Северная легенда

Новый чжалаирский хан перекочевал со своей Ордой на восход, к Великой реке, так что ехать теперь следовало гораздо дальше. Там, в бескрайней степи, паслись теперь огромные табуны и стада, а вместе с ними кочевали с места на место и сами чжалаиры. Встретившие путников ханские разведчики проводили их в стойбище нового владыки - Сарай-Мунлик. Повелитель чжалаиров, барутов, тахаров, команов, и еще свыше двухсот народов степей, лесов и гор, мало изменился с тех пор, как князь Святослав Вирагастич его видел в последний раз. Разве что поздоровел и окреп на вид, даже всегдашняя его бледность не казалась теперь болезненной. Выслушав приветствия от великого князя, Мунлик-хан равнодушно скользнул по нему глазами из-под прикрытых век. Глаза у него были светло-золотистые, почти желтые, как у степного волка. Куда более внимательно оглядел он семейство тихомировских князей, особенно Всеволода, только что положившего меч к ногам хана в подарок. - Ну а что жених? Готов ли взять в жены невесту, которую мы ему выберем? Молодой князь почувствовал, как стоявшая позади мать легонько подтолкнула его в спину. - Я готов, мой господин! - звонко прозвучал его голос. Мунлик-хан довольно усмехнулся и окинул взглядом сидевших вокруг него ордынских вельмож - мурз и подчиненных ханов. - Это хорошо, юноша! Будь мне покорен и хорошо служи, и тогда я много чего для тебя сделать могу. Меня радует, что ты уже в молодости понял, как должен себя вести князь свархов, и я награжу тебя. Вот, у темника Ганжуура как раз подросла дочка - хорошая жена тебе будет! Всеволод судорожно сглотнул пересохшим горлом. Жениться не просто на чжалаирке - на дочери того самого нойона, что потопил в крови восстание князя Стемира! - Терпи и жди! - тихо, одними губами прошептал ему на ухо Святослав Вирагастич. И молодому князю пришлось покориться. На один только миг в нем забушевала кровь отца и деда по матери, что смерть предпочли смирению, - но времена нынче были уже не те... Он послушно кивнул. - Твоему ханскому величеству виднее, как будет лучше для меня. Мунлик-хан ударил золотым молоточком в лежащий рядом гонг, и в юрту вошли несколько женщин. Две из них вели под руки совсем юную девушку, не по-чжалаирски тонкую и хрупкую, завернутую в полупрозрачное покрывало. Сбросив его, показали жениху его невесту. На ее смуглом лице с широкими скулами и узким подбородком заметнее всего были глаза с длинными подведенными ресницами, расширенные и влажные, как у олененка, попавшего в сеть. - Вот моя дочь, Алсу, - Ганжуур-нойон подтолкнул Всеволода к невесте. Молодой князь пошатнулся и чуть не упал прямо на нее. Выпрямившись, коснулся ее руки. Рука была мокрой и вся дрожала, впрочем, как и у него самого. - Пусть Боги пошлют тебе здоровье и радость на много лет, - с запинкой пожелал ей Всеволод. Но девушка в ответ только помотала головой - в ее косах при это мелодично звякнули колокольчики. Значит, не поняла. Мунлик-хан, с интересом наблюдавший за этой сценой, засмеялся. - Довольно вам любезничать, успеете завтра! Сейчас невесте надо подготовиться к свадьбе, да и жениху, кстати, тоже! Да уж, князю Всеволоду было нужно подготовиться. Оставшись с родными наедине в гостевой юрте, он метался, как зверь в клетке, содрогаясь от стыда и негодования. - По какому праву проклятые вмешиваются в самое святое в нашей жизни? Сводят меня, как породистого барана, с кем им вздумается! За что мне такое терпеть, о, Боги! Я сам себе противен, чувствую себя тряпкой, о которую убийцы моего отца нарочно вытирают ноги!.. Его мать, сидевшая на поставленном для ее удобства стуле, хотела что-то сказать, но вместо того выразительно взглянула на Святослава. Сейчас для юноши мужской совет будет полезнее материнского. Великий князь остановил Всеволода и прислушался. Снаружи его воины устроили учебный бой, с громкими возгласами рубились на мечах и метали сулицы в цель. Стоило кому-нибудь подойти ближе, как крики усиливались, заглушая все, что говорилось внутри юрты. - Ты при этом думаешь только о себе: тебя хан вынудил жениться, тебя волокут как барана. Ну а каково сейчас твоей невесте, ты и не думал. - А что ей? Выросла на всем награбленном, небось, ее папаша свою семью не забыл, когда обобрал Брониславль до нитки. А пришла пора - и жениха привели на веревочке, да так, что не отвертишься. И буду я всю жизнь все равно что в плену у проклятых... - А ты представь, что должна сейчас переживать эта девочка, едва созревшая для брака, - тихо возразил Святослав, поглядев в глаза племяннику. - Это ведь ей предстоит покинуть свой дом, родных, навсегда поселиться среди чужих людей. Языка нашего она не знает, обычаев - тоже. Это скорее уж ей впору себя чувствовать пленницей, а не тебе. Постарайся быть добр с ней, Всеволод. От тебя зависит, во что превратится твоя семейная жизнь. - Да во что она может превратиться с чжалаиркой, дочерью убийцы! - молодой князь безнадежно помотал головой. - И в этом не ее вина, она же не выбирала, от кого родиться! Не сама же она воевала с нами. Хорошо ли спрашивать с беззащитной девочки за проступки ее соплеменников? Ей и так придется поначалу нелегко. Но я уверен, что, если ты позаботишься о ней и поможешь скорее освоиться, она будет тебе хорошей женой. Всеволод тяжело вздохнул и уселся у костра. - Тебе-то хорошо говорить, ты женился по любви и до сих пор любишь свою жену! - Я, когда ехал знакомиться со Светланой, прежде даже не видел ее, и только надеялся, что смогу ее полюбить. Мне это удалось именно потому, что я принял свою судьбу, а не пытался оттолкнуть ее. Любовь не всегда приходит сразу, как дар Богов; иногда ее нужно вырастить в своем сердце, и в сердце другого человека, точно редкий цветок, с помощью заботы, терпения и ласки. Подумай о своей невесте не как о дочери врага, а как о девушке, прежде всего. Она одинока и тоскует, и надеется на твою защиту - единственного человека рядом с ней, кого хоть немного знает. Ты мужчина, и от тебя больше зависит, как все сложится у вас в будущем. Примешь ли ты свою жену, коли уж переплела ваши нити Хозяйка Судеб, или будешь и дальше жалеть одного себя, и испортишь жизнь ей и себе? Всеволод смущенно опустил голову. Тут уже вмешалась и его мать, ласково погладив его по голове. - Я ведь тоже, когда к твоему отцу ехала в Тихомиров, не знала, смогу ли его полюбить. До этого видела всего раз, и едва познакомилась, как и ты с твоей Алсу. Уже потом, когда муж попался красивый и ласковый, возблагодарила Богов. Договорились тогда с ним, что ни за что не позволим разным неурядицам испортить нам жизнь, что будем век благодарны Богам, которые нас предназначили друг друга. Ну а когда родился Добросвет, а за ним - ты, пришла уже настоящая любовь. Но, если бы я воображала себя все время насильно отданной полонянкой, то и не увидела бы в своем супруге ничего, достойного любви... Вдовствующая княгиня прервалась, отерла глаза ладонью и добавила: - А девочку я разглядела как следует. Очень хороша, подкормим ее немного и переоденем в наш наряд - красавицей станет. Я до замужества тоже была маленькой и тощей, но на твою невесту уже и сейчас можно залюбоваться. Старший ее сын подхватил, подмигнув брату: - И вправду, прехорошенькая! Будь я на твоем месте, завтра радовался бы. А имя у нее какое... - Алсу - по-чжалаирски будет: Розовая Вода, - произнес Всеволод, впервые попробовав на вкус имя своей невесты. Оно было мягким и сладким, как пастила из меда и сока сладких плодов, какую привозят торговцы из дальних полуденных стран. На следующий день состоялась свадьба. Поскольку невесте предстояло уехать к своему жениху, их соединили по обычаю Сварожьих Земель. Обошли вокруг изваяния Лады, хоть и маленького, всего в две пяди; но проводивший обряд жрец Вышата, тоже пленник в Орде, заверил, что вся сила Божества проявляется в любом его изображении, даже самом малом. Надевая невесте обручальный браслет, Всеволод думал о том, что ему вчера говорил великий князь. Пришло в голову, что женщине вообще труднее осваиваться в чужом доме и среди чужих людей, чем мужчине: ведь ей не только жить там самой, но и рожать детей неведомо для кого... На мгновение задержав руку в ее руке, проговорил как можно ласковее по-чжалаирски: - Не бойся, жена моя: ни я, и никто другой у нас не причинит тебе зла. И затем те же слова - на своем языке, медленно, с расстановкой, чтобы она постепенно привыкала. Когда молодые с первой звездой удалились в свой шатер, в юртах и вокруг них еще долго продолжалось веселье. Горели костры, звучали чжалаирские песни под аккомпанемент барабанов, зурн, хуров. Лился рекой кумыс и чужеземные вина. Насытившиеся до отвала чжалаиры рубили обглоданные добела кости, чтобы высосать из них сладкий мозг. Поднявшись проводить молодых, князь Святослав Вирагастич остался охранять свадебный шатер, с обнаженным мечом в руках, по обычаю своей страны, которому хан позволил сегодня следовать. На всякий случай лучше было присмотреть самому, чтобы бесцеремонные чжалаиры не побеспокоили молодых, а на простую стражу они, чего доброго, и внимания не обратят. Да и самому великому князю было о чем подумать здесь, в одиночестве. Потому что только что посреди пиршества Мунлик-хан озадачил его новым распоряжением: - Не я, но великий хаган Булат-Темир нынче пришлем в земли свархов своих проверяющих. Они будут посланы с должной свитой в каждый крупный ваш город, чтобы переписать все население. Им поручено заглянуть в каждое село, в каждую - как вы называете? - избу. Заодно они взыщут весь налог, разумеется, вместе с недоимкой за прошедшие годы. Великий хаган жалуется, что свархи платят слишком мало дани. Услышав такую весть, Святослав даже пошатнулся, хоть и не пил ничего крепче кумыса. Ну почему, едва дела пойдут на лад, как сразу чжалаиры подкидывают что-то новое, от чего все идет кувырком?! И он, великий князь в Сварожьих Землях, так же беспомощен тут, как и последний пленник в Орде. Посоветовать бы Мунлик-хану получше поискать в сундуках у себя и своих нойонов дань, какой не получает великий хаган; но ведь нельзя! Спустя несколько дней князь Всеволод с молодой женой, уже не смотревшей взглядом затравленного олененка, а также его брат и мать собирались в обратный путь. Великий князь думал задержаться еще на некоторое время для выкупа пленных, для чего привез большую казну. Перед расставанием обсудил с родственниками, как быть с новой ханской выдумкой. - Как вернемся домой - скажите горожанам, у кого семьи поболее, пусть прячут детей, стариков, чтобы поменьше народу облагали налогом. Да они сами не дураки, догадаются. По деревням чжалаиров путь наши проводники водят с оглядкой: одно село покажут, два минуют стороной. Вам обманывать их даже удобнее: у вас много лесов, болот и озер, там Леший ногу сломит, не то что степняки, не знающие наших условий. Не дадим им узнать, сколько у нас людей живет. Слушая его, князь Добросвет Звениславич беззвучно засмеялся, ударил ладонью о колено. - А хорошо ты придумал, Святослав Вирагастич! Уж мы их по лесу закружим... Пусть медведей да пни сухие посчитают... - Лбами! - Всеволод присоединился к веселью брата, хоть и был нынче женат на чжалаирке. Выждав, пока ее сыновья успокоятся, княгиня Любомила Мстиславна задумчиво сказала: - Все же надо действовать с умом. Они не глупее нас с вами, их не так уж легко обмануть. Чего не нашли сегодня, отыщут завтра, и разозлятся. - Ты, как всегда, права, милая родственница, - кивнул ей великий князь. - А мы задобрим их, чтобы не слишком внимательно искали. Подкупить одного-двух чжалаиров все же легче, чем платить целой Орде. - Погоди-ка, Святослав Вирагастич! Это что, ты предлагаешь поощрять мздоимство? - поморщился старший из молодых князей. - Кто позволяет себя подкупить, тот может предать в любой момент. - Верно говоришь; и у себя бы я приказал таких вешать на их собственных воротах, - сурово отвечал Святослав. - Но у чжалаиров они нам полезны. И не только тем, что прямо сейчас помогают хоть немного облегчить тяжесть ордынского ярма, - нет, это важная, но все-таки сиюминутная задача. Главное - они помогают разрушать Орду изнутри, а значит, работают на наше освобождение! Чем больше чжалаиров, особенно высокопоставленных, будут готовы на все ради кун и золота, тем больше ослабеет Орда. Любое государство сильно, пока люди готовы его защищать. А из татей, мздоимцев какие воины? - на лице его мелькнуло презрительное выражение. - Конечно, это дело не одного года, воинская сплоченность и сила законов Священного Повелителя еще велики. Но мы уже видим, как среди них заводится гниль. Наше дело - позаботиться, чтобы она их охватила как можно шире. Пусть Орда, раздувшись, как паук, пожирает сама себя, а мы ей в этом поможем! Вдовствующая княгиня и ее сыновья горячо одобрили его замысел. Ханских посланцев не пришлось ждать долго. В скором времени они впрямь явились в Сварожьи Земли, чтобы переписать население и тут же на месте собрать подать. А платить ее отныне приходилось подушно: с каждого человека взимался одинаковый налог, будь то младенец в колыбели или старик, уже неспособный работать. Стоном застонали жители повсюду в Сварожьих Землях. Чжалаиры врывались в избы, заглядывали в подполы, в клети, проверяя, не прячется ли кто из домочадцев. Если находили спрятавшихся, всю семью били плетями, а затем все равно взимали налог. Хорошо тем, кому приходилось отдавать лишь излишек их имущества; только ведь таких раз-два и обчелся. У многих людей за недоимки взимали последнее, а тех, кто, и отдав все, не мог расплатиться, забирали в рабство. Не раз и не два можно было слышать в разных краях, как гордый своей властью нойон требует через толмача у смерда в полинялой рубахе, подпоясанной веревкой: - Золото давай! Куны давай! - Какое золото, господин? У нас его только князья да бояре имеют, - изумлялся смерд. - А для кун время еще не пришло, их зимой добывают, а лишних мехов нет у меня. - Нет кун? Тогда отдавай лошадь! - требовал сборщик налогов, придирчиво осмотрев убогое жилище поселянина и не найдя больше ничего ценного. Нукеры выводили заезженного рабочего коня, такого же унылого на вид, как его хозяин. Чжалаирский нойон внимательно считал, сверяя записи в листах, помеченных сунской тушью: нет, стоимость такой лошади еще не покрывала недоимки. А тем временем хозяин коня падал к ногам нойона, обхватывал их заскорузлыми от работы ладонями. - Господин, оставь мне Бурушку! На что он тебе? А я без него ни поле весной вспахать не смогу, ни зимой дров запасти... Но разве чжалаиров волновали заботы покоренного населения? Гордый завоеватель насмешливо фыркал: - Лошадь твоя плохая, ее одной мало в уплату. Что еще можешь дать? Дети есть? - Нету, нету! Какие были, померли в младенчестве. И жена к ним поднялась в светлый Ирий. Выслушав такую речь, сборщик налогов презрительно хмыкал: - Если у тебя нет ни жены, ни детей, ни лошади хорошей... впрочем, плохой теперь тоже нет, то к чему тебе свобода? Взять его! Нукеры уводили нового раба, а их начальник записывал на сунской бамбуковой бумаге пометку: "За недоимки взят в рабство". Такие случаи не единожды случались в Сварожьих Землях. А уж протестующее ржание коней, мычание коров, плач детей, у которых уводили, быть может, единственную кормилицу, в те дни доносились почти с каждого двора. И еще хорошо, если сама семья оставалась целой после того, как чжалаиры приходили взимать налог. Многодетность, прежде всегда считавшаяся благословением Богов, ныне превращалась в проклятье: с большой семьи взималось больше. Многие старики и немощные убивали себя, чтобы не отягощать близких дополнительной податью. Молодые парни и даже девушки, не желавшие попадаться на глаза завоевателям, убегали в лес, сбивались в ватаги, таились в глухомани, точно разбойники. И у многих, наиболее решительных, рождались замыслы мести, хотя и неосуществимые покуда. Чаша людского терпения переполнялась быстро, и скорее уподоблялась кипящему котлу, плотно накрытому крышкой. Баскаки - что в одном из значений слова переводилось как "душители", "притеснители", - обрушились на Сварожьи Земли страшнее всех прошлых бед. Если прежде для большинства людей чжалаирская власть была хоть неизбежным, но все же далеким злом, почти как болезни и смерть, о которых можно не думать, пока они не приблизятся. Теперь враг был рядом и стучался в каждый дом по очереди. Ханские посланники выполняли свое дело не спеша, и селились на новом месте надолго. Приезжали с большой охраной, с табунами коней, с женами и наложницами, как привыкли кочевать у себя в степи. Юрты обычно разбивали снаружи, не желая стеснять себя городскими стенами. Но пропитание им обязаны были поставлять местные жители. Им было приказано строго-настрого не чинить преград баскакам ни в чем. Такой приказ должен был у себя объявить каждый князь, каждый посадник или управитель, а им, в свою очередь, приказывал великий князь. Он-то знал, как жестоко чжалаиры карают за неповиновение. Если народ воспротивится баскакам, хан пошлет уже войско, да такое, что Ганжуурово нашествие еще покажется небольшой неприятностью. Как бы тяжело ни приходилось сейчас, князь Святослав Вирагастич знал, что есть куда стать еще хуже. А множество других людей в Сварожьих Землях этого не понимали. И, узнавая, что великий князь приказал терпеть, они все чаще презрительно морщились в ответ: - Значит, великий князь свой народ продал чжалаирам? Им прислуживает, перед ними хвостом крутит! Вправду ли нас предал, или проклятые его околдовали? Святослав, слушая о себе такие толки, мрачнел еще больше, но особенно не удивлялся им. Он знал, что понимания трудно дождаться и от своих собратьев-князей; лишь немногие из них вполне разделяли его образ мыслей. А что взять с простого смерда, да еще придавленного новой бедой? У него все просто: если князь приказал терпеть вражеское засилье, вместо того, чтобы перебить их всех, - стало быть, сам с ними заодно. Можно их понять, но от того не легче. Конечно, предложенные великим князем меры все-таки действовали, хоть отчасти уменьшая размеры бедствия. Степным кочевникам не очень-то хотелось скитаться по незнакомым им лесам. После того как местные проводники водили их окольными тропами по лесам и болотам, баскаки охотно предпочитали обогащаться иным путем, принимая знаки внимания от свархских князей. По распоряжению великого князя, баскаков в каждом городе принимали так, словно к ним явился лично Мунлик-хан, а то и сам великий хаган. Неудивительно, что многие из них вскоре спустя рукава выполняли ханское поручение. Хан все равно далеко и не поедет лично проверять, как они переписали свархов. Зато здесь пока можно самим пожить, как ханы, пользуясь гостеприимством местного населения. Никому в этот раз не удалось избежать нашествия баскаков. Даже во Влесославльскую Землю, куда чжалаирам был заказан ход самим по себе, было приказано их все-таки пропустить. И юный князь Владислав Святославич встретил "проклятых" на границе, нехотя выполнил приказ своего отца. Вместе с ним во Влесославль явились трое знатных ордынских нойонов: Очур, Тэргэн и Аджар. Они въехали, окруженные плотным кольцом оборуженной охраны, а за ними еще долго тянулись хвостом их отряды, табуны заводных коней, кочевые кибитки. Настороженно глядели влесославцы. Прежде они лишь несколько раз видели в своих стенах чжалаиров, да и те приезжали как послы, не имевшие здесь власти. Теперь уж будет не то, и влесославцы угрюмо молчали, разглядывая незваных гостей. Не потому что покорились! В этом молчании зрела будущая буря. Влесославцы, буйные от природы, к тому же никогда не испытывали опустошительных чжалаирских набегов, и меньше других сознавали, как опасна Орда. Но именно потому им труднее всего было смириться: они же не завоеваны! Не побеждены! С какой стати их будут переписывать, как скот, и взимать с них дополнительную дань? И, конечно, все возмущались, кто вслух, кто про себя: как великий князь такое терпит?! Молчаливый, пристыженный ехал впереди и князь Владислав. Его светлые брови нахмурились, ноздри раздувались, губы были искусаны от ярости. Все-таки заставил отец и его вести незваных гостей в его родной Влесославль! Молодому князю было стыдно за отца и за себя. Не должны чжалаиры хозяйничать во Влесославле, как у себя дома! Пусть отец покорился их силе, а он, Владислав Святославич, никогда не покорится, не станет терпеть их на своей земле!.. Но что именно ему делать, юноша еще не знал. Въезжавшие в город баскаки, меж тем, оживленно переговаривались, озираясь вокруг хищными очами. Влесославль, который до сих пор даже видеть доводилось лишь немногим из их племени, представлялся чжалаирам сказочно-волшебным городом, недоступным простым смертным. Но вот они, наконец, получили доступ к его сокровищам, каких не сумел добыть сам Ерден-хан! И теперь их цепкие глаза примечали большие каменные дома, целые усадьбы богатых купцов и бояр: окружены высоким забором, на воротах тяжелый замок, а у ворот стража. Есть, видно, что прятать! Но, конечно, не от них. Близость сокровищ распаляла алчность завоевателей, точно вид еще не тронутой красавицы. Кстати... Один из баскаков - рослый, осанистый Очур, поравнялся с князем Владиславом, и сообщил ему: - Меня сопровождают четыре жены. У каждой своя юрта и свои слуги. Они будут жить в нашем становище. Скажи своим воинам не подходить к ним близко. Владислав нервно дернул еще юношески узким костлявым плечом. - Я прикажу, чтобы никто не смел беспокоить твоих жен. Быть может, семьи твоих благородных спутников тоже приехали с ними? Очур-нойон довольно осклабился. - Нет-нет: только я один не люблю ни в чем отказывать себе. Тэргэн-нойон достаточно мудр, чтобы не тащить с собой женщин туда, где можно обойтись и без них. А высокородный Аджар-оглан еще слишком молод, чтобы обзавестись такими красавицами, которых жаль оставлять одних. Быть может, в вашем городе ему такие встретятся? Он выразительно подмигнул младшему из трех посланников, черноволосому юноше, ехавшему в полном боевом облачении, более богатом, чем у его спутников. Внезапно Аджар окинул его презрительным взором горячих черных глаз. - Моя жизнь касается одного меня! Он чуть подался вперед своим вороным конем. Очур не стал лезть на рожон, а почтительно отступил. Вся эта сцена длилась всего несколько мгновений, но князь Владислав довольно усмехнулся, заметив ее. Ему понравилось, как Аджар поставил Очура на место. Среди наблюдавших приезд баскаков были и женщины. С городской стены на них глядела княжна Зоринка, младшая сестра великого князя. Она приехала во Влесославль, где выросла, в гости к племяннику и к подругам, с которыми давно уже не виделась. Теперь они вместе разглядывали незваных гостей. Почти все подруги уже повыходили замуж, однако Зоринка пока что была одинока, вот и позволила себе эту поездку. Подруги ее оживленно перешептывались, глядя на чжалаиров, как на редких зверей с безопасного расстояния. - Поглядите-ка, как богат их обоз! Вот те кибитки крыты разноцветными шелками. Я слышала, в них живут жены одного из баскаков. - А какая сбруя у коней! Конские потники шиты золотом, а удила из серебра. - И совсем не из серебра! Просто их почистили мелом, вот и блещут... - Да из серебра же! Не веришь - потом наших спроси, кто видел ближе. - Ой, девчата, а это что за животина? С горбами да со змеиной шеей, вся мохнатая! Никак проклятые коня заколдовали? - Это верблюд, - вмешалась княжна Зоринка. - Мне братья рассказывали о таких животных. У чжалаиров их много. И нечего нам глазеть, точно диво какое увидели, - она гордо подняла голову, показывая, что чжалаиры ее нисколько не интересуют. - Катились бы лучше они подальше! И так от них житья нет, а теперь вот и до Влесославля добрались!.. - Однако среди их мужчин бывают даже очень привлекательные! - невпопад пискнула круглолицая веснушчатая Звана, указывая на как раз въезжающего в ворота Аджара. - Этот, что ли? - уточнила княжна, покосившись на молодого мурзу. - Вот схватит тебя такой "красавчик" на аркан и утащит к себе в Орду - будешь знать, как заглядываться. - Если уж попасть в рабство, так хоть к такому, - легкомысленно сказала Звана. Тут же, сообразив, что сказала, оговорилась: - Я хочу сказать, рабство - это, конечно, плохо и страшно, и пусть Боги нас оборонят от такого! Но, если бы уж так сплелась нить Хозяйки Судьбы, так лучше попасть к такому, молодому и красивому, чем к какому-нибудь толстому старику. А может, он будет и добрее прочих... - Добрее, как же, дождешься от них! - Зоринка презрительно скрутила кукиш. - И вы хороши: толкуете, будто вас уже продают! А что до меня - если мне будет грозить плен, я изуродую себя, все лицо себе изрежу, чтобы проклятые на меня и глядеть не захотели! И, как нарочно, Аджар-оглан в этот момент поднял голову и, увидев на стене девушек, широко усмехнулся, показывая в улыбке белые крепкие зубы, а затем послал им воздушный поцелуй. Так во Влесославль явились баскаки.