род позднее, но и мы тоже часть тебя, и пришли на твой зов. Ты просишь у нас помощь и совет? - Боюсь, вы не захотите мне помогать, - горько усмехнулся Святослав. - Мне предстоит пожертвовать честью рода, которую вы берегли. Предать все, что было дорого вам. - Тебе предстоит принять тяжелое решение, это верно, - откликнулся Голос (или Голоса). - Нам известно все. И то, что и сейчас ты печешься не столько о своей княжеской гордости, но о чести своего стойкого, свободолюбивого племени. И никто не может тебе обещать ни скорой победы, ни понимания твоих современников. - Спасибо, утешили, - усмехнулся князь пересохшими губами. - Разве ты ждал утешения, как заплаканный младенец? Нам казалось - ты хочешь правды, - сурово отвечали ему Голоса Ушедших. - Не одному тебе приходилось принимать трудные решения, и сомневаться в себе, и взывать к Богам с просьбой вразумить. Правда, тебе и впрямь выпало тяжелое испытание, и лучше бы век никому такого не знать. Но раз уж так случилось - Боги знали, кого послать на свет к этому часу. - Так Боги... - голос Святослава прервался от волнения. - Боги... не отрекаются от меня? А вы? Последний из предков вышел ему навстречу, все еще окутанный туманной дымкой, и князь с волнением угадал в нем легендарного Родослава, сына Сварта, того, кто привел их род из-за моря после некоего загадочного бедствия - рослого и могучего, с обликом одного из тех знаменитых героев, за судьбой которых Боги наблюдают с самого рождения. Несколько мгновений знаменитый пращур и его далекий потомок глядели в глаза друг другу, как равные. - Я при жизни не сумел бы свершить того, что сможешь ты. На мою долю выпало совсем иное. Да и многие из них не смогли бы, - проговорил Прародитель, обводя рукой собравшийся круг. - Но ты сумеешь. Тебе удастся уберечь не только свой народ от хищных посягательств, но и его душу. Действуй, как велят тебе разум и сердце. Тебе Боги дозволяют больше, чем обычным людям, даже чем обычным князьям. То, что другого погубило бы безвозвратно, ты сможешь преодолеть, не запятнав себя. Само унижение принесет тебе бессмертную славу, а народ твой не разделит твоей покорности. Много еще неприятностей причинят они тебе по милости своих свободолюбивых сердец. - Лучше так, чем править стадом послушных баранов, - ответил Святослав голосом, исполненным глубочайшей признательности. - Благодарю вас! Не оставляйте меня, когда я буду среди чжалаиров... - Мы никогда тебя не оставим, - снова отвечал хор Голосов. - Мы всегда в тебе и в каждом нашем потомке. Мы поддерживаем и придаем сил, когда человеку трудно выстоять одному. Когда ты сам присоединишься к нам, поймешь, как это бывает... Они стали таять, вновь превращаясь в ночные тени, из которых вышли. Вот уже Святослав их больше не видел, но продолжал чувствовать, что они здесь были. А жена и воины его не видели ничего. Для них князь все время был один, и, когда он, выйдя к ним навстречу из тени большого дуба, пошатнулся, Ингольф с Лучебором поддержали его, а Светлана дала выпить травяной отвар. Как они привезли его домой, Святослав плохо помнил, едва живой от усталости. Вернувшись домой, успел лишь выпить миску супа, а потом заснул на целые сутки. Впервые после многих дней он спал спокойно, с чистой совестью.