Падальщики

Что ж, милый. Ты проебался. Смог потерять лучшего друга, а сейчас, каждый вечер, плачешься Филе.  — Тебе стоит рассказать Варе, — неожиданно произносит Фил, приобнимая Глеба за плечи.  — Нет. Не стоит.  — Почему же?  — Она меня возненавидит.  — Вряд ли. Ты же знаешь, Варя очень добрая.  — Даже если так… Я не хочу, чтобы о моих чувствах узнала, если не вся больница, то всё отделение. Ты же помнишь, кто её лучшая подруга, Филь.  — Ты говоришь о Любе так, будто она дьявол во плоти.  — Распространяет слухи она отлично, в любом случае. Сейчас Романенко на удивление спокоен. Губы касаются горьковатого горлышка бутылки, а голова резко откидывается назад. Глеб мгновенно опустошает сосуд и ставит его на пол.  — Глеб, Анастасия Константиновна права. Тебе бы пора перестать пить.  — Филь, можно, я хотя бы буду пить. Ты и так уже заставил меня ходить к психологу разговаривать, и пить какие-то ёбаные таблетки, Филька, не забирай у меня единственное моё развлечение. На душе опять заскребли падальщики. Эту помойку уже продырявили противненькие черви, опутали уродлевинькие лианы, покрытые жёсткими шипами, раздирая и так почти что пустое место в клочья. А в голове вновь всплыли события прошедшего месяца.

***

Глеб наконец замолк. Какое-то время интерны сидели молча. Фил только открыл рот, чтобы что-то сказать, но его прервал Семён:  — Ты… Что?! — он бешено зыркнул на Глеба. — То есть, ты всё это время молчал о том, что ты у нас по мужикам?!  — Я бы не ск., — Фил попытался возразить, бросив быстрый взгляд на почти уничтоженного Глеба. Но Лобанова было уже не остановить. Он оставил пару синяков на ободранной коже Романенко и ушёл, громко хлопнув дверью. Он был слеп и не видел, даже запавших глаз Глеба. Но, как бы то ни было странно, интерна не покинул Фил. Весь оставшийся вечер паинька Филя пытался успокоить Романенко. Хотя, парень не успокоился, когда отключился на диване. Крупные капли слёз стекали по вискам на диван, оставляя красные следы за собой, которые он точно запомнит. А если и забудет, те, кто разрывают остатки его сердца, напомнят ему о них. И Фил стал опорой. Он отпрашивал Романенко с работы, даже когда это не было нужно. Он стал его лучшим другом. Вскоре у Глеба началась бессонница. Ночь стала адом. Он пил, старался уснуть под музыку, которая его убаюкивала, при чтении скучных книг, что обычно морило его. Но на душе продолжали скрести треклятые падальщики, роя себе очередную глубокую рану. Ох, милый мой, тебе стоит посетить психиатра, а то, вскоре, ты свихнёшься. И я погибну вместе с тобой. Ты ведь не хочешь, чтобы голос в твоей голове умер? К утру, Романенко уже прочёл две книги. Он сел, свесив с кровати ноги. Интерн встал, ушёл на кухню и заварил себе крепкий чай. Готовить не было сил. Всю последнюю неделю его мучает ещё и усталость. Стоит начать есть, мой сладкий. За три дня ты ни разу ничего не съел. Глеб выпил зелёный чай и быстро скинул с себя появившуюся месяц назад пижаму. Он оделся. Одежда мешала. Хотя, что принижать его состояние, мешало всё. Особенно жизнь. Мириады иголок вновь и вновь словно впивались в кожу, протыкали насквозь и, вместо того чтобы зашивать раны, рвали нитки, на которых висели заплатки, протыкали насквозь последние живые куски.  — Доброе утро, Романенко. Решил прийти пораньше на работу? Или совесть замучила, за то что Фильку ко мне подсылаешь, чтобы отпросил?  — Никак нет. Просто дома скучно, да и у меня кофе кончился, а магазин ещё закрыт. Глеб совершенно не заметил как вышел из метро и пришёл на работу. Кажется, он даже куртку не надел и пришёл в свитере.  — А оделся то так легко почему? Не весна поди на улице. Али заболеть решил, гадюка? Как же хотелось ответить, что он и так болен. И так смертельно болен, и сейчас он погибает где-то внутри.  — Нет, просто чистой не нашёл. Как не стыдно врать. Как не стыдно.  — Всё с тобой ясно, амёба. И, раз уж ты пришёл, список пациентов на столе, прошу приступать.  — Хорошо. Глеб взял первый документ. С этого и началась его беготня по больнице. Недосып дал о себе знать уже под конец для, что удивительно, ведь казалось с его режимом он должен был упасть в обморок уже в середине для, учитывая ещё то, что он взвалил на себя. И вновь проснулись маленькие твари, начав заново прогрызать всё новые и новые раны в душе.  — Глеб! — взбудораженный Фил подскочил к Романенко и придержал его за плечо, резко вцепившись в него.  — Фил? И тебе доброе утро., — Глеб, кажется, вовсе не понимал, что происходит, стоя у выхода из ординаторской.  — Какое утро, Глеб, вечер! Зачем ты взял на себя сразу всех пациентов? Иди полежи, а с последним пациентом я сам разберусь, хорошо?  — Я и сам могу… Очнулся Романенко в той же ординаторской, в которой и отключился. Тебе стоит оставить попытки работать продуктивно в таком состоянии, иначе тебе придётся очень и очень плохо… Хотя, куда хуже?  — Ты сегодня хорошо поработал, Глеб. Этот уродливый голос, проживающий его насквозь. Он так красиво говорит его имя…  — Только вот не для себя. Андрей наклонился и потрогал лоб интерна.  — Ты весь горишь. И всё-таки лучше бы долечился, прежде чем идти на работу.  — Я просто не выспался сегодня.  — По тебе видно. Врач положил на лоб Романенко влажную тряпочку и провёл пальцами по его руке, стараясь нащупать пульс.  — Останешься здесь. Будем лечить.