Северная легенда

Когда его воины внесли подарки, вход в юрту задернули. Князь Святослав остался один среди чжалаиров. Перед ним на белой кошме важно сидел Ерден-хан, тот самый, что разорил Сварожьи Земли, погубил множество людей, а теперь облагал тяжкой данью уцелевших. На вид в нем не было ничего ужасающего, как представлял народ. Обычный мужчина лет сорока на вид, хотя по облику чжалаиров трудно было определить возраст. Изжелта-смуглый, с жесткими черными волосами, заплетенными на висках в тонкие косы. Небольшие темные глаза глядели пристально. Бороды у чжалаиров росли плохо, но подбородок Ерден-хана все же украшала небольшая, но довольно густая бородка. Прежде виденные чжалаиры в своих обычных овчинных шубах казались приземистыми, почти квадратными, однако сейчас, в синем шелковом халате, хан выглядел довольно стройным, насколько можно определить фигуру сидящего человека. Когда перед ним поставили серебряный поднос с изделиями влесославльских златокузнецов, хан зачерпнул полную горсть драгоценностей и стал разглядывать их. "Точно сказочный дракон, сидящий на награбленном золоте", - подумал Святослав и тут же одернул себя: пока, во всяком случае, Ерден-хан превзошел самые лучшие его надежды. Рядом с джихангиром сидела на шелковых подушках маленькая женщина в розовых шелках, густо набеленная и нарумяненная, с подведенными яркой краской губами. От нее исходил густой дух сунских благовоний, словно она окунулась в них с головой. В миловидном лице чжалаирки, с широкими скулами и острым подбородком, виделось что-то кошачье. По яхонтовой диадеме, украшавшей ее голову поверх причудливо уложенных волос, Святослав догадался, что это и есть Сэргэлен-хатун, старшая жена Ерден-хана. Рядом с ней сидел юноша лет семнадцати, видимо, ее сын. Когда его отец избавил Святослава от заключительного унижения, юноша улыбнулся вошедшему в юрту князю. Тот также ответил ему улыбкой. Хоть кто-то из чжалаиров, кажется, искренне поддерживал его! Помимо неизбежного в любой юрте костра, здесь же горели свечи в высоких золотых подсвечниках, так что внутри было светло, словно днем. Святослав разглядел и других знатных ордынцев, узнавая их из описаний отца и Китана. В алом халате с золотыми драконами, важно подбоченясь, восседал Наран-хан, наследник великого хагана, правившего на их родине в Харахорине. Когда Ерден принялся разглядывать драгоценности, Наран тоже зачерпнул полные пригоршни и стал изучать так придирчиво, словно ожидал подвоха. - Это и есть хваленые дары богатого Влесославля? Клянусь тенью Священного Повелителя, свархский лис нас обманывает! Заставь его платить настоящую дань! - почти провизжал Наран пронзительным от гнева голосом. Разумеется, он говорил по-чжалаирски и для своих, однако Святослав уловил общий смысл его возмущенной речи. Однако же, что именно ответил Ерден-хан, разобрать было сложнее. Узнавал Святослав и некоторых других. Вот Мунлик-оглан, родной брат Ерден-хана, скрытный и молчаливый, с необычно бледной для чжалаира кожей. А вот - Тенгиз, еще один двоюродный брат и лучший полководец, высокий смеющийся красавец с черной полоской усов над верхней губой. Также князь угадал и некоторых других ордынских вельмож. Старик с изрубленным лицом, одетый как простой воин, мог быть лишь знаменитым Оюун-батуром, бывшим наставником нынешнего джихангира и его "правой рукой". Оюун пока не произносил ни слова, но, остановив на Святославе взор круглых, желтых, как у ястреба, глаз, неожиданно подмигнул ему. Удовлетворившись, наконец, осмотром доставленной ему части дани, Ерден-хан обратился к князю: - Доволен ли ты, Святослав, пребыванием у нас в Сарае? Не притеснял ли кто из моих людей тебя и твоих спутников? - Я всем доволен, справедливый и мудрый Ерден-хан. Мы прожили здесь все время, ни в чем не зная недостатка. Твой народ принял нас, как желанных гостей, - и он говорил искренне, ибо сейчас, когда решалась не только его судьба, но и всех Сварожьих Земель, ожидание и вынужденные траты ничего не значили. Ерден-хан сделал какой-то знак жене, и та подала ему кожаный бурдюк, в котором что-то булькало и переливалось. Хан сам налил в одну из привезенных чаш что-то белое, пенящееся, с острым и кисловатым запахом, и подал Святославу. - Это кумыс, наш священный напиток, дарующий здоровье и жизненную силу. Его мы даем пить лишь самым верным нашим союзникам. Князь Святослав снова почтительно поклонился и взял чашу из рук хана. Медленно сделал первый глоток. Хотя вкус кумыса был непривычен, в нем не было ничего омерзительного для обычных ощущений. Кисло-сладкий привкус перебродившего молока, чуть крепче кваса, но слабее вина и пива. О кумысе его отец сказал, будто тот пахнет кровью, а князь Данслав Яргородский, также попробовав его из рук Ерден-хана, клялся потом, что ему противна и милость чжалаирская. И сам Святослав, помня, кем принесен кумыс, всей душой желал бы никогда его не пробовать. Но, раз уж суждено было иметь дело с чжалаирами, лучше было найти в их жизни хоть что-то приятное, чем бранить все без разбора, отравляя себе жизнь еще сильнее. Разве в кумысе дело для тех, кто не может примириться с неволей? Он лишь напоминает и о бедствиях, что причинили чжалаиры Сварожьим Землям, и о собственном унижении. "Великие Боги земли нашей, и досточтимые пращуры! Вы видите, что я от вас не отрекаюсь, принимая честь чжалаирскую!" - мысленно взмолился Святослав, допивая кумыс. - Благодарю тебя, могущественный повелитель! - снова проговорил он. - Справедливость и милосердие могучего владыки смягчают сердца даже его бывших противников. У меня самого в дружине остался служить бывший ярл викингов. В бою при реке Ренне он чуть не лишил меня жизни, зато, стоило мне пощадить его, сделался соратником не хуже тех, что выросли со мной вместе. Когда толмач перевел по-чжалаирски его слова, старый Оюун-батур хлопнул себя ладонью по колену и проговорил резким и пронзительным, точно клекот орла, голосом: - Свархский коназ прав; должно быть, ему Боги вложили больше мудрости, чем бывает обычно у закатных жителей! Ведь и великий Монх-Оргил, собирая степные народы, случалось, брал на службу бывших своих противников, оставляя позади их провинности и учитывая лишь будущие заслуги. И никто из прощенных им впоследствии не предал! А этого человека склонить будет еще легче - он против тебя никогда не воевал. Святослав, конечно, не понял весь смысл тирады старого воина, а толмач для него ее не перевел. Но, видя, как заспорили после того ордынцы, понял, что их мнения разошлись: одни высказывались в его пользу, другие - против. Он же тем временем стоял посреди юрты, почти касаясь головой потолка, и спокойно глядел по сторонам. Его внимание привлекли стоявшие позади Ерден-хана воины - все, как один, в багряных халатах, под которыми угадывались настоящие железные кольчуги, не вареная кожа, что носили простые воины. Шлемы на них тоже были железные. Каждый из этих воинов выглядел на редкость рослым и крепким. Недаром сюда выбирали лучших во всей Орде. Каждый воин мечтал служить здесь, но лишь единицам это удавалось. "Очередная стража", личная дружина самого Ерден-хана... Когда ордынские вельможи закончили спор, джихангир позволил Сэргэлен-хатун надеть выбранный из дани широкий золотой браслет. Затем, подняв ее руку, сам залюбовался оттенками красного золота и игрой камней. Перевел взор на высокую стопку мехов, уложенную тут же, провел ладонью по темной блестящей бобровой шкурке. - И как много еще у тебя во Влесославле подобных сокровищ? - поинтересовался вкрадчиво. - Советую тебя не прибедняться, если хочешь добиться нашего расположения! Все знают, что Влесославль несметно богат. И сотник Сумбат подтвердил то же. Но Святослав и не думал обманывать хана. Только не в этом... - Для Влесославля такая дань обременительна, но посильна. Влесославцы умеют работать, чтобы изготовить вновь изделия не хуже этих, а пушные звери пока не перевелись в наших лесах. Мы будем платить дань, как установит твое ханское величество. Он обращался к Ердену, но вместо того ответил Наран, презрительно выпятив толстые красные губы: - С какой стати нам, повелителям мира, довольствоваться подачками свархов? Может, они умеют подделывать золото и красить драную кошку под куницу, кто их знает! Мы должны закончить начатое, повторить свой поход, чтобы сломить свархов раз и навсегда! А этого вот влесославльского коназа следует оставить заложником, чтобы его народ в самом деле отдал все, что имеет. Раз наши послы смогли попасть во Влесославль, мы и в этот раз заставим свархов принять их. Только гораздо больше - целый тумен, чтобы выгребли там, во Влесославле, все, что есть ценного. Иначе они получат в подарок голову своего коназа! - Наран чиркнул пальцем по шее и засмеялся, указывая на Святослава. Но только его приспешники поддержали смех. Когда толмач перевел ему, что предлагает Наран, князь Святослав побледнел, представив все воочию. Но тут же отвечал, не Нарану, а единственно Ерден-хану, окончательно убедившись, с кем хоть как-то возможно договориться: - Разумеется, все будет так, как пожелает твое ханское величество, - он вновь склонился до полу. - Но только хочу предупредить, что в таком случае, как предполагает твой царственный брат, Влесославль скорее откажется от меня, чем выкупит мою жизнь слишком дорогой ценой. И я не могу сетовать на них, ибо наши порядки таковы, что не я правлю Городом, а он - мною. А разорить Сварожьи Земли еще раз, обезлюдить их раз и навсегда, безусловно, во власти твоего величества. Но больше уж дани не поступит ни от кого и никогда - мертвые ее не платят. Не выгоднее ли тебе получать ее умеренно, но постоянно, чем лишить себя ее источника? Да и твоя Орда, великий хан, не потеряет в числе и не ослабеет, как было бы при новой войне, - в последних словах Святослава прозвучали стальные нотки; это говорил воин, а не льстивый данник, предупреждая, что лучше разойтись миром. На этот раз, едва толмач перевел слова князя, юный сын Ерден-хана захлопал в ладоши, радуясь такому ответу. Сам джихангир грозно взглянул на своего отпрыска, затем с усмешкой повернулся к влесославльскому князю. - Оказывается, ты дерзок, Святослав! Но это кстати: сейчас я вижу тебя настоящего. И ты прав: даже стократ слабейшего противника бывает опасно загонять в угол. Вот, смотри! Он закатал рукав халата и показал князю свою жилистую смуглую руку. На запястье резко белели несколько старых отметин, как бы от чьих-то острых зубов. - Единственную рану в жизни Ерден-хана нанес ничтожный степной грызун! Я был мальчишкой, когда кинулся преследовать его, забравшегося в нору, и сгоряча сунул туда руку, собираясь его схватить. Не тут-то было: он извернулся и прокусил мне руку, разорвал жилу, так что я чуть не изошел кровью. Так и бывает в жизни: стоит недооценить противника, как тот выигрывает. При этих словах Ерден обменялся многозначительными взорами с Нараном. - Так и быть, Святослав: пусть Влесославль и впредь собирает дань для нас и для великого хагана в Харахорине. Но берегись, если надумаешь меня обмануть! - Не надумаю, государь! - заверил его князь. - Тогда садись с нами, ешь, пей и смотри, как будут танцевать чжалаирские девушки, - пригласил хан. Святослав сел, подогнув ноги, на кошму рядом с ханским сыном, явно желавшим с ним подружиться. Слуги внесли жирную баранину и бурдюки с кумысом, и он вправду ел и пил, но только убедившись, что и сами чжалаиры берут себе оттуда же. За едой не стеснялись, громко разговаривали с набитым ртом, вытирали залитые жиром пальцы о полы халата, а то и прямо о волосы. Ну, уж в этом Святослав не собирался им подражать: он взял одно из принесенных среди даров вышитых полотенец, и за едой вытирал руки им. Когда пир закончился, в юрту впорхнула стайка ярко одетых девушек. Они закружились в танце, словно легкокрылые бабочки, напевая что-то по-чжалаирски. Одна из них при этом била в бубен в такт песне, другая играла на свирели, третья - на чем-то вроде лютни, у четвертой на руках висели связки колокольчиков, и она встряхивала ими так, чтобы звенели в такт песне и танцу. Они двигались красиво, и сами были хороши, и князю, любовавшемуся грацией танцовщиц, их змеиной гибкостью, черной ночью их кос, стало жаль, что он не может толком понять, что они поют. - Всем ли доволен ты, Святослав? - снова поинтересовался Ерден-хан. - Если хочешь, я могу прислать женщин тебе и твоим воинам. Пусть смотрят за юртой, готовят вам пищу и согревают вас ночами. Такого предложения князь не ожидал, и ему сделалось неловко. Он понимал, что чжалаирский владыка, вполне возможно, проявляет принятое у них гостеприимство, однако привязывать себя к чжалаирам еще сильнее не желал. Он стал думать, как бы отказаться, не оскорбляя хозяев. - Неужели храбрые чжалаиры для того завоевывали Сварожьи Земли, чтобы отдавать побежденным своих женщин? Кто же тогда победил, и кто проиграл? - притворно удивился он. Ерден-хан довольно осклабился, довольный таким остроумным ответом. - Мне все больше нравится беседовать с тобой, Святослав, - признался он. - Нет, о кровных чжалаирках, конечно, не может быть речи. Но есть еще рабыни из покоренных народов. Они-то не будут для вас слишком хороши. У нас есть сунки, команки, горянки, хунгарки, да и ваши соплеменницы, свархи. Подумай, почему бы не доставить радость своим воинам, и женщинам заодно, - подмигнул хан. При этом предложении гнев впервые за все время бросился в сердце Святославу, и он с большим усилием сумел обуздать его. Представил Светлану, детей... затем подумал о пленницах, быть может, своего же племени, которым не имел возможности помочь. Но стать для них еще одним из многих "хозяев", тем, кто распоряжается ими по своему усмотрению, воспользовавшись их бесправием?! "Доставить радость"! Об этом не могло быть речи, и князь знал, что и самые женолюбивые его воины такому "подарку" не обрадуются. Но как его вежливо отвергнуть? Хорошо еще, что хан оставляет ему выбор, не приказывает прямо. - Тебе, великий хан, конечно, виднее, как нас развлечь, - ответил он. - Только я думаю, мои воины, может, и поблагодарят тебя за щедрость, а вот твои - вряд ли. Ведь женщины, хоть и полонянки, теперь принадлежат твоей Орде! И детей им следует рожать от твоих воинов, племени победителей. А что же получится, если у них родятся дети от моих людей? Захотят ли ордынские воины воспитывать чужих детей? Да и согласишься ли ты влить в свое войско кровь племени, оказавшегося слабее твоего? Когда толмач перевел на чжалаирский язык его ответ, ханы несколько мгновений сидели как громом пораженные: никому и в голову такое не пришло! Затем Тенгиз-оглан громко хлестнул себя ладонями по бедрам и раскатисто захохотал, словно молодой жеребец заржал. Едва не падая с кошмы от смеха, он с трудом проговорил, указывая на Святослава: - Молодец, сварх! Клянусь знаменем Монх-Оргила: никто из нас не подумал, что сам ослабляет наше племя - а вот он сразу сообразил! Хвалю за заботу о чести Орды! - Будет тебе, уймись! - строго прикрикнул Ерден-хан на своего смешливого родственника. И, обернувшись к Святославу: - Ладно, пусть будет, как ты решил. Я предлагал тебе радость - ты сам себе делаешь хуже, отказавшись от нее. Тем более, что и свою жену ты не взял с собой. - Моя жена не смогла оставить детей, и мне пришлось приехать без нее, - объяснил Святослав, как никогда довольный этим обстоятельством. - А кто такая женщина, приехавшая с тобой? Твоя вторая жена? - Нет, это летописица. Она захотела поехать со мной, чтобы лучше узнать мудрые обычаи чжалаиров и лично повидать твое величество, дабы затем прославить твое имя в памяти потомков. Князю забавно было представить, что сказала бы Дарина, узнав, что ее считают его второй женой. Вообще-то в Сварожьих Землях не возбранялось взять вторую жену, но чаще так поступали мужчины, когда первая жена по возрасту или немощи не могла больше родить. Конечно, иногда бывали непреодолимые обстоятельства, когда уже женатый мужчина влюблялся в постороннюю девушку, и мог взять ее, если все были согласны. Бывало, что иные мужчины, особенно богатые, и злоупотребляли такой возможностью, вынуждая молодых женщин идти за них замуж, но у таких была среди людей дурная слава. Большинство же людей делили жизнь все-таки с одной женой. Ну а так беззастенчиво совать нос в чужую семейную жизнь, как позволяли себе чжалаиры, было не принято в Сварожьих Землях. - Ах, летописица! Очень хорошо, - кивнул Ерден-хан, когда толмач приблизительно объяснил ему значение этого слова. - Хорошо! Теперь ступай к себе в юрту, Святослав, и будь готов через три дня придти на большие воинские состязания, что будут устроены. Возьми своих воинов с собой, пусть увидят воочию силу и ловкость чжалаиров! Да и летописицу свою приведи, чтобы своими глазами поглядела то, о чем собирается поведать миру. До встречи, Святослав! Мне понравилось говорить с тобой. После ухода влесославльского князя из юрты джихангира стали расходиться и прочие участники пира. Задержался один лишь Наран-хан. Не вставая со своего места, проговорил, назидательно подняв палец: - Тебе следует немедленно избавиться от этого наглого сварха! Ты пригреваешь на груди змею. Ерден-хан, успевший улечься на расстеленной для него постели, нарочно широко зевнул, показывая двоюродному брату, во что ставит его советы. Скорее бы уже уехал Наран к себе в Харахорин, где доживает последние дни его больной отец, великий хаган Октай! Ехал бы принять его последний вздох, постарался добиться избрания наследником... Но нет - Наран предпочитал вертеться здесь, надеясь и его, Ерденову, Орду прибрать к рукам, а дома, тем временем, его честолюбивая мать прилагала все усилия, чтобы после смерти Октая на курултае избрали великим хаганом ее сына, и никого другого. - Какие еще великие идеи посетят твое величество? - осведомился Ерден-хан, не меняя позы. Наран с шумом вдохнул воздух, загоняя вглубь гнев за оказанное пренебрежение. - Меня тревожит, что все будто очарованы этим свархом! Ты угощаешь его вместе с нами, говоришь, что тебе приятно с ним беседовать. Твой сын Жаргал глядит на него телячьими глазами. Тенгиз восхваляет его ум и благородство. Только Мунлик да я чувствуем правду: под личиной покорного данника и учтивого собеседника к тебе в доверие втирается самый опасный мятежник! Он не смирится, что его страна платит тебе дань. Увидишь, он только и ждет часа, чтобы поднять против нас восстание. Не забывай, что над Влесославлем у нас нет власти, и мы не можем знать, что там делается! Сам этот город - посрамление для Орды, а с таким коназом опасен вдвойне! - И что ты предлагаешь, мудрый Наран-хан? - поинтересовался джихангир. - Если ты не хочешь по моему совету выжать Влесославль как мокрую тряпку, взяв Святослава в заложники, тогда лучше убей его. Ядовитой змее рубят голову раньше, чем она укусит. - Брать его в заложники нет смысла. Я и прежде слышал от купцов и послов, что там бывали, что во Влесославле князь - далеко не хозяин, и они не согласятся выкупить его. А убить его ради твоих подозрений - бессмысленно. Я думаю, что живым он полезнее для нас. Кроме того, он ел с нами, как гость, а за убийство гостя карают Боги. - Если не хочешь убить - унизь его раз и навсегда, чтобы он уже не мог подняться ни в глазах своих людей, ни в своих собственных, - посоветовал Наран. - Я слышал, что у него красивая жена. Прикажи Святославу, чтобы привез ее тебе, как приказал когда-то азанскому княжичу. Потребуй его сына, чтобы воспитать, как ордынского воина, да и дочь пусть растет ордынкой. Угрожай ему войной, если откажется выдать их. Пусть выберет между честью своей семьи и миром в своих владениях! Такой выбор раздавит кого угодно. Ерден-хан плавно поднялся и сел напротив родственника, разглядывая его с удивлением. - Да, теперь я вижу, что и впрямь твоя мать - Сувдаа-хатун, хитрейшая из женщин, - признал он. - Но я не стану спешить. То, что годилось в военном походе, когда мы захватывали очередной город и шли дальше, не подходит, коль скоро нам жить со свархами рядом. Если только я узнаю, что Святослав действительно готовит мятеж, я сумею его выцарапать даже из Влесославля и наказать, так чтобы его казнь стала всем уроком. Но пока он признает мою власть, я хочу, чтобы он жил. Он поможет мне приручить других свархов. Наран с досадой ударил кулаком по колену. Лицо его побагровело, глаза сверкали. - А не выйдет ли, что скорее он тебя приручит? - проговорил с презрительной усмешкой. - Погляди-ка: стоило ему появиться, все точно околдованы им! Ты смягчил для него обряд очищения, принял как желанного гостя, как будто он - один из нас, а не такой же данник, как все. Твой сын не скрывает восхищения им, даже наши соглядатаи не могут ни в чем его заподозрить. Можно подумать, он победителем явился в Орду! Может, и впрямь колдун? - Он умен и ловок, и умеет расположить к себе людей, но это еще не повод для убийства. А если мои соглядатаи ничего не нашли, значит, он и впрямь ничего не замышляет против нас, - Ерден-хан поднялся на ноги, давая понять, что разговор окончен. - Не знаю, как ты, а я не настолько уж опасаюсь свархов, чтобы в мирное время убивать лучших из них, как бы чего не вышло впредь. Неизвестно, что бы на это ответил вспыльчивый Наран, но тут вход в юрту приоткрылся, и вошел взволнованный воин, явно очень спешивший. - Великий джихангир, да пошлет тебе Тенгри-хан тысячу лет жизни! Мой господин, мудрейший Оюун-батур, велел попрощаться с тобой: он уезжает домой, в чжалаирские степи! Ерден-хан, сидевший на кошме, вздрогнул от неожиданной вести. Только этого не хватало! Всю его жизнь Оюун-батур был рядом, воспитал его и братьев после смерти отца, научил воевать и править! Почему он решил уехать? Неужели такова судьба, что от него уходят все, к кому он был привязан, и остаются лишь те, кто жаждет что-то получить? Наран-хан тем временем выскользнул из синей юрты, яростно сплюнув. Теперь не на что надеяться: Ерден сделает все, чтобы ублажить старого мунгуса, а его советы еще ни разу не шли на пользу сыну великого хагана... Джихангир торопливо махнул рукой, отсылая гонца обратно. - Поспеши к Оюун-батуру, скажи, пусть на прощание хотя бы зайдет ко мне! Не стражу же мне за ним посылать. Он не мог понять ни причины внезапного отъезда наставника, ни его желания вернуться домой, даже если им овладела тоска по родным местам. Ведь там сейчас правила старая ведьма Сувдаа-хатун, мать Нарана, люто ненавидевшая всех, кто был связан с ним, Ерденом. Она, несомненно, приказала бы расправиться со старым полководцем. Прошло немного времени, и Оюун-батур вошел в ханскую юрту. Как всегда, подтянутый и собранный, только левый глаз, некогда задетый вражеской саблей, слегка подергивался. Видно, и для него решение было нелегким. Это обнадеживало. Ерден-хан знаком пригласил старика сесть напротив. - Как это ты решился покинуть меня, да еще ничего не сказав на прощание? - проговорил он тоном ласкового упрека, неожиданным для всемогущего джихангира. Бывший его наставник, казалось, с трудом разомкнул губы, чтобы проговорить: - Я отдал всю жизнь твоему деду, твоему отцу и тебе, Ерден. Это немного дольше, чем вообще-то полагается служить ордынскому воину. Не думаю, чтобы я должен был тебе что-то еще. - Конечно, нет. Скорее уж, это я и вся Орда перед тобой в неоплатном долгу, - Ерден-хан пожал руку старому воину. - Но разве ты не знаешь, чем грозит возвращение? - Чем оно грозит? - Оюун пожал прямыми плечами. - Ничем оно мне не грозит! Вырос свободным охотником-мергеном, и умру им же. Прокормиться я смогу и сам, а большого богатства мне не надо. И не так уж важно, столько продлится такая жизнь. И без того я, кажется, зажился на свете... - Но почему, наставник? - Ерден, как в детстве, ухватил его за руку. - Разве я не прислушивался всегда к твоим советам? Разве вся Орда не чтит твою мудрость? - Уже нет, - но взгляд немигающих глаз полководца чуть потеплел. - Мое время проходит. Я помню героев, сражавшихся не за золото, а ради великой цели. Огонь священных костров очищал их души от всего лишнего, сплавлял их сердца единым воинским братством - и они творили чудеса. А нынче пришло время наследников, которым все досталось легко. Они думают, будто Орда существует, чтобы они могли сладко есть, ласкать красавиц да считать золото, что добыто чужими руками. Такова мудрость нынешнего поколения; с ними и советуйся, коль довелось среди них жить. Ерден-хан понял, что старик узнал или догадался о разговоре с Нараном. - Все еще служишь моему деду, а не мне, - это не был вопрос. Он знал ответ. - Да, - подтвердил его собеседник. - Я выполнил его волю, воспитав тебя, потому что ты больше других его потомков способен был привести Орду к новым победам, и со временем - к берегу великого Закатного моря. Тогда закон Священного Повелителя восторжествовал бы повсюду. Но Орда застряла в команских степях, а ее воины, вместо того, чтобы стремиться вперед, пережевывают добычу, точно коровы - жвачку. Я здесь не нужен. - Ты нужен мне всегда, мой Оюун! - горячо заверил джихангир, наклоняясь к собеседнику. - Я не отказывался от похода! Подожди немного: пусть Орда отдохнет. Мы тем временем дождемся, наконец, чтобы Наран убрался домой со своими прихлебателями, сеющими раздоры. Без него, вот увидишь, Орда сплотится воедино, как при Монх-Оргиле! Мы усмирим свархов, для чего мне и нужен коняз Святослав. И тогда уж точно дойдем до Закатного моря! Он вложил в эту речь всю силу убеждения, и сам себе поверил сейчас. Да и Оюун-батур глядел растроганно, его поврежденный глаз даже заслезился. Однако старый полководец сурово помотал головой. - Рад бы и я поверить... Знал бы ты, как рад! Ты по сравнению со мной еще молод, не знаешь, как много исполнение мечты значит в старости, когда не чаешь до него дожить... Рад бы поверить, да веры нет! Раз уж Орда на месте остановилась, трудно ей будет снова собраться в дальний путь. Мы уже не те бедные, подтощалые степные волки, что завоевали три четверти мира. Даже простые воины обросли богатством, а сытому да богатому ни к чему подставлять голову под сабли. Пусть Тенгри-хан поможет тебе хотя бы Нарана спровадить прочь. - В этом не сомневайся, наставник! Я только что разговаривал с Нараном, как он того заслуживает. И свархского коназа не дам ему съесть. Если уж Наран предостерегает, значит, на самом деле Святослав пригодится мне. Я все делаю, как ты учил меня, мой Оюун, только не уезжай от меня! Старик глубоко вздохнул, но не столько с печалью, сколько с облегчением. - Так и быть, раз уж ты просишь, а задержусь пока рядом с тобой. А коназа Святослава тебе впрямь лучше сохранить живым. Он не боится тебя, и меньше ненавидит, чем другие его собратья. Сделай так, чтобы он был тебе благодарен, и вопрос со свархами будет легко решен. С твоего дозволения, я сам поговорю с ним, постараюсь узнать получше. Джихангир согласно кивнул. - Ты всегда знаешь, как лучше поступать, мудрейший Оюун-батур! В тот же вечер старый военачальник пришел в юрту князя Святослава в сопровождении одного лишь Китана. Изумленные княжеские дружинники не знали, что и думать о таком посещении. Князь Святослав Вирагастич, вернувшись с ханского пира, был сосредоточен и молчалив. Сейчас он лежал на кошме, повернувшись спиной, и размышлял. Влесосоавцы не беспокоили его, понимая, что князю нелегко дались переговоры с повелителями Орды. Но, когда Китан объявил, что непобедимый и мудрейший Оюун-батур желает говорить с ним наедине, Святослав беспрекословно поднялся с места. Вряд ли какой-нибудь ордынский воин повиновался бы при появлении своего полководца так же быстро, как это сделал влесославльский князь, одновременно приказав всем удалиться. Немирко было попытался воспротивиться: - Я твой оруженосец, а это все равно что предмет обихода. Хочешь, я притворюсь опорным шестом, чтобы остаться с тобой... - Не балагурь, ступай, - Святослав подтолкнул его к выходу. Он почтительно поклонился вошедшему Оюуну. Прежде чем сесть, достал запечатанный кувшин и две чаши. Налил в них мед. - Приветствую тебя, прославленный витязь! Отведай и ты нашего напитка, раз уж мне довелось попробовать кумыс. Отхлебнув всего глоток, чжалаирский полководец поставил чашу наземь. То же сделал и Святослав. - Ты знаешь, что Наран-хан желает твоей смерти? - перешел Оюун сразу к делу. Лицо Святослава едва заметно дрогнуло, но он отвечал спокойно: - Право, я не знаю, чем успел прогневать достославного Наран-хана, но он дал понять свои чувства. Мне остается лишь уповать на милость иных владык, чтобы они защитили меня... - На этот счет можешь быть спокоен. Сам джихангир желает тебе добра, и его старшая жена и наследник - тоже. Да и мне пришлось немало постараться, чтобы лишить силы пожелания Наран-хана. Святослав в ответ коснулся лбом земляного пола перед собеседником. - Здоровья и долгой жизни моему господину! Оюун-батур многозначительно усмехнулся. - Тем и другим Боги и без того наделили меня. Я видел, как, точно кедр из малого семени, поднялось великое государство чжалаиров. Нет, не просто видел - сам многое сделал ради этого! Это я завоевал страну Сун и обратил их военные хитрости на службу чжалаирам. Я разведал путь в здешние края в своем давнем походе. Я помню Священного Повелителя незначительным степным нойоном, и прошел с ним весь путь к величию и славе. Умирая, он завещал мне завершить путь к Закатному морю. - Я знаю, что Орда несказанно ценит заслуги славного Оюун-батура, - осторожно проговорил Святослав. - Надеюсь, тебе никогда не случалось пожалеть о том, как распорядился своей жизнью? Чжалаирский полководец простер руки над костром. - Никогда! Священный Повелитель умел находить надежных сподвижников и подкреплять их верность. Он сам, советуясь с Богами, создал обряд, через который тебе довелось пройти. Священные костры открывают перед Богами волю проходящего меж ними, очищают душу от всего лишнего и переплавляют ее заново, точно железо в горне. Среди прошедших священные костры не бывает предателей. На этот раз Святослав сумел не измениться в лице, и остался собой доволен, хотя сердце заметалось, как пойманная рыба. Он уже слышал, что все вынужденные данники чжалаиров смертельно боятся очистительных костров, но только теперь понял, почему именно так. Мысленно проверил себя, словно ожидал почувствовать разрезанным на двенадцать кусков. Нет, пока он особых изменений в своей душе и в мыслях не заметил. А как делаются преданными сторонниками завоевателей?.. - А дети у тебя были когда-нибудь? - спросил он у чжалаира. - Трое сыновей. Теперь их уже нет в живых, но они погибли с честью и к гордости Орды, - заверил Оюун-батур, словно о лучшей участи нельзя было и мечтать. - Старший сын пал еще в стране Сун, средний - у вас, при штурме Вратограда, а младший - под Дедославлем. Я воспитал их в соответствии с Законом, и они жили и погибли, как подобает воинам Орды. Скоро уже их сыновья подрастут, и продолжат наше дело. Влесославльский князь с трудом сглотнул. Теперь ему понятнее становился секрет побед чжалаиров: их невероятная дисциплина, их беспощадность к себе и к другим, несокрушимая сила и стремительность. Неудивительно, что не нашлось народа, способного одолеть в них этот дух. Пока он продолжает гореть в нынешних чжалаирах, как и в непобедимом Оюун-батуре, бесполезно бросать им вызов. Быть может, в далеком будущем он иссякнет, и тогда... Но это будет не при жизни нынешних поколений. Вслух же у него вырвалось: - Что же это за Закон такой, ради которого уже полвека баламутится весь свет? Ястребиные глаза чжалаира гордо блеснули. - Самый мудрый и справедливый закон, созданный Священным Повелителем, живущим на вечной вершине! Он искоренит неравенство, произвол знати, трусость, подлость, раздоры между своими, - все поводы к войне. Когда мы дойдем до Закатного моря, принеся единый общий закон всем народам, эта война сделается последней. Можно еще много говорить о нашем Законе, а можно только одно. Там, где он действует, красивая девушка с блюдом золотых монет может спокойно ходить, где захочет, не подвергая опасности ни свою честь, ни богатство. И это не было бахвальством - Святослав знал, что чжалаиры сурово соблюдают свой Закон и карают преступников беспощадно. Что же касалось рабов Орды и покоренных народов - то ведь они не ордынцы, на них Закон не распространялся... А вслух он только попросил Китана перевести, а сам почтительно кивнул: - Благодарю тебя, мудрый Оюун-батур, что любезно потратил время, просвещая меня о значении Закона. Мне думается, раз уж пламя священных костров очистило меня, то я скоро пойму его смысл. Позволь за твою заботу вручить тебе подарок... - Нет! - Оюун-батур гордо поднялся, собираясь уйти. - Сунский император предлагал мне подарки поценнее твоих, чтобы я отвел войска. Угадай, что я ответил... До встречи через три дня, Святослав. Приглашение на праздник в силе для всех вас. Будь верен Орде - тогда и она поддержит тебя. И он ушел прочь, оставив влесославльского князя размышлять одного.