Северная легенда

Ночью в юрту к влесославльскому князю, когда тот лежал без сна, вспоминая все запутанные события прошедшего дня, пришел ханский сын. Явился как хозяин, не беспокоясь, что может кого-то разбудить. Когда явившиеся с наследником воины затопали в юрте, влесославцы спросонья приготовились защищаться. Но, разглядев при свете костра незваного гостя, тут же спохватились. Князь Святослав, поднявшись на ноги, склонился перед Жергалом, не выказывая своего удивления, и ждал, что тот скажет. Тот засмеялся и обнял Святослава за плечи. - Ну полно тебе, какие церемонии между своими! Мой отец назвал тебя сыном, значит, теперь ты мне братом стал. Если хочешь, заключим с тобой братский союз. У нас побратим - анда, - значит больше кровного родича. - Это и у нас так же, - принужденно засмеялся Святослав. Побратимство с наследником чжалаирского хана! Сотня самых разных чувств и мыслей промчались сейчас в душе и в голове у князя Святослава. Он был прежде всего потомком длинного ряда независимых князей, сыном своей разоренной, обескровленной, едва живой родины. Вид вчерашних пленников снова всколыхнул в нем негодование, поднимавшееся жгучей, едкой волной. Он едва сдержал на кончике языка вопрос: "А что же ты им не предлагал побратимство?" Но он усилием воли сумел обуздать гнев, отодвинуть его так далеко, чтобы не мешал с холодной головой принимать решения. Порадовался про себя, что мало кто из его воинов настолько хорошо понимает чжалаирскую речь, иначе могли бы и не сдержаться. Ему ясно было одно: чем лучше сумеет он расположить к себе Ерден-хана и его наследника, тем больше надежды добиться от них облегчения для Сварожьих Земель. - Побратимство с тобой - великая честь для меня, благородный Жергал-оглан! Но позволит ли твой мудрейший отец заключить тебе такой союз? Юношески-пухлые губы Жергала изогнулись в улыбке, открыв мелкие белые зубы. - Отец знает, и он разрешил мне. Он сказал, что ты достоин быть сыном хотя бы и единственному повелителю Вселенной. Пойдем со мной, совершим обряд, пока луна светит в небе. Святослав вышел из юрты вместе с Жергалом. Его воины проводили несчастными взорами своего князя, уводимого чжалаирами, однако никто не осмелился последовать за ним. Достаточно уяснили обычаи Орды, чтобы понимать: было бы можно, им бы велели идти. Впрочем, на улице Жергал отпустил и воинов, оставшись с князем вдвоем. При обряде побратимства не следует быть посторонним. Над степью стояла круглая и бледная, как серебряное блюдо, луна. В Сварожьих Землях все важные обряды полагалось проводить лишь при солнце, чтобы их освятили благие Боги, - но кто здесь считался с их обрядами? Крупными хлопьями падал снег, кружился в воздухе, оседал на одежду, хрустел под ногами Святослава и Жергала. Сквозь снежное мельтешение луна казалась размытой, ее сияние было призрачным, будто во сне. Ханский сын привел своего спутника к вернувшемуся на привычное место синему хвостатому знамени. Поодаль от него лежала вязанка дров, заранее приготовленная для костра, стоял бурдюк с кумысом и большая деревянная чаша. В священных обрядах, как обычно, дольше всего сохранялись обычаи предков, евших и пивших совсем не на золоте и не на сунском фарфоре. Стряхнув нападавший снег, Жергал-оглан повертел палочку в огнивной доске (такие доски для добывания огня были в каждой юрте и считались заодно и домашними оберегами), и развел костер. Оба уселись возле него напротив, так, чтобы видеть лица друг друга. В оранжевых сполохах разгоревшегося пламени чжалаир налил кумыс в чашу и вынул нож, знаком приказав Святославу сделать то же. - Пусть Боги скрепят наш союз и позволят и в земной жизни, и в царстве Тенгри нам с тобой остаться братьями! - провозгласил молодой хан и полоснул себя ножом по руке, так что кровь потекла прямо в чашу с кумысом. Святослав также надрезал себе руку, и, глядя, как кровь расплывается розовыми завитками в молочной белизне, размышлял про себя: вправду, что ли, побратимство с чжалаиром обречет его после смерти попасть на их небо вместо Ирия, куда отправляются после смерти его соотечественники? И он никогда не встретится с теми, кто явился ему в священной роще? Да что там - не увидит мать и умершего брата, и других родных, когда придет их пора? Или, может быть, родные Боги все-таки отстоят его перед чужими? А может быть, на самом деле их встретят после смерти одни и те же Боги, хоть и почитаемые под разными именами? И чжалаирский Тенгри-хан окажется никем иным, как Отцом Сварогом, а его небо - и есть Ирий? Но если так, то почему же тогда на земле бушуют войны?.. Он подержал над кумысом пораненную руку, пока кровь не остановилась, и повторил за Жергалом его клятву, заменив лишь имя чжалаирского Бога Неба своим. Затем оба осушили чашу, по очереди отпивая по глотку кумыса, смешанного с их кровью. - Вот теперь мы настоящие братья. Священный огонь костра, и напиток Богов, и пролитая кровь соединяют крепче любых других уз, - весело проговорил Жергал. - Давай обменяемся ножами, которыми был совершен обряд. Святослав отдал названому брату свой нож с рукоятью из моржового клыка, с длинным и узким лезвием, пробивающим любую броню. Но и ханский нож был не хуже: немного короче и шире, с выемкой для стока крови, а рукоять - из сунского бледно-зеленого нефрита и украшена золотыми зернами. Затем, сидя у костра, Жергал спросил Святослава: - О чем думаешь ты сейчас? Чувствуешь ли, чтобы в тебе что-нибудь изменилось? - Я чувствую пока лишь вечную благодарность тебе и отцу нашему, великому Ерден-хану, - ответил Святослав, не лукавя. - Что до остальных моих чувств - я скажу о них, когда сам пойму лучше. Назвав Ерден-хана своим отцом, он сразу вспомнил о своем настоящем отце, князе Вирагасте Станиславиче. Он знал, что отец поймет, когда все узнает, ему не понаслышке ведомо, как приходится ладить с завоевателями. А вот поймут ли люди в Сварожьих Землях, как давеча поняла Дубравка? "Ты наш. Иначе быть не может". Эти простые слова согрели ему душу, успокоили, что не напрасны прилагаемые им усилия. А как объяснишь, что к чему, людям, которые в Орде не бывали, и чжалаиров встречали только в бою, и представляют как легендарных чудовищ, вроде кентавров или циклопов? Как объяснить гордым влесославцам, и без того раздраженным уплатой дани, ради чего он договаривается с чжалаирами? По какому-то совпадению мыслей Жергал тоже сейчас вспомнил о Влесославле. - Ты говоришь, что не имеешь настоящей власти над своим княжеством. Впредь если во Влесославле возмутятся против тебя, призови нас на помощь. Мой отец и я будем рады помочь тебе стать настоящим князем, а не только по имени. Молодой хан проговорил это самым непринужденным дружеским тоном, но князь едва не содрогнулся, словно тот его ударил. Совсем еще юный и казавшийся по своей сущности добросердечным, Жергал был, тем не менее, истинным сыном Ерден-хана, и с малолетства усвоил все обычаи Орды. Капризом врожденного владыки он объявил его, Святослава, своим братом, а другие люди в Сварожьих Землях ему по-прежнему интересны лишь как данники или рабы, целиком подвластные его ханской воле. Разрушил бы Влесославль охотно, чтобы помочь "брату"... - Благодарю тебя. Но, думаю, помощь Орды не потребуется: Влесославль вполне укрощен, и не противится ни вам, ни мне. - Вот и хорошо, если так. Но на будущее все-таки подумай. Жергал дружески протянул руку Святославу. Его ладонь, маленькая и сухая, смуглая, будто прокопченная у костра, утонула в ладони князя. - Теперь давай спать. Настоящим побратимам подобает спать у костра, под одним одеялом. И не удивляйся так: я хан, но я - воин, и мне не подобает бояться спать зимой в снегу. "У воинов в походе бывает к тому необходимость, у тебя же - одна блажь", - мог бы на это ответить Святослав. Но промолчал и улегся на снег рядом с Жергалом, укутавшись в плотную стеганую чжалаирскую шубу. Думал, что не сможет заснуть, однако около костра было неожиданно тепло, и он соскользнул в сон, в обнимку с молодым ханом. Влесославльское посольство прожило в Сарае еще седьмицу, и Жергал-оглан все это время не расставался с князем Святославом. Обедал только с ним вместе. Ездил с ним на прогулки и на ловы - или, по-чжалаирски, на охоту. Однажды, выспросив у Святослава, как зимой убивают медведя в берлоге, молодой чжалаир загорелся желанием добыть его самому. В ближайшем к Орде лесу ханские ловчие разыскали берлогу, и стали бросать туда камни и тыкать копьями, чтобы разбудить зверя. Когда из черного провала под корнями большой сосны послышалось угрожающее рычание, Святослав про себя проклял легкомыслие Жергала, которого приходилось охранять. К счастью, разбуженный медведь был еще вял. Когда он вылез из берлоги и вскинулся на задние лапы, Жергал успел поразить его копьем, а затем метнул нож, который обменял у Святослава. Потом, глядя, как ловчие разделывают медведя, ханский сын самодовольно заметил: - Теперь и я сравнялся с тобой победами, мой старший брат! А у Святослава только сейчас по-настоящему отлегло от сердца, когда опасная охота была позади. Теперь он понял, каково в его с братьями детстве приходилось воспитателям-дядькам: и закалить беспокойных подопечных телом и духом, и уберечь от всех опасностей. Случись что с Жергалом - Ерден-хан заставил бы отвечать его, а уж потом чжалаирскую охрану. А затем - и все Сварожьи Земли... Заодно Святослав порадовался, что при встрече с Индриком велел ему пока держаться подальше от Орды. Узнай тот со своими лесными мстителями, что сын самого Ерден-хана прямо-таки напрашивается на неприятность - убили бы его или захватили в плен, не заботясь, что будет потом. Впрочем, об этой услуге ханской семье он рассказывать не собирался. В день перед отъездом Святославу принесли подаренную Ерден-ханом шкуру тигра, с искусно набитой головой и лапами, причем клыки и когти зверя покрыли золотом. На прощание властитель Орды подарил князю еще богато сделанный шлем, покрытый причудливыми узорами, не то чжалаирскими, не то сунскими, с конской гривой на шлеме. Поднявшись со своего места в синей юрте, хан положил руки на плечи Святославу. - Не забывай: отныне ты - мой сын, и моим именем правишь во Влесославле, а придет время - будешь и во всех Сварожьих Землях. Будь же мне хорошим сыном, лишь таких награждают Боги! - Не сомневайся во мне, отец мой, всемогущий Ерден-хан: я вечно буду благодарен тебе за оказанную милость! - горячо заверил его Святослав. И снова, запрокинув голову до ломоты в шее, Ерден-хан глядел прямо в глаза влесославльскому князю. И ему опять, как в первую встречу, показалось, будто он видит свое будущее, которого никогда не будет, и своего сына, который никогда не родится на свет, как если бы тот появился и успел вырасти. Понятно, сварху ни к чему знать потаенную причину его слабости к нему. Этого и свои не поймут, если бы узнали. Но приезд Святослава утешил Ерден-хана после гибели его жены-свархи, и даже показался ему велением судьбы. Наконец, все обычаи были соблюдены, и влесославцы тронулись в путь. Когда отъехали прочь от самых дальних владений Орды, Яросвет обернулся назад и сплюнул в ту сторону. - Слава Перуну, развязались с этой гадиной! Уж и не чаял оттуда живым выбраться... Ты знаешь сам, Святослав Вирагастич: я не трус, но вот так сидеть и ждать невесть чего каждый день, каждую седьмицу - не по мне. Вся душа изныла! Уж лучше бы в какой угодно бой... - И мне бы в бою легче было!.. И мне... - отозвались еще несколько воинов. Святослав повернул коня и поравнялся с безземельным приморским княжичем, ласково оглядел своих спутников. - Знаю, как трудно вам было, друзья, и благодарю, что все выдержали! Знаю, много терпения нужно нынче, чтобы перенести все, что выпало на Долю. Только терпением нынче и можно чего-то добиться, нетерпеливые быстро погибают. Мне тоже не раз казалось, пока были в Орде: невыносимо чжалаирам кланяться и ползать на коленях! Если Боги создали нас людьми, не могут требовать, чтобы мы пресмыкались хуже червяков и мокриц. Но, стоит представить, как живут у них в плену наши люди, насколько они бесправны перед чжалаирами, хуже последней собаки в Сварожьих Землях, я думаю, что мы с вами настоящего унижения еще не испытали. Видели тех пленников, из Белого Ключа? Вот они, поди, не раз призывали гнев Богов на Орду. И, если бы он, обрушившись, и их стер с лица земли вместе с нею, согласились бы и на то, только бы и чжалаиров не было больше. А мы что? Погостили в Орде немного. Нам куда легче пришлось. - А ведь не скажешь по тебе, Святослав Вирагастич, чтобы намного легче приходилось, - заметил, подъехав ближе, воевода Карислав. - Седина в волосах и в бороде пробиваться стала... Из летописи Дарины: "Хотя вряд ли кто-то сказал бы, что легко нам удались переговоры с чжалаирским ханом, но все-таки, нынче такие времена, что мы должны радоваться уже и тому, что возвращаемся домой живыми и здоровыми. Никто из нас не убит ордынцами, не взят в плен, не ограблен до нитки. Даже более того - нас принимали в Сарае, как почетных гостей, и князь Святослав Вирагастич сделался названым сыном и братом чжалаирским владыкам. Это значит, что мы, а стало быть, и Сварожьи Земли, больше выиграли, чем потеряли. Все правильно. Не считая чести. Признаться, даже многим из нас, чуть ли не всю жизнь проведшим при нашем князе светлом, не было понятно, зачем он спас жизнь трижды проклятому Ерден-хану. Уже все ожидали, что тигр разорвет его на клочки. На сто частей было бы мало растерзать нечестивого повелителя чжалаирского! За сотни тысяч загубленных его войском людей в Сварожьих Землях и в других странах, за тех, кто томится в плену, не чая избавления, за кровь и пожары, и руины наших городов, - ему мало было бы одной смерти, даже самой лютой! Признаться, и во мне самой тогда жажда мести преодолела естественное женское отвращение к крови, и я глядела во все глаза, думая увидеть, как жестокая кара Богов настигнет проклятого хана. Но князь Святослав Вирагастич спас его, поразив тигра копьем. Зачем? Если уж никто из нас этого не понял, вряд ли поймет хоть кто-нибудь в Сварожьих Землях. Мы можем лишь принять как должное, зная гораздо меньше, чем узнал князь Святослав, общаясь с чжалаирскими владыками. Он понял, что Орда многолика, и вместо Ерден-хана, с которым все же оказалось возможно договориться, пришел бы другой, быть может, гораздо худший. Что ж, наш князь еще никогда не ошибался, принимая решение. Как бы стремительно не менялась обстановка, он всегда успеет понять, что происходит, и чем это чревато. Быстрее прыжка тигра, быстрее, чем летит копье... Этот дар помогал князю выигрывать сражения, не подвел и здесь. Но только не холодный расчет политика, для которого гибель и страдания его соотечественников не имеют значения. Нет, нет! Быть может, когда-нибудь люди, отделенные от нашего времени многими сотнями более благополучных (надеюсь!) лет, станут думать о нас как о неких безликих тенях, а не таких же людях, которым тоже бывало больно и трудно. Им к тому времени будет известно, как сложится наше противостояние с Ордой, и они примут все как должное, воображая, что иначе и быть не могло. Им будет казаться, что и дань мы платили единственно чтобы обмануть ордынцев, и покорность мы изъявляли только чтобы выиграть время. Унижение наше будет казаться потомкам ловким маневром, как на войне, бывает, войско притворяется, будто отступает, чтобы затем ударить на врага. Если бы это было так! На самом деле, все мы - дети своего часа, и живем его заботами и тревогами. Будущее, что для кого-то станет реальностью, для нас - лишь смутная надежда, а то, что будет очевидно для потомков, для нас, здесь и сейчас - сама жизнь, кипучая, яркая и неизвестная. И на войне тоже приходится не только притворно отступать, но и бежать сломя голову, бросая дом и все нажитое, не зная, вернешься ли. Точно так же и нам трудно бывает смириться с властью ордынских ханов, и сердце болит, кровь закипает огнем, оттого что нами распоряжаются чужеземцы. Я не знаю, где находит терпение князь Святослав Вирагастич, чтобы даже случайно не выдать своих чувств, убеждать чжалаирских владык, будто в самом деле предан им всей душой... Сам князь, правда, сказал, что все, что довелось перенести нам - ничто в сравнении с бедствиями, какие ежедневно терпят в Орде наши пленники. И он прав, конечно. Семья Дубравки и другие ее односельчане, получившие свободу - это лишь капля в море среди тех несчастных, что остались влачить жалкое существование. Видели мы в Орде и других наших рабов, хоть и старались их к нам не допускать. Они иногда выглядывали из своих землянок, если хозяева не смотрели. Почти все такие же грязные и оборванные, как и те, из Белого Ключа. На многих - клеймо или рабский ошейник, а некоторые, видимо, опасные, еще и закованы в колодки. Мы не подходили к ним близко: не в наших силах было помочь, а чжалаиры могли наказать этих несчастных за общение с нами. Но видно было, что им хотя бы повидать своих свободных соотечественников - уже отрада. Однажды я дала каравай ржаного хлеба женщине, собиравшей конский навоз, которым чжалаиры топят костры зимой. С нею были двое детей, таких тощих, что у них все ребра проглядывали под кожей, что было заметно даже сквозь рваные овчины, в которые они были закутаны. С какой жадностью они тут же разорвали и проглотили хлеб, заедая его снегом! Это невозможно представить тому, кто не видел... Так что, по сравнению с ними, конечно, мы благополучны. Сыты, тепло одеты и в чести у ордынского хана, будь проклята такая честь! Но все же, мне думается, князь наш хотел лишь отвлечь нас от мыслей об ордынской несправедливости, а не то чтобы думал сам, что нам - и ему самому, в первую голову, - не приходилось терпеть ничего особенного. Если на самом деле мы не были в плену, но нельзя назвать и свободой нашу жизнь в Орде, ибо мы не по своей воле приехали туда и оставались так долго. Мы точно так же были в полной власти чжалаиров, как и любой раб, а человек не приспособлен жить во власти другого человека, и не может при этом не испытывать страданий. Нас приняли как гостей, но, попади Ерден-хану другая вожжа под хвост - и каждый день мог стать для нас последним. Кроме того, приходилось терпеть общество самых ненавистных врагов, с которыми бы многие из нас хотели посчитаться! Спросите у Яросвета Приморского, так ли он благодарен чжалаирам за их нынешнюю милость, чтобы простить разрушение своих владений, гибель почти всей семьи... Пусть каждый решает сам, достойны ли благодарности ордынцы за то, что как будто сумели увидеть в нас людей и обошлись милостиво и великодушно. Я не отрицаю этого. Мне в свое время попадались рассуждения о том, что человек, совершающий доброе дело, имея полную возможность творить зло, заслуживает благодарности не только за содеянное добро, но и за то зло, которого не сделал. И это правда, но лишь одна сторона ее. А вторая в том, что зло и несправедливость начинаются не в тот миг, когда кто-то поступил жестоко с другим человеком. Она начинается, когда тот получает к тому возможность. Можно ни разу в жизни не злоупотребить своей властью, но при этом другой человек все равно останется бесправен перед тобой. Его честь и совесть все равно страдает, душа - искра предвечного огня, вложенная Богами, непоправимо коверкается. Унижение не в том, что хозяин может быть с тобой жесток, а в том, что у тебя вообще есть хозяин, будь он даже самым милостивым. Разница между жестокостью и милостью тут может быть только для тела, что, конечно, тоже весьма значимо, но не для души - она в любом случае пребывает в неестественном для себя состоянии. Это все равно что заставить волос расти не вверх, а вниз, под кожу. Мы-то, приехавшие вместе с князем Святославом, хотя бы никому в Орде не были интересны сами по себе, от нас требовалось лишь одно - не совершить никакой глупости, способной разозлить чжалаиров. Но как он, господин наш, выдержал все ордынские выдумки, словно и впрямь всю жизнь мечтал подружиться с ними? Простому человеку не понять со стороны, следует лишь принять как должное. Есть люди, избранные Богами для великих свершений; к ним трудно применить рамки обычного человеческого существования. То, что другого сломило бы навсегда, сделало бы рабом Орды не только по названию, но и по сути, князя Святослава возвысило ради бессмертной памяти в веках. Полководцы, выигрывающие большие сражения, бывали прежде, и будут впредь, но только он один сумел выиграть мир с Ордой. Даже мы поначалу изумились его покорности. Глядели так, словно подозревали, что чжалаиры подменили нам князя. Об их обрядах чего только не рассказывали; говорили, что прошедший их становится истинным ордынцем душою своей, не сможет и помыслить ни о чем другом. Вряд ли и сам князь Святослав мог знать заранее, что с ним будет, если согласится их пройти. Знал только совершенно точно, что сделают с ним, и с нами, и со всеми Сварожьими Землями, если он откажется. Но, что наши Боги одолеют чжалаирское колдовство, никто не мог обещать. И князь Святослав рисковал не только своей жизнью - свою участь каждый воин должен быть готов принять, - но честью и совестью своей. Такое не может миновать легко, не оставив след в душе. Те, кто побывал в Орде вместе с князем Святославом, уверились, что он все сделал правильно, даже если поначалу сомневались. При этом удивляет, что сам он никогда не бывал резок со своими людьми даже в самые трудные времена. Бывало, особенно когда дожидались ханского приема, закроемся вечером в юрте и шепотом ругаем "проклятых" на все корки, и как будто от того немножко легче становится. Только сам князь ни разу не оскорбил словом или намеком ни ордынцев, ни нас, нетерпеливых. Иногда мне казалось, что он смотрит на нас, как умудренный опытом человек - на ватагу шумных мальчишек (и одну девчонку), у которых еще ветер в голове гуляет; что же на них сердиться? Но то мы, а впереди у нас Влесославль. Что-то мне подсказывает, что там не поймут, когда станет известно, что князь наш спас жизнь Ерден-хану и был им пожалован в сыновья. С большим трудом влесославцы согласились платить дань, а своей покорностью чжалаирам князь весьма повредит своей накопленной славе. Остается только молить Богов, чтобы влесославльские господа на сей раз поняли, как опасно их самовольство, не вышло бы, как перед аллеманской войной. Влесославцы чересчур горды и упрямы; даже то, что их край остался свободен во время нашествия и защищен теперь, они мнят своей заслугой. Не сочтут ли себя оскорбленными, когда из Орды дойдут к ним вести? Знают ли влесославцы, что иногда больше всего чести бывает в бесчестном по сути поступки, и что нужна огромная храбрость, чтобы поступить трусливо? Вряд ли многие поймут. И я бы не поняла, если бы не знала князя Святослава лично. Хотя он, конечно, не советуется со мной, как поступить. Он вообще ни с кем из своего окружения не советуется заранее, потому-то мы и бываем порой так сильно удивлены. Лишь потом всегда становится понятно, что он прав. Но я все же надеюсь, народ поймет, что не ради корысти князь Святослав Вирагастич породнился с ордынцами. Можно понять и тех, кому слишком ненавистны наши враги, чтобы и слышать о мире с ними, да еще на их условиях. Когда проливается столько крови и слез, месть кажется самым святым законом. Я видела Индрика и его лесных братьев, и восхищаюсь, что не все покорились Орде, что есть еще люди, смеющие сопротивляться. Кто-то должен хранить ростки непокорности до будущих времен. Но все Сварожьи Земли по лесам прятаться не могут. А, если кто-нибудь из князей наших посвятит свою жизнь мести, на него Орда взъярится гораздо сильнее, чем на простого, никому не ведомого разбойника, и покарает беспощадно. Нет, это ложный путь, им следуют те, кто видит не дольше своего носа. Княгиня Любомила Белосельская сказала как-то: "Пришло время терпеливых". И в самом деле, нынче всем разумным людям понятно, что Сварожьи Земли не в состоянии сейчас сбросить чжалаирское иго. Думать иначе - готовить себе верную гибель. Княгиня Любомила потеряла мужа в первый год нашествия: он попал в плен, отказался служить Ерден-хану, и был убит. И тем самым обезглавил свое княжество, не подумал о жене и маленьких сыновьях. Если и думал, то разве что как удалой, отчаянный витязь, а не князь: "Лучше им погибший муж и отец, чем живой предатель". Что ж, его супруга оказалась достаточно умной и твердой, чтобы самой править княжеством и воспитывать осиротевших детей. Да и великий князь Вирагаст не забыл сирот, оставил за ними отцовский удел. А если бы нет? Княгиня Любомила и в Орду ездила на поклон незадолго до нас, лично привозила дань Ерден-хану, склонилась перед убийцей своего мужа. Я знаю, она, когда узнает, не осудит князя Святослава за то, что он переломил свою гордость, чего не смог ее покойный супруг. "Время терпеливых..." Когда-нибудь оно еще обернется временем яростных и непокорных, тех, кто расквитается за все с проклятой Ордой. Хотелось бы, чтобы Боги тогда вернули нас на землю, хотя бы ненадолго. Или хоть из Ирия поглядеть на нашу победу! А пока... Надеюсь, что кому-нибудь в далеком будущем моя скромная летопись, хотя очень несовершенная и написанная не слишком правильным языком, все же откроет глаза на нашу жизнь. Пояснит не только то, чем мы останемся известны в памяти поколений, но и то, как жили люди в наше время, о чем думали, мечтали, беспокоились и переживали. Эта летопись - словно кусок алатыря-камня, в котором остаются запечатлены навеки давно умершие насекомые и мелкая живность. Разберутся ли потомки правильно в том, какими мы были? Смогут ли все понять правильно они, которым не будут застить глаза и рассудок нынешние невзгоды, что помрачают сейчас многих людей? Не знаю. Князь Святослав Вирагастич сказал бы, если его об этом спросить: "Главное, чтобы потомки нашего племени жили на свете, а остальное неважно. Пусть хоть ругают нас с утра до вечера, все равно это наша победа". И он прав, конечно - как мужчина и как князь. Но мне все же хотелось бы еще и понимания, и в надежде на него я пишу эту летопись. В конце-то концов, между людьми во все времена было не так уж много различий..."