Северная легенда

Повелитель чжалаиров, галанов, мергетов, барутов, чагаров и множества других племен Восходного Улуса, могущественный Ерден-хан кочевал в степи, прежде принадлежавшей команам, поблизости от земель свархов. Уже три года, как он решил обосноваться здесь, повернув назад, оставив Закатные страны, дрогнувшие было под копытами чжалаирских лошадей. Каждому было ведомо, что джихангир дает войску вдоволь отдохнуть, прежде чем вновь двинуться в последний поход, к берегам Закатного моря. Не так уж и долго оставалось, по слухам, идти до этого моря, по сравнению с огромными расстояниями, оставшимися позади. Но никому во всей Орде не было известно, когда, наконец, начнется последний поход на Закат. Многие ханы и мурзы дорого дали бы, лишь бы выведать замыслы Ердена, но это было бесполезно. Дело в том, что джихангир сам не был уверен, когда будет готов продолжить поход, и будет ли вообще. Чтобы двигаться вперед, нужно твердо верить в свой путь и в свое предназначение, как верил в него Священный Повелитель, что правит нынче на вечной вершине. Нужно верить в верность и храбрость своих воинов, в поддержку военачальников. Верить, наконец, в покорность тех стран и народов, что остались за спиной, уже покоренными, отдав лучших сыновей на службу в победоносное войско. Вот это последнее больше всего смущало Ердена и заставляло слишком часто оглядываться назад. Чаще, чем допустимо для победоносного полководца. Потому-то он по возвращении в степь разрушил бывшую столицу свархов, и впредь старался не терять из виду их земли. Дикие, покрытые густыми лесами земли свархов одновременно и настораживали Ерден-хана, и чем-то неуловимо притягивали, даже завораживали. Трудно было забыть их завоевание, сказочно обогатившее Орду бессмертной славой и великой добычей, но завершившееся отступлением, которое уж никак не назовешь победоносным. Даже самые могущественные шаманы не смогли открыть путь на Влесославль. Сам великий Хойду, некогда уступивший только Священному Повелителю, погиб от колдовства шамана свархов. А добрая половина этой загадочной земли, - и, как говорили, богатейшая половина, - осталась недосягаемой для чжалаиров. Ерден-хану было известно, что и ослабленные войной свархи сумели с той поры отбить несколько набегов своих враждебных соседей с Заката. Стало быть, его разорительный поход вовсе не предопределил раз и навсегда судьбу этого народа. За ними нужен был глаз да глаз, пока не проросли драконьи зубы ненависти и злобы. Смели же какие-то неизвестные подстерегать чжалаирских воинов под самой Ордой и убивать их, а сами избегали возмездия! Ерден-хан видел много свархов - и в сражении, и пленников, а в последнее время - и послов. приносящих ему дань, признавших его власть над ними и их страной. Но он совсем не был уверен, что хорошо узнал этот народ. Свархи не похожи были на другие племена, покоренных чжалаирами к этой поре. Те могли яростно противиться завоеванию, иногда даже на протяжении многих лет, но, уж будучи сломленными, не поднимали голову больше никогда. Потомки народов, покоренных его великим дедом, теперь мало чем отличались от коренных ордынцев, воевали за него, говорили по-чжалаирски, и даже не помышляли об иной судьбе. Так бывает с деревом, в молодости согнутым под тяжестью снега: оно может уцелеть, но уже никогда не выпрямится. А свархи скорее уж напоминали Ерден-хану воду: порой вскипающую все сметающей на своем пути волной, чаще же мирно текущую в своих берегах. Если путь бегущей воде преградит большой камень, которого не захлестнуть, она обойдет его кругом и продолжит путь. И никакая, самая жестокая зима не в состоянии надолго сковать воду: даже подо льдом она продолжает течь, а, когда приходит весна, лед тает, словно его и не было. Так и свархи. Ерден-хан мог это наблюдать по пленникам. Самые отчаянные и неукротимые отсеялись быстро: их почти сразу убивали за непокорность. Оставшиеся как будто смирялись и терпеливо служили новым господам, молчаливые и покорные. Но что смиряло их - страх перед наказанием или внутренний расчет? Пленные свархи в большинстве своем быстро учились понимать язык завоевателей, что говорило о сохраняющемся живом уме, выполняли требования чжалаиров, но глаза у них были такие, словно они не верят, что плен и рабство вправду случились с ними. Можно было подумать - они видят сон и живут во сне, а наяву лишь движутся бессознательно, как лунатики. Но где же тут внутренняя покорность, такая, чтобы вошла в плоть и кровь, передалась будущим поколениям? Большинству чжалаиров не было дела, о чем думают рабы, лишь бы выполняли приказы. Но Ерден-хан был внимателен во всем, считая это одним из неотъемлемых качеств для правителя: так учили его дед и мудрый Оюун-батур. Джихангиру нравилось принуждать к покорности свархских князей. Помимо того, что это было полезно, он с интересом наблюдал, чего стоит вчерашним независимым властелинам признать себя вассалом Орды. Но ему нравилось не то унижение, которому подвергал их он, но то, что вынуждены были они терпеть, мучительно переламывая свою гордость, чтобы вообще явиться к нему в Сарай, склонив свои гордые головы. Как бы хорошо ни владели собой эти люди, он видел скрытую ненависть за их вынужденной покорностью. Конечно, все они ненавидели его - и Вирагаст, поставленный великим князем, и гордый Данслав Яргородский, и пока еще избегавший приезда в Орду Мстислав Червлянский - ничего, придет и его время. Ненавидели за то, что становились отныне князьями его, ханской, волей, принимали из его рук ярлыки на свои собственные владения, и так принадлежавшие им по праву рождения, - а могли и не получить, такое тоже бывало. Но изменило ли это что-то в них самих и в их отношениях со своим народом? Ерден-хан чувствовал: пока еще покорность свархов похожа на тонкий слой позолоты поверх грубой меди: стоит ее поскрести - и медяшка явится в своем первоначальном виде. Быть может, для окончательной победы над свархами должно пройти больше лет, или даже поколений? Пока что, во всяком случае, джихангир не думал требовать, чтобы свархи служили в его войске. Наран-хан ссорился с ним из-за этого, кричал, что честь чжалаиров обязывает согнуть любого противника раз и навсегда. Но Наран - глупец: перегнешь палку - сломается и тебе же отскочит в лоб... А теперь вот эта женщина, окончательно доказавшая покорителю полумира, что он совсем не знает свархов. Он выбрал ее в толпе пленников, захваченных во взятом Дедославле. Совсем молодую, с огромными голубыми глазами, кожей как лепестки лилии и настолько ослепительно-золотыми волосами, что в них чудился отблеск солнца. Выбрал себе, спас от домогательств воинов, от рабства и тяжелой работы, сделал ханшей, наравне с чжалаирскими женами. Она же будто нехотя терпела его внимание, его прикосновения и подарки. Ну, сперва понятно - честь берегла, а потом-то чем дорожить? Нет, она никогда не сопротивлялась, послушно выполняла все, что бы он ни потребовал. Но так и осталась холодной и молчаливой, хотя выучила чжалаирский язык. Даже когда они оставались наедине, сварха беспрекословно повиновалась, но ни разу не затрепетала в его объятиях, не поцеловала, ни сделала первой ни единого движения. Ердену иногда казалось, что перед ним не человек, а ожившая кукла. А между тем, он чувствовал, что свархские женщины должны быть горячи и нежны с теми, кого любят. В этом все дело - он мог получить только ее тело, но не душу! Душа золотоволосой свархи была скрыта от Ерден-хана, и он не знал, как пробудить ее. Сознавая это, он порой приходил в ярость и обращался с ней грубо, как с простой военной добычей. Но, даже когда он делал ей больно, женщина не кричала и не сопротивлялась, только из ее глаз, голубых, как кусочки неба, тихо падали слезы. Потом Ерден-хан чувствовал себя виноватым, старался лаской и богатыми дарами завоевать если не любовь ее, то признательность. Ему нравилось, лежа с ней на белой кошме, перебирать роскошные золотые волосы женщины, пахнущие чабрецом и мятой, всегда до блеска вымытые в бане, которую он велел построить нарочно для нее. Лаская ее дивные волосы, он называл ее Алтанцэцэг - "Золотой цветок". Она в ответ грустно улыбалась и качала головой, но не возражала против имени. Пожалуй, он любил эту женщину, как никого из своих старших жен и других временных наложниц. По крайней мере, приложив сразу столько сил, чтобы открыть ее душу, он волей-неволей думал о ней гораздо больше, чем заслуживала одна из многих рабынь. Если бы только золотоволосая красавица, наконец, сбросила с себя ледяную корку, он охотно разделил бы с ней трон, отодвинув в сторону Сэргэлен и других жен, у кого были от него сыновья. Образ золотоволосой Алтанцэцэг незаметно смешивался в его воображении с образом самой Свархской земли, и Ерден-хану казалось: постигнув душу одной, он узнает вполне и другую. По истечении трех лет такой полужизни Алтанцэцэг забеременела. Ердена несказанно обрадовала эта новость, сказанная женой тем же безразличным тоном. Он поверил, что уж теперь-то она непременно оживет, если уж не ради него, так хотя бы ради ребенка. В мечтах уже видел будущего сына - рослого, могучего батыра, на голову выше него, с голубыми свархскими глазами. Сын Алтанцэцэг - вот кто покорит ему земли свархов! В нем сольются лучшие черты обоих народов, чтобы в свой срок он стал во главе обоих. Хан жарко шептал о великом будущем их сына на ухо своей свархской жене. Но она все так же грустно улыбалась в ответ. Пока не было надежды, чтобы будущее материнство оживило ее. Напротив - Алтанцэцэг худела и бледнела все заметнее. Всерьез тревожась, Ерден-хан велел лучшим лекарям наблюдать за ней, слугам - пробовать ее пищу, страже - охранять ханшу днем и ночью, чтобы никто из его многочисленных противников не причинил ей вреда. И все равно не устерегли, хотя беда пришла, откуда не ждали. Поутру, когда уже пора была вставать, хану сообщили, что приехал спешный гонец. Оставив жену отдыхать в постели, Ерден поспешно вышел, забыв свою саблю у изголовья. Всего-то на несколько шагов отошел он от полога юрты... но тут же послышался вопль охранников, а затем - стоны и плач служанок. Бросившись обратно, Ерден застал страшную картину. Алтанцэцэг медленно откинулась на шелковые подушки, хрипя и булькая разрезанным горлом. Из рук ее медленно выпала сабля. Кровь хлестала на одеяние ханши, пятнала золотые волосы, впитывалась в белый войлок кошмы. Слишком быстро стало понятно: ничего нельзя сделать, такие раны не лечатся! Ерден-хан упал на колени, с подавленным рыданием схватил холодеющие руки женщины. - Зачем так, Алтанцэцэг?! Ты могла быть у меня старшей женой... Наш сын стал бы великим ханом и князем обоих народов - моего и твоего... Разве тебе не хотелось, чтобы он правил твоей родной землей? Умирающая метнулась, заливая все вокруг новыми потоками крови. Ее глаза расширились, и впервые в них мелькнуло живое чувство: пронзительно-яркие, они были теперь исполнены ненависти. Она прохрипела, так что хан едва разобрал: - Никогда тебе не видать... сына от меня... Никогда он не придет... с огнем и мечом на Сварожьи Земли!.. И тут у джихангира, завоевателя половины мира, позорно потекли слезы из глаз. Он не издал ни всхлипа, и никто не видел его слез, кроме умирающей, а остальные увидели лишь, как содрогаются крепкие плечи под шелковым синим халатом. - Ты ненавидела меня, Алтанцэцэг, а я тебя любил... Раненая женщина с душераздирающим хрипом попыталась втянуть немного воздуха, затем чуть приподняла голову и проговорила почти внятно: - Я... тебе не Алтанцэцэг. Я... Ярослава... Потом ее голова бессильно склонилась набок, и больше она не двигалась. Коснувшись ее живота, хан почувствовал затухающее движение - ребенок всего на мгновение пережил мать. Бледный и страшный, поднялся хан на ноги с окровавленной саблей в руках. Служанки ханши с воплями спаслись бегством еще раньше. Иное дело - его нукеры, стоявшие на страже. Они - чжалаиры, у них дисциплина была в крови, и они, провинившись, не пытались бежать и не просили пощады. Зная, что заслуживают казни, оба воина побледнели, как смерть, но стояли неподвижно, когда хан собственноручным взмахом сабли зарубил их. Ярославу сожгли на погребальном костре в тот же день. Ерден-хан стоял у костра, настолько мрачный, что никто из соратников не посмел заговорить с ним. Жены попытались приласкаться, надеясь вернуть его расположение, но он с бранью отослал всех прочь. Когда юрту перенесли в сторону от места, где совершилась смерть, Ерден-хан скрылся там в одиночестве, никого не желая видеть. Спустя несколько дней ему сообщили о приезде влесославльского князя Святослава. В другое время джихангир живо заинтересовался бы этой вестью. Ему давно хотелось увидеть этого князя, слухи о котором уже далеко распространились за пределы его владений. Говорили, что Святослав еще совсем юным выиграл два больших сражения, спас Влесославль от викингов и от аллеманов. Очевидцы рассказывали, что молодой князь не только силен и храбр, как лев, но и необыкновенно мудр, словно у него за плечами опыт многолетней жизни, и что увидевший его в восхищении не может отвести глаз. Чжалаирские разведчики и доброхоты доносили, что свархи считают Святослава своей главной надеждой. Не удивительно поэтому, что Ерден-хан желал с ним встретиться, а тогда уж решить, что делать дальше. Но сейчас джихангру было не до влесославльского князя, и ни до кого вообще. Когда ему сообщили, Ерден-хан устало махнул рукой: - Пусть подождет. Через день я его приму, или через восемь дней, или спустя луну - какая разница? Наших данников полезно приучить ждать, когда у их повелителя найдется для них время. Чжалаирская столица, Сарай-Ерден, открылась перед князем Святославом и его спутниками, будто пестротканая женская понева, расстеленная в бурой осенней степи. В ложбине между двух пологих холмов располагались круглые юрты из причудливо разукрашенного войлока; в черную, белую, коричневую клетку, а иногда и с добавлением более ярких цветов - синего, красного, зеленого. Зоркие глаза Святослава рассмотрели на каждой юрте свой орнамент, не повторявшийся на других. Над юртами шел дым. Вокруг каждой из них вбиты были колья, и к ним привязаны лошади, по три возле каждой, а иногда и больше. Погода была хорошей, и возле многих юрт сидели на корточках мужчины и женщины, выполняли какие-то домашние работы. Прямо на открытом воздухе горели костры, в огромных котлах варили мясо. В пыли играли смуглые ребятишки в войлочных халатах. Увидев приближавшихся всадников, они бросились навстречу, что-то вопя по-своему. Один мальчишка постарше вскочил на привязанного к колу коня и помчался вглубь жилого куреня, а за ним с веселым лаем побежал большой рыжий пес. "И это - тоже Орда, - подумал Святослав. - Мы видели чжалаиров лишь как жестоких убийц, не задумываясь, каковы они у себя дома. А между тем, им тоже не чуждо ничто человеческое. Они не меньше нас способны любить свои семьи, трудиться, и их радует примерно то же, что и нас. И это тоже следует помнить впредь". Чжалаирские юрты располагались в строгом порядке, на равном расстоянии друг от друга, так что теперь князю почудилось сходство с огромной шахматной доской. только куда более пестрой. Юрты как бы выстраивались кругом - самый большой состоял, судя по видимой бедности, из жилищ простых воинов, внутри куреня высились более богато украшенные жилища. И, наконец, в самой середине возвышалась большая юрта, окрашенная в синий цвет. Возле нее на высоком шесте развевался длинный и узкий синий лоскут с подвешенным к нему конским хвостом. "Ну да, синий, вроде бы, священный цвет у чжалаиров", - вспомнил Святослав. Обернувшись к встретившему их посольство чжалаирскому отряду, князь знаком подозвал толмача - комана по имени Китан, оставшегося служить Орде, как и многие его соплеменники. - Что это означает? Знамя великого джихангира? - Нет, это сульдэ, - отозвался Китан на языке Сварожьих Земель. - Сульдэ у чжалаиров - это олицетворение божественной силы. В этом знамени живет их военное счастье, дух их побед, воля Богов и духов-покровителей. Иногда сульдэ может проявиться и во плоти, когда происходит что-то важное, но чаще пребывает здесь. - Сдается, я однажды встречал воплотившееся сульдэ, - проговорил Святослав изменившимся голосом, вспомнив исполинского дымного коня, легко сокрушавшего вековой лес. С тех пор он не видел ничего ужаснее, и вряд ли когда-нибудь увидит. Куда там атаке рыцарской бронированной конницы до всеуничтожающего олицетворения войны... - А я слышала, будто Сульдэ - это чжалаирский Бог войны, - заметила Дарина, за время пути научившаяся ездить верхом достаточно хорошо, чтобы въехать в Сарай на смирной гнедой кобылице, а не с обозом на возу. - Запишешь теперь в летопись более точные сведения, - ответил ей Святослав, улыбнувшись. Дарине от его улыбки сразу показалось - солнышко на небе выглянуло. Ей сделалось жарко, и сердце забилось быстро-быстро. Она поразилась, как он может улыбаться в такой час. "Ведь в неизвестность едет, можно сказать, в зубы самому про... тьфу, чжалаирскому хану, поступившись своей гордостью, и не знает, вернется ли обратно, как и все мы! Что говорить: с первого взгляда видно, что Боги избрали его для особого предназначения в этой жизни..." Тысяча чжалаирских воинов, встретивших посольство на подступах к Орде, ехали теперь по обе стороны, настороженно прислушиваясь к звукам чужого языка. В темных кожаных латах, на низкорослых большеголовых конях, они казались Дарине похожими, как братья. Теперь они сидели в седле непринужденно, с повадкой природных всадников, способных даже спать, не слезая с коня. Темные безбородые лица казались совершенно непроницаемыми, лишь иногда то один, то другой бросал на приезжих острый пронзительный взгляд из-под как бы всегда полуопущенных век. Сперва при встрече чжалаиры тщательно обыскали весь обоз, осмотрели все вещи, приготовленные в дань. Осмотр длился долго, и княжеские дружинники едва сдерживались, чтобы стерпеть все как должное. Лишь сам князь, зная от отца, что так и будет, ничему не удивлялся. Наконец, чжалаиры, вроде бы удовлетворившись осмотром, позволили ехать дальше. Напоследок мышастый конек, на котором сидел начальник тысячи, вдруг совершенно по-собачьи ухватил зубами ближайшую связку мехов и, мотнув головой, перебросил хозяину. - Бакшиш, - кивнул нойон, прищурив глаза и пристально следя за выражением лица князя Святослава. Тот улыбнулся, словно увидел не более чем забавную проделку, и, подозвав Китана, попросил перевести: - Передай достойному нойону, что он отлично выучил свою лошадь. Показал нам, до чего умны бывают четвероногие, да и повеселил после долгой дороги. За такое не жалко заплатить. И вот, теперь их сопроводили на место. Вот он, Сарай - кочевая столица Орды. Вокруг него подъедали последнюю осеннюю траву огромных стада лошадей, коров, баранов. Когда съедят всю траву, откочуют на новые пастбища, и эти цветные юрты свернут, чтобы поставить на новом месте, как заведено у чжалаиров. Но почему никто, кроме любопытных детей, не встречает прибывших? Если лично Ерден-хан требовал от князя Святослава приехать, почему теперь словно бы никому и дела нет до них? Немногие встречные поглядывали в сторону "свархов", но, обменявшись приветствием со своими, следовали прочь по своим делам. Наконец, подъехал всадник, одетый гораздо богаче прочих, должно быть, приближенный к хану. Указал плетью в сторону стоящей на отшибе ничем не украшенной юрты, которую только что установили чжалаирские женщины. - Свархи будут жить там, пока Величайший не вспомнит о них, - так перевел Китан слова посланника. И потянулись долгие, унылые, полные неизвестности дни. Ни Ерден-хан, и никто из чжалаиров, вроде бы, не проявлял к гостям никакого внимания, но и уехать им не дозволяли. Приходилось ждать. Единственной связью с окружающим миром были приходы Китана, которому поручено было наблюдать за гостями. Несмотря на то, что бывший коман теперь, по-видимому, сделался в Орде вполне своим, но и против жителей Сварожьих Земель ничего не имел, а к князю Святославу питал подлинную симпатию. К тому же, подтвержденную со стороны последнего: однажды он тихо передал толмачу камень с алатырем. Взглянув на подарок, Китан изумленно вскинул брови. - За такую щедрость, князь, я готов сообщить тебе много сведений, но только тех, что не повредят Орде, моей новой родине. - Если ты это сделаешь, награда будет более значимой, - пообещал Святослав, сидевший напротив по-чжалаирски на кошме, подогнув ноги. - Пока я всего лишь хочу, чтобы ты поучил чжалаирскому языку меня и моих людей, кто пожелает. Если чжалаиры узнают, скажи, что мы, как следует хорошим данникам, стремимся научиться поскорее понимать язык повелителей. Таким образом, князь каждый день и не без успеха изучал чжалаирский язык. Правда, среди его спутников согласились лишь немногие, среди них и Дарина; большинство же не имели никакого желания изучать язык "тех, кого нельзя называть проклятыми". Их отношение к чжалаирам отнюдь не улучшилось за время вынужденного ожидания. В Орде князь Святослав со спутниками прожили больше пяти недель. За это время, узнав через Китана, с кем из чжалаирской знати можно договориться, встретился с некоторыми из близких к Ердену людей, чтобы добиться скорейшего приема. Щедро одаривал всех, кто мог помочь. Послал драгоценное оружие ханским братьям и двоюродным братьям. Подарил двух ловчих ястребов Тенгиз-оглану, тому, что некогда разорил Приморье, узнав, что тот любит охоту. Через третьи руки передал драгоценную диадему с яхонтами Сэргэлен-хатун, старшей жене джихангира, чтобы замолвила слово перед мужем. Подарки текли рекой, а для них ничего не менялось, и можно было подумать - чжалаиры продержат посольство здесь, пока не будет исчерпана дань, с таким трудом собранная Влесославлем. Вечерами, собравшись в тесной юрте, воины шепотом проклинали чжалаиров, остерегаясь все же - вдруг подслушает кто-нибудь, понимающий язык "свархов"? Только сам князь ни разу не выругал их, и вообще, казалось, не очень-то и удивлялся, что все складывается именно так. За пять недель он со свитой привык жить по-чжалаирски, насколько этому можно было научиться. Закаленным воинам не так уж и трудно было даже с наступлением зимы освоиться в таком, казалось бы, ненадежном жилище. На самом деле стенки юрты, скатанные из плотного войлока, надежно защищали от пронизывающего степного ветра, а возле костра, горящего всю ночь, и на постелях из кошмы было не холодно. Конечно, иногда забавно выглядели влесославцы, осваивающиеся в новых условиях. Например, в юрте приходилось сидеть, поджав ноги. А куда их еще девать там, где нет ни стульев, ни лавок? Дарине такая поза даже понравилась, а вот многим мужчинам было непривычно. Самим же чжалаирам ничего не стоило так просидеть хоть целый день, ничуть не устав. Зато именно в обязанности Дарины, как единственной женщины, входило следить за костром, так что она ложилась спать по другую сторону от полога, чтобы даже среди ночи не проспать, если погаснет огонь. Еще труднее было с отсутствием бани. Когда влесославцы ставили бочку и грели воду, чтобы смывать с себя грязь и стирать одежду, чжалаиры открыто смеялись над ними. Китан пояснил, что чжалаиры верят: кто много моется, смывает с себя удачу. Но тут уж влесославцы предпочитали соблюдать свой обычай, как бы трудно ни было. Но кое в чем у чжалаиров можно было поучиться. Их быт был отлично приспособлен для кочевого народа, обитателей степей и пустынь. Нужно было лишь преодолеть естественную неприязнь к чужому, да еще вражескому, обычаю, чтобы отдать им должное. Взять те же войлочные юрты, как оказалось, прекрасно защищавшие от ветра. А когда настала зима, оказалось, что округлая форма не дает снегу их заносить. Снег скатывался вниз, не продавливая крышу. Ко всему прочему, любопытная Дарина обнаружила, что чжалаирские женщины, занимающиеся обустройством юрты, способны просто изумительно чувствовать погоду. Как-то вечером она выглянула наружу и увидела, что женщины плотно завешивают войлоком вход в каждую юрту, натягивая занавес так, что он заходил за стенки юрты, словно полы халата друг за друга. К этому времени уже кое-как выучившись изъясняться по-чжалаирски, Дарина спросила, зачем это делается. - Ночью снег пойдет, - объяснила спрошенная чжалаирка. Взглянув на небо, где не было ни облачка, Дарина не поверила. Ночью пошел снег; резкий порыв ветра бросил его внутрь юрты, сорвал полог, задул костер. С большим трудом удалось снова обогреть выстуженное жилище и собрать разбросанные вещи. После этого случая Дарина записала в своей летописи: "Здесь, у себя, степные кочевники не только сильнее, но и гораздо мудрее непривычных к их образу жизни горожан. Не умея читать и писать, они знают то, что для них не в пример важнее, и обладают способностями, ненужными живущим в избах. Кто стал бы презирать чжалаиров как отсталый народ, способный только воевать, сам проявил бы невежество куда худшее, ибо невежество образованного человека гораздо более прискорбно, чем у необразованного". Эти слова, как и многие другие в своей заметно удлиннившейся летописи, она написала, расстелив на коленях свиток бересты, придвинувшись к костру и слушая, как снаружи завывает вьюга, а вокруг рассказывают всякие истории воины, чтобы как-то скоротать очередной вечер. Наконец, однажды утром влесославцев оповестили, что могучий и непобедимый завоеватель мира, грозный Ерден-хан желает видеть влесославльского князя. Гонец, произнеся это, многозначительно шевельнул пальцами, и Святослав, не споря, одарил его серебряной гривной. Китан еще вчера предупредил его, и он успел приготовиться к встрече, но показывать свою осведомленность не следовало. Вход в синюю юрту был открыт, и там сидели люди, но Святослав пока лишь окинул их беглым взглядом. Сейчас его внимание приковано было к чжалаирским святыням: синему знамени с конским хвостом, к изваяниям из темного некрашеного дерева, изображавшим бородатого мужчину и женщину с большой грудью; и, наконец, к большим кострам, горящим по обе стороны немного впереди. Вокруг уже собралась большая толпа, он чувствовал спиной их любопытные взоры. Пожалуй, вся Орда явилась поглядеть, как склонил колени перед джихангиром влесославльский князь... Позади следовали его воины, они несли на подносах ценные дары. Но Святослав не оборачивался и к ним. Сейчас он всем существом сосредоточивался на тех обрядах, что следовало совершить. Прямо перед ним воины зарезали коня. Это была самая высшая жертва у чжалаиров. Стройный золотисто-рыжий жеребец, смертельно раненый, взмыл свечой, прежде чем упасть раной вверх. Такое падение жертвенного животного считалось благоприятным знамением. Взяв поданный ему деревянный ковш, Святослав собрал в него еще теплую кровь. Плеснул часть в сторону одного изваяния, затем другого. Боги есть Боги, как их ни называй, и они сильны здесь, так что следует заручиться их поддержкой, в чужой стране она особенно необходима. - Приветствую вас, высокочтимые! Лишь сильные Боги могут сделать свой народ побеждающим. Остаток крови он выплеснул перед знаменем-сульдэ, бывшим некогда боевым знаменем Монх-Оргила. - Склоняюсь перед тенью Священного Повелителя, создателя непобедимого войска, завоевателя мира, чей взор заставлял трепетать демонов! Во веки веков люди не перестанут изумляться, как сумел один человек объединить враждующие племена, завоевать обширные земли и всюду установить единый закон. Слыша каждое слово князя, Дарина перевела дыхание. Да, очень может быть, что удивляться будут потомки и спустя века, удивляться и впрямь есть чему, но... кто же сказал, что это будут потомки самих чжалаиров, и что удивление будет восхищенным?.. Впрочем, эту мысль летописица постаралась отогнать от себя, чтобы не услышали чжалаирские духи и не повредили князю. Его испытание еще не закончилось. За спиной Ерден-хана толмач, знавший свархский язык, переводил джихангиру и его родичам пожелания Святослава. Ерден не шевельнулся на белой кошме, но теперь уже разглядывал, не отводя глаз, статную фигуру молодого князя. Тот, остановившись между жарко пылавших костров, сбросил на снег шубу и шапку, остался в штанах оленьей кожи и богато вышитой льняной рубашке, подпоясанной алым кушаком. Этим жестом Святослав подчеркнул чистоту своих намерений, показывал, что его помыслы так же открыты, как и его тело. Отблески пламени позолотили его волосы, бросили резкие блики на лицо, бледное и решительное. Теперь Ерден-хан не сомневался, что не лгали те, кто расхваливал деяния влесославльского князя. Несомненно, он заслужил свою славу. В нем действительно очевидны были сила и храбрость, и еще - гордость, даже сейчас, когда он готовился отказаться от независимости своего народа. "Что же с ним делать, научи, великий Монх-Оргил! Сделать ли своим соратником, чтобы через него покорить самый дух Сварожьих Земель? Или казнить на всякий случай, пока не сделался опасен?" И еще одна мысль пронзила Ерден-хана, когда он взглянул в голубые глаза Святослава. Точно такого же цвета, как у той женщины, словно она была с ним в родстве. Мысленно он представил ее облик, озаренный пламенем костров, пока два лица, мужское и женское, не соединились вместе. Таким, как влесославльский князь, вырос бы его сын, которого она не пожелала ему родить! Он совершил бы не менее славные подвиги и сложил их к его ногам. Сделался бы наследником, которого любила бы и почитала вся Орда, как почитают князя Святослава его воины. Видно, как и сейчас боятся за него... Но ничего этого больше не будет. Он может, конечно, взять сколько угодно других свархских пленниц, обликом не хуже той, и заставить их родить, хотя бы в цепях, чтобы не могли убить себя. Но он чувствовал, что это будут не те женщины и не те сыновья. Ту желанную возможность он упустил раз и навсегда, и больше она уже не вернется... От жара костров лицо Святослава раскраснелось, когда он, благополучно пройдя между ними, остановился перед чжалаирскими правителями. - Здоровья и долгой жизни тебе, всемогущий и блистательный повелитель мира, могучий Ерден-хан! Больше я не знаю, чего еще желать тому, у кого все есть с избытком. Разве что благословения Богов на тысячу лет вперед тебе и твоему роду! Проговорив это на своем языке красивым и звучным голосом, князь Святослав поклонился до земли. Затем, по установленному чжалаирами обычаю, собирался преклонить колени. Лицо его застыло той самой ледяной невозмутимостью, которую Ерден-хан слишком хорошо знал у свархов, и за которой могло скрываться что угодно. В последний миг он поднял руку, останавливая князя. - Я дозволяю тебе не склонять колени! Это для тех, кто не понимает иначе. Я думаю, с тобой мы договоримся и без того.