Северная легенда

На следующий день Влесославль был поднят гулом вечевого гонга. Горожане, до полуночи рассуждавшие между собой, как им быть после прихода баскаков, поутру собрались на площади, ожидая, что им объявят нечто важное. Но тут же многие принялись плеваться: на возвышение поднялись те же вчерашние чжалаиры. - Тьфу! Распоряжаются, будто они хозяева в Городе - не приведи Велес такому статься! - говорили люди в толпе. Где-то послышался резкий, отчаянный свист. - Эй! По какому праву проклятые оскверняют вечевой гонг? - крикнул из толпы чей-то бесстрашный голос. Ханские посланники, даже не зная местного языка, могли понять по интонации, что влесославльский народ недоволен. Но, видно, их это не обеспокоило. Пусть вопят, точно бараны, когда их стригут и режут. А возьмутся за оружие - им же будет хуже. По знаку Тэргэн-нойона, из-за спин чжалаиров вышел невысокий белобрысый мужичок, сделал несколько шагов вперед, нерешительно оглядываясь на баскаков. Приветственно поклонился толпе. За спинами людей в розовом утреннем свете поднимались белокаменные стены Торговой стороны, а за ними высилась могучая вековая священная дубрава. - Пусть Боги хранят свободный Влесославль! - начал приезжий с самым что ни на есть местным говором, сильно отличающимся от Низового наречия. - К вам прибыли благородные посланцы нашего общего господина, великого хагана Булат-темира. Им поручено узнать, сколько людей живет во Влесославльской Земле, чтобы распределить между вами дань поровну, и не больше, чем нужно!.. Конец его речи потонул в насмешливых возгласах влесославцев. - Эй, да это наш никак! Соловейко с Коврового Ряда, ведь так! Говорили - тебя проклятые в рабство продали со всем товаром. А ты вот где вынырнул! - Я, я, друзья дорогие! - подтвердил тот, растроганно помаргивая белесыми ресницами. - Буду теперь толмачом и проводником при благородных ханских посланниках... Этот человек и вправду был купцом во Влесославле. За красноречие, с каким расхваливал свой товар, его еще смолоду прозвали Соловьем, а за малый рост и неказистость уменьшили это имя, и так прозвище прижилось, вытеснив имя, данное когда-то родителями - так бывало часто.Несколько лет назад Соловейко рискнул поехать на торг в самый Сарай-Ерден, попытался там сплутовать и был сам продан в рабство. Уже никто его не ждал дома, жена ушла к другому, имущество распродали. А он - вот вернулся, да еще вместе со всемогущими ханскими посланниками! Но влесославцев не так-то легко смутить! Чжалаиры - это чжалаиры, а уж своему-то они не дадут спуску, за чьи бы спины тот не прятался. Снова раздался свист, еще оглушительней. - Эй! Так ты, значит, к чжалаирам переметнулся, своих влесославльских людей готов им выдавать? Предатель! Соловейко растерянно оглянулся на чжалаиров, однако никто из тех и пальцем не пошевелил. Даже прислушивались с интересом, хоть и не понимали здешнего языка. Тэргэн-нойон даже насмешливо улыбался сквозь щетинистые усы, как будто его очень забавляла перепалка свархов. Поняв, что надежды на защиту нет, перебежчик принялся огрызаться сам: - А вы полегче, а то прямо к вам приведу господ чжалаиров! Мне теперь стоит лишь сказать, что у кого-то есть куны... Каждый крутится как умеет, ясно вам? Что требовать с меня, когда сам великий князь велит принимать ханских посланников, как почетных гостей, и ни в чем не противиться им! Долго еще ораторствовал Соловейко, грозя влесославцам гневом чжалаиров. Он не замечал, что двое стоящих в толпе горожан приглядывались к нему особенно пристально. Наконец, они повернули прочь, как бы внезапно потеряв всякий интерес. Протолкавшись сквозь толпу, они свернули за угол ближайшего торгового склада. Оттуда им навстречу вышел рослый черноволосый мужчина, столь могучий и крепкий на вид, что, стоя в любой толпе, был бы хорошо заметен, на целую голову возвышаясь над большинством людей. Однако внимания-то ему, видимо, было не нужно. Выслушав какие вести принесли его соглядатаи, великан грозно нахмурился: - Ну что ж! С проклятыми покуда рано сводить счеты. Подождем, пока наши соберутся, и горожане будут готовы. Но уж с этим-то подлым предателем надо расквитаться поскорей. За дело, ребята! - сказав так, могучий витязь ушел скрылся прочь в одном из городских переулков, а соратники его, обветренные и загорелые, похожие с виду на лесных промысловиков, вернулись на площадь. Чжалаиры, меж тем, также не теряли времени. Сразу же, с площади, поехали со своими нукерами переписывать население, а заодно - взимать дань. Соловейко угодливо провожал их от одного дома к другому, посоветовав баскакам начать с самых богатых, пока там не успели скрыть своих домочадцев и сокровища. Чжалаиры охотно согласились: хорошо иметь проводника, знающего город и людей. И началась перепись, больше похожая на грабеж. Чжалаиры врывались в лучшие усадьбы Влесославля, как завоеватели, требовали представить им всех обитателей. Соловейко переводил их распоряжения своим землякам, а заодно помогал искать в домах потайные захоронки. Сам будучи купцом, он знал такие хитрости, каких и самые опытные лазутчики могли бы не заметить. По его знаку вскрывали подвалы и потайные двери, где кто-нибудь мог отсидеться, опустошали сокровищницы. Там, где было что взять, баскаки не стеснялись завышать налог в несколько раз, собираясь присвоить все, что помимо основной дани. Вопли и плач заполонили улицы свободного Влесославля, как и других городов Сварожьих Земель. Никогда еще его жителям не приходилось себя ощущать бесправными рабами, терпеть гнет завоевателей. Им сейчас было всех труднее сдерживаться, терпеть позор и унижение. Ах, как хотелось бы схватиться за меч не одному влесославльскому витязю, глядя, как проклятые грабят его дом, ударить добрым стальным лезвием по наглой ухмыляющейся роже! Но баскаки всюду появлялись в полном вооружении и с большой охраной, так что отстоять свой дом все равно никому бы не удалось. Приходилось терпеть, отчаянно ненавидя самих себя в эти минуты за вынужденную трусость. Руки опускались, точно все мышцы превращались в воду, невысказанные проклятья застревали в горле. Даже словом было нельзя отвести душу: крутившийся тут же Соловейко все перевел бы своим хозяевам! До самого позднего вечера баскаки хозяйничали во Влесославле. Между тем, проводник уверял их, что переписана только небольшая часть города, и все богатства ждут их впереди. Довольный собой, Соловейко ехал на чалой лошади позади баскаков. Он хорошо послужил новым господам, а заодно подставил ножку многим былым соперникам в торговле. Правда, при этом наслушался ругани и угроз от них больше, чем за целую жизнь, но не очень-то опасался своих соотечественников, находясь под покровительством чжалаиров... Соотечественники, ха! Что-то никто из них не заботился о его судьбе, когда он попал в рабство. Так почему он должен их жалеть? Только глупцы верят, что людям свойственно помогать друг другу. К тому же, побеждает всегда сильнейший, а сила нынче у Орды, да какая сила! Сам великий князь нынче превратился в их холопа, так с чего ему должно быть зазорно прислониться к ним? Была и еще причина для радости у перебежчика. Во дворе у боярина Гремислава отиравшийся вокруг холоп шепнул на ухо, пока баскаки присваивали боярское имущество: - А у хозяина моего еще за городом клад зарыт. Я ему помогал прятать. Сам-то боюсь вырыть: куда мне с золотом деваться потом? А, если ты со мной поделишься пополам, укажу. Соловейко воровато огляделся: не слышат ли чжалаиры или челядь боярская? Но нет, рядом никого не было. - Клянусь головой, разделим пополам! Сказывай, где? Холоп придвинулся еще ближе, обдавая запахом пота от несвежей рубахи: - На полунощь и немного на восход, в сорока пяти саженях от Золотых ворот, под старой осиной! Он радости перебежчик обнял холопа, как родного брата, сам в это время уже думая убить его, когда найдет клад. Если там и вправду лежит золото, зачем же им делиться? А с золотом он отлично проживет где угодно, тогда уж и служить чжалаирам не придется. В темноте Соловейко незаметно отбился от свиты баскаков и свернул к осине, под которой должен быть зарыт клад. В одном из дворов он прихватил заступ с короткой ручкой, чтобы незаметно откопать золото. Погоняя чалую лошадь, перебежчик озирался по сторонам. Нет, вроде бы, вокруг никого. Правда, в такой час, да еще за городом, бывает опасно. Впрочем, чжалаирское становище недалеко, нечего ему бояться!.. Так, колеблясь между алчностью и страхом, Соловейко подъехал к осине. Слез с лошади, достал заступ из мешка. Огромная черная фигура выступила из-за дерева, с которым сливалась, а в следующее мгновение Соловейко почувствовал, как чья-то могучая рука поднимает его, схватив за горло. Бывший влесославльский купец захрипел и задергал ногами, пытаясь высвободиться. Но все напрасно - он не мог вырваться, а вскоре, с кляпом, всунутым в рот, не мог и позвать на помощь. - Посветите-ка, - свистящим шепотом произнес тот, кто держал пленника. Рядом зажгли факел, и в его свете пленник разглядел прямо над собой лицо чернобородого незнакомца. Вокруг него толпился народ, а позади с крепкого сука осины свисала веревка, свитая петлей. Соловейко задергался еще сильней, но могучий витязь легко удерживал его одной рукой. - Да не трепыхайся ты, крыса! Мне, слава Перуну, по сей день хватает сил удержать быка за рога, а уж тебя-то!.. Пусть каждый знает, как во Влесославле карают предателей! С этими словами черноволосый великан прижал голову пленника к дереву и аккуратно, острым ножом прочертил на вспотевшем от страха лбу какую-то замысловатую фигуру. Струйки крови потекли в глаза предателю, и он жалко моргал, пытаясь их смахнуть. Полюбовавшись на свою работу, великан толкнул своего пленника головой в петлю. Соловейко было задергался еще сильнее, так что осина жалобно заскрипела в такт предсмертным судорогам казнимого. Наконец, вытянулся и обмяк. - Так будет с каждым предателем на свете, - с ледяным спокойствием произнес тот, кто его казнил. - Идемте, братья! Скоро в Городе придет наше время. Поутру чжалаиры обнаружили своего толмача и проводника повешенным на осине, с кляпом во рту и начертанным кровью прямо на лбу прямо на лбу рисунком чудовищного зверя. Знак этот был памятен и чжалаирам, и Сварожьим Землям уже много лет. Но если влесославцы были восхищены карой, так быстро настигшей предателя, то баскаков этот знак насторожил. Изображение носатого клыкастого зверя всегда появлялось там, где свархи убивали кого-нибудь из их племени или иным путем причиняли заметный вред Орде. Те, кто действовал под этим знаком, изобретали против чжалаиров самые изощренные методы, хитроумные засады и ловушки, каких не могли предусмотреть и самые опытные их разведчики. Поэтому ордынцы верили, что этот знак имеет волшебную силу, ведь иначе трудно представить, каким образом свархи умудряются перехитрить их, могучих детей Монх-Оргила, да еще столько лет уходят безнаказанно! Впрочем, нельзя сказать, чтобы это преступление так уж разъярило баскаков. Свархи убили своего, и только; какое дело до этого им? Соловейко был полезен им, но никто его не любил и не уважал. Жаль, конечно, что без помощи местного жителя будет труднее основательно обобрать Влесославль; но они сумеют! На всякий случай Очур-нойон приказал князю Владиславу найти преступника, и на том дело кончилось. Молодой князь пообещал, мысленно представляя такой же знак вырезанным на темном лоснящемся лбу самого Очура. Затем постарался отвлечь чжалаира, преподнеся прекрасный шлем аллеманской работы, а также драгоценности для каждой из жен Очур-нойона. Пока еще Владиславу приходилось следовать обычаю своего отца. Теперь баскаки держались немного осторожнее, зная, что где-то поблизости скрывается дрезкий и смелый враг. Но не боялись. Среди чжалаирских нойонов трусов не держали, а, кроме того, они знали, что за каплю их крови хан прольет реки крови свархов. И, значит, бояться им нечего: не безумные же люди обитают здесь. В скором времени чжалаирские разъезды можно было встретить по всему Влесославлю и за его пределами. То вместе, то порознь трое нойонов со своими отрядами ездили по всему краю и переписывали население, как им было приказано. Перепись должна была занять немало времени, потому что княжество было обширным, а дороги - плохими. Кое-где от одного села к другому приходилось плыть по рекам, в других местах проводники, показывая баскакам дорогу, так плутали среди лесов и болот, что благородным нойонам не раз становилось не по себе. Сама эта обширная, мало обжитая страна казалась чжалаирам страшнее мечей свархов. Не признаваясь вслух никому, каждый из них втайне думал, что сгинуть здесь ничего не стоит. Во время одной из поездок тропа, долго вилявшая по лесу, то почти пропадая в нагромождении бурелома, то снова выбегая из зарослей, вывела, вместо селения, к озеру. Серая водная гладь в бледных лучах осеннего солнца казалась сделанной из свинца. - Это что еще такое? - возмутился Тэргэн-нойон, старший из баскаков. - Куда нас завели? Здесь никто не живет! Дорогу чжалаирам показывал Ловец, самый опытный из лесных разведчиков. Прошедшие годы мало изменили охотника, лишь посеребрили виски, да прочертили на лице пару морщин, а главное - сделали еще опытней в лесной науке. По-прежнему во Влесославльской Земле никто не знал окружающих лесов лучше Ловца. Именно ему было доверено князем Владиславом провожать незваных гостей наилучшим образом. - Отдохнем немного, господин, и поедем дальше, - невозмутимо сказал проводник, как ни в чем не бывало вынимая из сумы полоску вяленого мяса и начиная жевать. Дав своему коню остыть после поездки, Ловец подвел его к озеру напиться. И вдруг вода забурлила, заходила ходуном с оглушительным плеском, и взметнулась огромной волной. Над водой взметнулась исполинская зубастая пасть, раскрывшись так, что могла бы перекусить лошадь. Длинное змееподобное туловище заметалось, колотя по воде, так что закрутился целый круговорот. В ужасе ржали лошади, вставая на дыбы. Менее искусным наездникам, чем чжалаиры, вряд ли удалось бы с ними справиться. Отскочив подальше, Тэргэн-нойон обернулся к проводнику с пожелтевшим от страха лицом и провизжал, тыча в него пальцем, дрожащим, против его воли: - Что это за тварь? Почему ты не сказал, что у вас такое водится? Ловец усилием воли постарался убрать с лица злорадную ухмылку. Лесным разведчикам пришлось долго подманивать чудовище мясом, чтобы оно держалось поблизости и не поленилось вынырнуть в нужный момент. - У нас в лесах, господин, много чего водится, - отвечал охотник с такой гордостью, будто сам развел в лесах Сварожьих Земель дивий и просто опасных существ. - И Лешие есть, и водяные, и русалки. И оборотни. В прежние времена крылатые змеи часто прилетали, но ныне их давно не видели. Водятся болотники, кикиморы. На дорогах шалят встрешники - эти могут завести в глухомань, так что не найдешь дороги. А, если очень не повезет, может встретиться злющая баба с единственным оком, из которого пышет огонь - Лихо Одноглазое. Кто ее увидит и не сможет отвести прочь, того всю жизнь будут преследовать беды. Да много кто еще обитает... - Хватит! Довольно с меня свархских мунгусов! - баскак нахмурился, не желая слушать дальше. - Ну и дикая у вас страна! В наших степях великий Потрясатель Вселенной истребил всех мунгусов, прежде чем добиться повиновения людей. А у вас на каждом шагу нечисть! - С нечистью мы сражаемся, когда она нам досаждает, - возразил Ловец. - А так зачем же? Она тоже на своем месте, мир не для одних людей создан. Места в нем хватит и людям, и зверям, и дивиям: кому город, кому - лес. И неприязненно подумал про себя: "Вот вражина проклятая! Дикая страна у нас, говорит! Кочевал бы тогда в своей степи, а к нам зачем лезть?" А Тэргэн-нойон, направив коня подальше от Озера Чудовища, недоверчиво косился в сторону проводника. Ему пришло в голову, что этот сварх, выросший в лесах, знающий их как свои пять пальцев - и есть на самом деле один из тех лесных мунгусов, что заводят людей в свои дикие чащобы, откуда не возвращаются назад... Как бы там ни было, но после приключения с озерным чудовищем баскаки поутратили охоту забираться слишком далеко в неизведанные земли. Все равно людского жилья в округе было мало, и переписывать поселян - напрасный труд. Ради этого не стоило бить коням копыта о корни деревьев и вязнуть в болоте. Гораздо проще и выгоднее было рыскать по самому Влесославлю - богатому и многолюдному городу. Чтобы переписать его население и со всех собрать подати, нужно было много времени. Не привыкшие церемониться с покоренным населением, чжалаиры и здесь вели себя как завоеватели. На отдыхе, когда не нужно было сопровождать баскаков для переписи, их нукеры самовольно устраивали вылазки в город, убедившись, что это не запрещено. Промчаться по улице во весь опор с гиканьем и визгом, будто скачут в бой, распугивая прохожих; прихватить с собой для общего котла пасущегося у чьего-нибудь двора гуся или поросенка; заскочив на торг, присвоить понравившиеся вещи, ничего не заплатив, - так развлекались чжалаирские воины в свободное время. Бывали забавы и хуже: уже не одна девушка, попавшаяся налетчикам ненароком на улице, теперь рыдала в своей девичьей светелке, не смея никому показаться на глаза, а нескольких человек увели в рабство. И обвинять нукеров перед их начальниками было бесполезно, те не нашли их такие поступки предосудительными. Вот если бы воины развлекались вместо несения службы - тогда их ждало бы суровое наказание, однако они совершали вылазки лишь в свободное время. Горожанам ничего не оставалось, как сносить злоупотребления. В первый же день им дали понять, что, если кто поднимет руку на чжалаира, тот будет казнен со всей семьей, а в случае убийства баскаки казнят за каждого своего тысячу влесославцев. Поэтому приходилось терпеть. Но тайно, по ночам, горожане собирались на сходки, прятались в подвалах своих домов, открывали тайники с оружием. В жалобных сетованиях, какими они обменивались, все больше нарастал грозный ропот близящейся бури. Злоупотребления чжалаиров в дни владычества баскаков довелось увидеть даже княжне Зоринке. Она как-то ехала к подруге в гости под большой охраной. Вид вооруженных воинов должен был, по крайней мере, показывать наглым пришельцам, что охраняемая принадлежит к семье великого князя. На улице играли дети. Несколько мальчишек и даже две девочки по очереди стреляли из маленького детского лука тупыми стрелами в стену овина, на которой нарисован был углем черный круг. Стоило кому-нибудь попасть в цель, остальные громко вопили, приветствуя такой успех. Взглянув на них из возка, Зоринка приветственно помахала рукой. И вдруг из переулка выскочили всадники на мохнатых лошадях, державшиеся в седле, пригибаясь, точно хищники, готовые к прыжку. Зоринка испуганно вскрикнула, узнав чжалаиров. А те в следующее мгновение были уже рядом. Не спеша, стали кружить вокруг растерявшихся детей, собирая арканы, чтобы захватить их в плен. У Зоринки потемнело в глазах. Что же это такое, неужели в свободном и горном Влесославле вправду среди бела дня проклятые похищают детей, и никто не смеет вмешаться?! Ах, если бы Святослав был здесь, он не стал бы такого терпеть!.. Не помня себя, княжна пронзительно крикнула вознице: - Гони! - и знаком велела своим охранникам следовать за ними. Возница подхлестнул коней, и повозка княжны с грохотом помчалась на чжалаиров, меж тем, как дети, о которых все временно забыли, порскнули во двор, как мыши. Все же чжалаирских нукеров было не так-то легко смутить. Несколько человек ухватили упряжку под уздцы, повисли у коней на шее, останавливая их. Другие стали карабкаться в повозку. И теперь уже точно становилось не избежать побоища между чжалаирами и охраной княжны. Но с противоположного конца улицы выехал новый отряд степняков. Их вел тот самый молодой воин, которого Зоринка заметила во время приезда баскаков - Аджар-оглан. Он в мгновение ока разобрал, что тут происходит. Схватив плеть, наехал на своих соплеменников, разом отпрянувших от повозки. - Что здесь творится? - спросил он вкрадчиво-спокойно, играя плетью, так что ремешки шевелились, точно кольца змеи. - Вы напали на родственницу союзника нашего, коназа Святослава! Почему вы не в становище? Больше не будет вам отлучки в город! И здесь Зоринка воочию увидела, насколько слепо чжалаиры повинуются своим начальникам, во что прежде ей не очень-то верилось. После отповеди Аджара провинившихся будто сдуло ветром с коней, они попадали наземь, однако никто из них не попытался не то что воспротивиться - даже не оправдывались. - Отправляйтесь домой, - выделив цепким взглядом трех десятников, Аджар повелел им: - А вы пойдете пешком, повесив свои пояса на шею. Пусть не только наши, но и свархи видят ваш позор! Кто-то из наказанных бухнулся к ногам коня нойона, умоляя простить. Но Аджар не стал их больше слушать и отъехал прочь, знаком приказывая всем убираться прочь. Сам же почему-то вел себя так, словно и не собирался никуда уезжать. Подъехал к княжне и остановился рядом, будто ничего не произошло. - Мне жаль, что эти желтоухие собаки не знают своего места, - произнес он. Тоже, конечно, на своем языке, которому Зоринка выучилась в детстве от Святослава. Надо бы уж было ей что-нибудь сказать своему спасителю, но слова не шли на ум. Она просто стояла в своем возке и глядела, не зная, что делать. Раньше княжна не сомневалась, что чжалаиры отвратительны на вид, но этот и вправду был даже красив дикой, степной красотой. И пахло от него металлом, свежим ветром и немного - конским потом, как подобает воину. - Пусть Боги поблагодарят тебя за вмешательство, - наконец, произнесла девушка. - Не ждала от тебя помощи. Аджар пожал плечами - при этом хорошо пригнанные звенья вороненой кольчуги даже не звякнули. - Мы сражаемся, когда нам велит хан. Мы собираем дань со свархов, потому что он так велел. А безобразничать на улицах им никто не дозволял. Это недостойно воина. Княжна недоверчиво покачала головой, не ожидая таких речей от чжалаира. Давно - с того дня, когда ей, еще маленькой девочке, сообщили, что ее отец, вызванный великой ханшей в Харахорин, уже никогда не вернется домой, - она считала "проклятых" способными на любую подлость. - Если ты позволишь, благородный Аджар-оглан, я поеду дальше, - сказала девушка, проглотив все неосторожные слова, что хотелось ему высказать. - Поезжай. Я позабочусь, чтобы воинам больше не разрешали грабить свархов. "Да, только вы по-прежнему будете их грабить под видом дани - это же хан дозволяет", - хотелось все-таки высказать Зоринке, однако она сдержалась и здесь. - Если ты это сделаешь, хотя бы один из чжалаиров оставит во Влесославле добрую память, - после долгого молчания проговорила она, стараясь не слишком уж хвалить врага. Вороной конь молодого нойона нетерпеливо заплясал, желая пуститься вскачь, и Аджар поехал прочь. - До встречи, княжна! Я не уеду, не повидавшись с тобой! - крикнул он ей напоследок, уже издалека. "Какая девушка! Не только хороша, как заря в степи, но еще и смела, точно дикая лошадь! Вот бы привезти такую с собой..." - подумал он, но тут же осекся: - "Нет, пожалуй, она не годится быть одной из многих. И не только потому что княжеского рода, хотя она даже знатнее меня. Ее отец был верховным князем всех свархов, а мой - только один из многих потомков Священного Повелителя. Просто она, кажется, будет ждать от мужчины, что он разделит с ней всю жизнь, а не только ложе. И, пожалуй, ей под силу этого добиться". Благодаря вмешательству Аджара, удалось не допустить рокового столкновения между влесославцами и чжалаирами. Следующие несколько дней все шло более-менее мирно, даже грабежи в городе прекратились. В тот день князь Владислав послал чжалаирам очередной обоз с данью. Так как заодно он хотел передать подарок Очур-нойону, то князь поручил ехать с обозом своему бывшему воспитателю Лучебору, которому доверял больше всех. Тот нехотя согласился. За прошедшие годы из простого посадского парня вырос суровый немногословный воин, пристальный взор которого не каждый мог выдержать. Широкий косой шрам от чжалаирской сабли пересекал лоб Лучебора, на память о падении Вратограда, и не менее глубокая рана осталась в его душе. Он так и не женился за эти годы. Поначалу еще надеялся, что где-нибудь в Орде отыщут живой его Потвору. Потом, разуверившись, все-таки не мог себя заставить взглянуть на другую. А там уже и годы вышли: его сверстницы уже старших детей вырастили, а на молодых девушек заглядываться ни к чему. Да и не нравилась по-настоящему ни одна. Семьей Лучебора была княжеская дружина, затем - Влесославль и двор юного Владислава, которого он любил, как сына. В последние годы самой большой радостью бывшего наставника было смотреть, как взрослеет его подопечный, развивается и телом, и умом, превращается из шебутного мальчишки в юношу, будущего воина и правителя. Хотя Лучебор был по-прежнему благодарен князю Святославу Вирагастичу, спасшему ему жизнь, но его осторожность и угождение чжалаирам все же разочаровали вратоградца, как и многих других воинов. Зато Владислав вырос честным и смелым, не чета отцу. На него теперь были все надежды Лучебора. Приехав в стойбище, он велел сообщить Очур-нойону, но тот все не шел, и воин стал от скуки приглядываться к крытым шелком юртам, в которых жили жены нойона. Внезапно его внимание привлекла фигура, выглянувшая из одной юрты. Солнце било в глаза, и Лучебор видел лишь женщину в богатом чжалаирском наряде. Но что-то в движениях ее, в том, как она подняла руки поправить павлинье перо на соболиной шапке, показалось Лучебору неуловимо знакомым, словно память далекого прошлого. Сердце его гулко застучало в еще неясном предчувствии. Он оглянулся. Нигде поблизости не было видно охраны. Медленно, на враз отяжелевших ногах, сделал к ней несколько шагов. Женщина сбросила шапку - тяжелые волны густых пшеничных волос упали ей на плечи. Ни годы, ни испытания, ни сияние драгоценностей, украшавших ее, не могли погасить блеск волос. Она повернула голову таким знакомым жестом и Лучебор узнал ее яркие голубые глаза, маленькую темную родинку на виске. Она!.. - Узнаешь? - произнесли чуть насмешливо ее полные губы, накрашенные алой краской. Она протянула ему голубую ленту, старую, полинявшую от времени, потертую на сгибе. - Потвора!.. - хриплым, задыхающимся шепотом выкрикнул Лучебор. Неизвестно, что бы он сделал дальше - может быть, обнял и поцеловал бы ее, не заботясь, что его заметят. Или бросился бы к ее ногам. Но женщина прижала палец к губам, веля ему молчать. - Тише! Сейчас нельзя, мой муж скоро приедет. Приходи завтра - он уедет на весь день со своими воинами. Теперь Лучебор медленно распрямился, заново оглядываясь по сторонам. Увидел драгоценные юрты, возле одной из которых они стояли. - Значит, ты жена... значит, Очур-нойон - твой муж? - Да, я - одна из его жен, - отвечала Потвора без малейшего смущения. - И, как видишь, благодаря ему встретилась с тобой вновь. Но сейчас нам некогда. Приходи завтра! Сколько лет они не виделись, страшно подумать! За эти годы у других людей успели вырасти дети, которых тогда еще не было на свете, значит, прошла целая жизнь. Но вот она, Потвора, перед ним, еще более прекрасная, чем в юности. Та была похожа на едва распустившийся бутон, а эта - роскошная цветущая роза, полная сил и женственности. Шелковый халат лишь подчеркивал роскошные формы ее тела, тушь и притирания искусно делали ее красоту еще ярче, блеск драгоценностей, казалось, лишь еще больше усиливал ее собственный. Лучебор и не помнил, как выполнил тогда княжеское поручение. Словно оглушенный, он весь день видел перед собой лишь чудесно преобразившуюся Потвору и не мог дождаться следующего дня. Он собирался предложить ей уйти с ним во Влесославль. Их нынешняя встреча могла быть объяснима лишь невероятным подарком Богов в награду за все страдания. Они не зря ждали друг друга столько лет, им еще не поздно начать все сначала!.. На другой день стойбище чжалаиров и впрямь почти опустело, потому что баскаки со своей свитой уехали в город. Потвора выглянула из юрты и стремительно втянула его внутрь. Лучебор повиновался, как во сне, едва ли замечая, что находится вокруг. Он задержал руку Потворы в своих и со стыдом склонил перед женщиной голову. - Прости меня, если можешь! Я потерял тебя тогда, во Вратограде, не смог защитить, и не разыскал потом!.. Она коснулась шрама на его лбу, синего на белом, как мел. - Ты бы все равно не смог. Чжалаиры слишком сильны. Это была правда, и все-таки Лучебор сник, переживая давнюю вину. - Ну а как ты живешь все эти годы? - красавица продолжила разговор сама. - Вижу, воин теперь! Я ведь тебя сразу приметила, приглядевшись к княжеской свите. - Да, правда, - отвечал он. - Князь Святослав Вирагастич спас меня тогда, ну, я и остался в дружине. - И конечно, давно женился, завел детишек? - выспрашивала она. - Нет, - говорить было трудно, язык точно кололи острые осколки. - Другой такой, как ты, так и не встретилось. Быть может, теперь.. - Ах ты, бедненький, - проворковала Потвора, положив свою белую руку, унизанную кольцами, ему на колено. Сдержав охватившую его сладкую дрожь, Лучебор спросил, как мог участливо: - Ну а ты... как жила эти годы? Нет, ты не говори, если тебе слишком тяжело... - Не особенно, - ряды драгоценных бус на груди Потворы колыхнулись от вздоха. - Нет, мне было не хуже других. Чжалаиры любят белокурых женщин, и таких, как я, высоко ценят. И мой господин богат и щедр, вот погляди, как заботится обо мне, - она выставила какие-то украшения, в которых Лучебор ничего не понимал. - Словом, могло быть хуже. Я сумела выжить и неплохо устроиться. Воина больно кольнуло, что она говорит о выживании, как о великой цели, даже гордится им. Он напомнил себе, что она все эти годы была бесправной пленницей, и страшно думать, что на самом деле кроется за ее "сумела неплохо устроиться"... - У тебя есть от него дети? - неловко спросил он. - Трое, - она обольстительно повела плечами с повадкой прирожденной танцовщицы. - Двое сыновей и дочь. Очур-нойон предпочитает их детям других своих жен. Они остались дома, в Харахорине. Лучебор прислушивался к ней, но не все мог понять до конца. Ему хотелось заверить ее, что, если бы она была с ним, он не стал бы глядеть ни на какую другую женщину, и хотел бы иметь детей только от нее. Но Боги не дали ему такого красноречия, и он прошептал, обняв женщину за плечи: - Милая, сколько пришлось тебе вытерпеть... Но теперь все будет хорошо! Боги помогли нам встретиться вновь! Бежим со мной, я на своем Сером привезу тебя в Город раньше, чем вернутся проклятые. Я выкуплю тебя у Очура. Князь поможет мне, даст за тебя любые куны... Он даже отшатнулся, увидев, как стремительно кокетливая улыбка красавицы сменилась выражением презрения. - А с чего ты взял, что я с тобой куда-то поеду? Погляди, как ты живешь, и как - я! Что у тебя есть, кроме княжеского жалованья? У князя он кун попросит! Да князь твой сам платит дань! Мой муж им помыкает, как собачонкой, а я научилась делать послушным его! И мне променять власть и богатство на нищенское прозябание с тобой? Лучебор побледнел, как смерть. По лбу его катился холодный пот. - Так зачем ты меня тогда позвала? - простонал он. - Да просто так, - она выставила перед собой ладонь, любуясь ухоженными ногтями и сверкающими перстнями. - Я ведь ничего о тебе не знала в эти годы. Думала, и ты давно обо мне забыл. Интересно стало, узнаешь ли. Заплатила охранникам, чтобы не маячили возле моей юрты. Развлечься с тобой, пока Очура нет, я не откажусь. Но бежать... Нет, милый! Я слишком хорошо устроилась здесь. Он все еще не мог поверить, что это вправду его Потвора, что она взаправду говорит такое! Протянул руки, пытаясь ее образумить: - Я смогу тебе достать все, что пожелаешь, ну пожалуйста! И никогда не попрошу тебя ни о чем, если ты уйдешь со мной. Неужели свобода не дороже золотой клетки? - Свобода? Какая свобода? - Потвора презрительно рассмеялась. - Я живу в тысячу раз лучше вас всех! Мне, одной из немногих, удалось подняться высоко, а ведь нас были тысячи девушек и молодых женщин... И большинство оказались дурами, не знающими, как проложить себе дорогу. Одни оплакивали свободу, бесились, даже убивали себя, лишь бы не жить в неволе. Другие скучнели и тупели, быстро опускались, и становились никому не нужны, разве что в служанки каким-нибудь погонщикам баранов. А я поняла, как добиться хорошей жизни, научилась нравиться мужчинам; и вот, я жена не последнего человека в Орде, у меня нынче золота больше, чем у любого из ваших князей. И, кстати, я не в большем рабстве, чем они! Твой хваленый Святослав угождает чжалаирам, как мне и не снилось. Родного брата предал, чтобы стать великим князем, а теперь и Влесославль предает! - Замолчи! Ты!.. - не помня себя, Лучебор взревел во весь голос. Он схватил женщину за горло, обрывая все ее золотые цепочки. В голове его грохотало штормовое море, перед глазами маячил кровавый туман. - Пока ты в Орде старалась выжить, мы сражались и умирали здесь! Те женщины, которых ты презираешь, были в сто раз честнее тебя, они смогли умереть людьми! Тебе лучше было бы не родиться на свет!.. Ты оскорбила мою любовь, но за себя я мог бы простить... Но князя Святослава я не дам тебе оскорблять, предательница... И, выхватив засапожный нож, он точно ударил прямо в сердце Потворе. Ее прекрасное лицо враз стало серым, глаза изумленно расширились, челюсть некрасиво отвисла. Лучебор разжал руки, и женщина рухнула наземь, мертвая. Он оглянулся по сторонам, и встретился взглядом с Очур-нойоном. Юрта стремительно заполнилась воинами, прибежавшими на крик. По знаку своего начальника сразу несколько нукеров ударили Лучебора саблями.