Асуров рай

      В эту ночь тот, кого называли Нарака, не мог спать. Нет, он всё-таки проваливался в неясную дремоту, но ненадолго, и сон был тревожным, и видения… В очередной раз пробудившись, раздражённо отбросив с лица растрепавшиеся от метаний волосы, он вдруг не без злости подумал, что если тебе снятся дэвы — не мешало бы поискать в лесу целебную траву. Такие травы — от царапин и ссадин, на которые лес и горы бывали щедры, — он всегда находил легко и безошибочно. Но такого зелья — от дэвов — искать ещё не приходилось…       Если тебе снится дэв… и он держит на вытянутых руках младенца… своё, дэвское, дитя, только что принесённое на показ его дэвской матерью… и оглядывает его оценивающе, словно вещь, — и вдруг бросает оземь с гневным воплем! Дитя орёт от ужаса… но его ужас уже никого не интересует. Даже дэвскую мать. И она смотрит так холодно, будто глаза её превратились в льдины, и, презрительно запахнувшись покрывалом, поворачивается, чтобы уйти.       У этого ребёнка — кривой палец на ручке. И бельмо на глазу. Или только палец, или только… Не важно. Когда дэв повзрослеет, какие бы тела он себе ни создавал, у всех этих тел непременно будет кривой палец. И каких бы грозных, многоруких, многоглавых форм ни принимал он, и у этих форм хотя бы на одной из рук будет кривой палец, и хотя бы у одной головы — бельмо… А то и у всех разом. Им не избавиться от этого… а значит, нужно избавиться от всего. И сразу.       И они не могут убить такого ребёнка. Ибо он бессмертен. Но его можно обратить в смертного — и убить? Но и так — нельзя. Грех, великий грех… можно лишь выбросить этого смертного к самым чудовищным и скверным их таковых: к ракшасам, пишачи или даже к животным… или к самым грязным из людей, тем, кому запрещают пить воду из общих колодцев и даже брать пищу руками — только ртом с земли, как скоту… Именно туда, в самую скверну, чтобы быстрее издохло — и переродилось. Может быть, уже кем-то более совершенным. Но уже не дэвом. Ибо пройдя через карму, дэвом уже не стать, никогда… Да и совершенным тоже — после такого опыта… Только падение, ниже и ниже… пока не переродишься земляным червём или сгустком слизи…       Вот какой участи подвергают дэвы своих потомков — всего лишь из-за… И эти существа — совершенны! В них нет никакого изъяна. И они бессмертны. И нет в их единородных душах никакого… греха?       А что же тогда — это?       Всего лишь целесообразность, не более. Ничего личного. Такой же отбор, какой происходит в природе… но природа неразумна…       Нет, её разум иной, и не выше ли он, чем… Она позволяет несовершенному жить, бороться, совершенствоваться иначе… Рожденный слепым может обрести невероятный слух; даже кривой палец может стать удобен для каких-то действий куда лучше, чем обычный, и в этих действиях существо сможет стать Великим… А даже если оно и погибнет, побеждённое кем-то более сильным и здоровым, то — в борьбе, в напряжении всех своих сил, и всегда имея надежду… И от этих сил, и от этой жажды жизни, нежелания сдаваться — получит в следующем воплощении шанс стать лучше…       А здесь — приговор. Безжалостный, холодный, смертный.       Сколько таких «дэвов» мучается сейчас на земле? Особенно если знать, что новые дэвы рождаются редко. Да не редко… просто остаются среди них немногие. Большинство — изгоняется… Большинство! И к этому уже настолько привыкли, что даже женщины их, зачиная, не любят свои плоды — зачем? Если так мал шанс получить Сына или Дочь, а не отброс? И даже тех Сыновей и Дочерей, что всё-таки у них получаются, дэвы не любят… Они разучились любить… из-за бесконечного несовершенства в себе… неискоренимого… Из-за этой непримиримой жестокой войны — с самими собой. Изнутри.       И это — Создатели? Создатели мира? Прекрасного в своей неупорядоченности, яростного в живучести, плюющего на совершенство и несовершенство так откровенно, что «божки» захлебнулись бы в этом презрении, если бы не занавесились непроницаемыми майями, укрывшись на самых недоступных планетах!       …Острое, как меч, желание пронзило сердце Нараки. Рассказать об этом своим братьям и сёстрам! Открыть им глаза на эту чудовищную ложь! Её нужно уничтожить! уничтожить! Миры не должны подстилаться под этих ущербных в самой своей сути, в зачатках своих — мерзостных существ! Почему это происходит до сих пор? Почему никто до сих пор не понял этого, не прозрел?       Что ж, значит, это его предназначение — принести правду!       Довольно прохлаждаться в тенистых лесах и плескаться в горных водопадах! На асурову планету! К братьям и сёстрам! Огненный Котёл кипит… и пламя его обжигает сердце… спать больше нельзя!       …Он не знал, как это происходит, даже задуматься не доводилось. Это было словно прыжок через пропасть или бросок копья в настигнутого зверя… Такой же бросок — всего тела и помыслов — и вокруг уже не пышнолистые джунгли мира Мало Живущих, а железный асуров город на их исконной планете. Пустынный и нежилой.       Асуры сами не знали, зачем он стоит — огромный, спутанный, словно клубок колючих железных нитей, с кривыми улицами, усыпанными глыбами, с острыми, как гигантские лезвия, стенами, отдельными или составляющими странные многогранники… Асуры не жили в нём. Лишь отдыхали иногда. Они расходились по Мирам, и ни один асура не знал, где и как проводит время его собрат. Встречались лишь изредка, ради любострастия или каких-то развлечений, которые вдвоём или стаей будут забавнее: да хоть, оседлав вершины гор, перекидываться друг с другом глыбами, словно мячами, походя засыпав обвалом какую-нибудь деревеньку в долине… Поделом! Не нужно строиться так беспечно, людишки… Или украсть слюдяную красавицу с планеты апсар — и учить её ходить на руках и бегать на четвереньках за брошенной палкой, вот ведь смех… А потом забыть где-нибудь… Поделом! Не нужно быть такой безмозглой!       Но обычно асуры предпочитали образ жизни одиночек, не зависящих ни от кого и ни от чего. И лишь когда вскипал Огненный Котёл…       Железный город граничил с лесом. Таким же огромным — и вечным. Он, казалось, был неизменным всегда: в нём не росло молодых тонких деревец, ни мелких всходов, ни даже цветов. Только густая жесткая чёрная трава. Лишь исполинские стволы, чтобы разглядеть вершины которых, даже самому могучему асуре пришлось бы очень сильно задрать голову. И многие из этих стволов, обмотанные бурыми шершавыми нитями, даже не ветвились. Лишь на верхушке — густой пучок огромных, тяжёлых перистых листьев, таких длинных, что иные свисали до земли. Листья эти были чёрными, лишь очень острый глаз мог разглядеть в них прозелень — да бурые до красноты круги с нижней стороны похожих на чешуи «перьев». Иногда асуры обрывали эти листья, чтобы защититься от небесного жара… но другой жар — подземный — был сильнее…       Иные деревья ветвились. И так, что ветви их образовывали тугие узлы и переплетения, что в них можно было жить… если бы было, кому. Но эти древа большей частью стояли сожжёнными — именно к их корням подкатывала Кровь Камня, когда красно-бурые и липко-чёрные острые валуны вдруг становились вязкими и текучими.       И сейчас перед глазами Нараки, вошедшего в лес, меж стволов колыхались крупными, медленными волнами огненно-смолистые лужи… а то и целые озерки… Их было немного. Доводилось видеть и больше. Да хотя бы Огненный Котёл…       Когда он вышел на огромную поляну, то не удивился тому, что она не пуста. Асуры… их уже было много там, и они бесконечно прибывали. Кто выходил из леса, кто-то — из железного города. Иные, вот как он сам, появлялись из ниоткуда, возвращаясь из своих странствий по Мирам. Некоторые даже не сразу избавлялись от своей майи — и являли себя человеками, зверьми, птицами, чудовищами… Но тут же принимали свой истинный облик.       Могучие мужи с густыми чёрными бородами, у кого всклокоченными, у кого — заплетёнными в косы или пучки… у иных густые волосы и бороды были медными, бронзовыми, а то и напоминали огонь. Были и те, чьи головы многоцветны, словно пёстрые камни. Кто-то являл собою юношей вовсе без бород, но со смоляными курчавыми шапками на головах или спутанными лианами на плечах. Иные головы украшали железные шлемы или огромные турьи рога, или звериные головы с блестящими самоцветными глазами и длинными клыками, опушенными на лоб. Кто-то был одет в железо — одни едва не с ног до головы, другие — лишь частично. Но большинство довольствовалось шкурами, закрывающими лишь бёдра, а могучие торсы покрывали многочисленные спутанные ожерелья из огромных когтей и клыков, а то и хищноклювых птичьих голов. На иных телах горели набитые узоры — чёрным и красным, то бесформенные, то наподобие оскаленных пастей или свившихся в кольца нагов… У кого-то в руках было оружие: кривые мечи, копья, булавы, кистени на длинных цепях… но не у всех. Далеко не у всех.       Асурини — те, кто решили для себя, что они женщины, — высокие, гибкие, сильнотелые, буйноволосые. Их одеяния мало чем отличались от асуровых: тоже нередко железо на теле или рога на голове. Разве что шкуры на них были пестрее и вычурнее, разной длины, у кого-то и до земли, как одежды женщин Мало Живущих, но чаще — укрывали лишь грудь и бедра. Да вперемешку с когтями и клыками асурини украшались бусами из грубо оббитых цветных камней, прозрачных или пестроцветных, да вот ещё любили золото, которое отнимали у людей, если оно им нравилось. Тонкой работы золотые ожерелья, серьги, браслеты, натхи и тики странновато смотрелись на смуглых телах, яркоглазых и полногубых лицах и в спутанных пышных кудрях. Может, потому, что были слишком мелкими — на человеческую женщину, а потому навешивались помногу: одна серьга на другую длиной цепью, или сразу пять серег в одно ухо, ожерелья связывались между собой в немыслимые оплечья, браслеты ломались, разгибались и сцеплялись… И это дикое великолепие притягивало взоры.       У некоторых асурини на спинах, обвязанные материнскими волосами, словно коконом, сидели младенцы. Крепко впившись в плечи женщин цепкими ручонками и поводя по сторонам любопытными тёмно-горячими глазками. Матери, казалось, не обращали на них никакого внимания. Намного реже, но можно было увидеть дитя и на плечах асура — из тех, кто одному ему ведомым желанием решил побывать женщиной, выносить и выкормить своего потомка. Это не было удивительным, краем сознания Нарака уловил словно отголосок такой же тяжести на своей спине… и с ним такое было… или не было?..       И, кроме этих младенцев, среди асуров не было детей. Ведь потомство лишь одну луну оставалось беспомощным, а потом наступал день, когда мать окунала дитя в озерко Крови Камня — и оно выныривало оттуда уже взрослым. Чтобы тут же уйти, навсегда забыв о той, что произвела его на свет. И она уходила — забыв.       Как не было среди асуров детей, так же не было и стариков, немощных, калек. Хотя без одного или двух пальцев, одноглазые и прочие подобные имелись; были и такие, что невозможно было разобрать, мужчина это или женщина, — но ни один из них не был беспомощным настолько, чтобы обременять собою других. И никто никогда не знал и не хотел знать, почему так.       Не дожидаясь, пока соберутся все… да и соберутся ли они когда-нибудь вообще — ВСЕ асуры?.. Нарака вышел на середину поляны и приблизился к Огненному Котлу — тому самому, что так настойчиво, голодно, щемящее звал его к себе. Это было немалое озеро Крови Камня, огороженное высоким бортом из наваленных глыб — не красно-бурых и липко-черных — других: крепких, розовато-серых, зернистых, неподвластных жару. Только этот камень мог удержать густо-алую с чёрными протоками горячую лаву, поднимающуюся со дна, почти выплёскивающуюся…       Обычно Котёл был пуст. И так, что сколько ни заглядывай в него, сколько ни свешивайся вниз — дна разглядеть не сможешь. Но когда он наполнялся, сам, собственным неведомым желанием своим — этой горячей и вязкой земной кровью, будто сама планета, израненная изнутри несправедливостью Вселенной, обнажала свои раны, выплёскивала свою боль… каждый асура знал, что должен прийти. Чтобы соединиться с этим священным жаром. Чтобы хоть как-то утишить эту каменную боль — единственную, что проникала в их сердца, не знающие страданий. И утишать её нужно было уже — в себе…       Нарака приблизился к Котлу и тут же опустил в него обе руки, чтобы полными пригоршнями взять то, чего так неистово требовало его тело — словно в нём проросло множество натянутых, вибрирующих железных нитей от затылка до стоп. И каждая из них была — голод… И он жаждал такой пищи — до которой никакое другое живое существо не смогло бы даже дотронуться.       И когда каждая ледяная, гладно звенящая нить приняла на себя поток тёплой, подобной обволакивающей смоле, пульсирующей, парящей жизни… он запрокинул голову — и багрово-чёрное небо показалось ему близким, настолько, что можно было взять рукою любую раскалённую докрасна звезду и приложить к своему лбу, словно драгоценную тилаку, — и она не упадёт, её удержит жар Крови Камня, пропитавший каждую частицу его тела. Хотелось раскинуть руки — и охватить дышащие небеса… Хотелось выкрикнуть что-то — такое же огромное, как этот дивный ночной мир, качающийся, мерцающий, расширяющий и сжимающий его сердце…       Этот мир принадлежит мне! Никому больше!..       В нём есть только один острый меч, нарушающий его чёрно-алую гармонию… Этого цвета, водянисто-белого, липкого, с трупно-синим опаловым отливом — не должно быть в нём…       Он обернулся и выступил на середину неровного круга, который образовали его собратья по краю бездонной поляны — будто сам лес отступал, когда они прибывали. Но никто из асуров больше не приблизился к Котлу — знали: это священнодейство всякий раз исполняет только один. Только тот, кому в этот раз явлено быть голосом общей души. Тот, кто принёс в своём сердце нечто небывалое, настолько прекрасное или чудовищное, что это должно быть услышано самой Вселенной…       — Братья и сёстры… — произнёс Нарака едва слышно. Но понял, что ему не придётся напрягать голос — его звук, исходящий, казалось из самого его существа, соединённого с телом его огненной планеты, будет услышан и на самом дальнем её краю. — Знаете ли вы о том, что мы — демоны?       — Мы? Демоны? Мы? — удивлённые возгласы шорохом пролетели по кругу.       — Да. Так называют нас те, кто хочет нас убивать. Кто создает повод для этого… вескую причину…       — Нас хотят убивать?       — За что?       — За то, что мы — демоны. Зло… О, Кровь Камня! Дай мне слова, чтобы я мог это объяснить! Ибо я сам не могу понять той дикой шелухи, что наполняет головы других существ во Вселенной. Но… её уже невозможно отбрасывать, эту шелуху! Это есть, братья и сестры! Существа, подобные трупам… полуразложившимся трупам… думают, что они создали нас! И только для того, чтобы убивать! Создали, назвали… злом… и теперь создают поводы, чтобы можно было наказывать нас, если им это будет нужно… Дэвы! Я говорю о дэвах, братья! Знаете ли вы, что они враждуют с нами? Потому что мы для них чудовища! Я не знал этого! А вы? Кто из вас — знал?       Повисла тяжёлая тишина. Асуры изумленно переглядывались между собой.       — Я никогда не враждовал с дэвами! — выкрикнул черноголовый юноша. — Я и не видел ни одного никогда!       — Я тоже не видела! — сделала шаг вперёд рослая асурини с аж двумя младенцами на спине. — Какие они?       Нарака закрыл глаза. Он ведь тоже никогда не видел дэвов… но… откуда это? Словно не его голос… вздрагивающий, будто цепляющийся мельчайшими невидимыми крючьями…       — Синие… белые… липкие, как прогорклый кхир, который не станет есть даже самый грязный Мало Живущий… И они убивают своих детей! Даже ракшасы не делают так! Дэвов мало — и они могущественны! Потому что тех, кто не сможет стать такими, выбрасывают… как сор! К зверям, людям, ракшасам и…       Тяжёлая боль ударила в грудь. Нет! Этого не может быть. Не должно! Эти сквернавцы и убийцы не могут… не могут сбрасывать ненужных им потомков… к асурам! Мысль была подобна камню, ударившему в самый мозг…       — Нет!!! — воскликнул он, уже во всю силу своих вздымающихся от жара лёгких. — Среди нас дэвских отродий — нет! Я — знаю! Кровь Камня не станет лгать! Они не могут… ничего не могут сделать с нами… никак не могут проникнуть, пробраться к нам… в нас… Только убивать! Они не властны над нами! Потому и хотят убивать! Именно потому мы — демоны!       Он не находил слов… они будто выпадали из разума, охваченного непосильным гневом, ненавистью, болью…       Что это? Уж не недуг ли?       Рука сама потянулась к Котлу — за единственным исцелением…       — Люди… — снова сказал кто-то в нём. — Жалкие слуги дэвов… Гандхарвы, апсары… жалкие рабы… Почему они служат им? Почему почитают этих чудовищ, называют богами? Почему им всем… нужны боги? Вам нужны боги, братья?       — Зачем? — веско выговорил могучий асура с серыми прядями в бронзовых волосах, обмотанных вокруг толстых кривых рогов. — Есть день, есть ночь, есть деревья и звери, есть всё, чтобы жить… Зачем боги?       — Зачем боги??? — десяток недоумевающих голосов.       — Но боги есть! И они поработили Миры! Всех существ, кроме нас… И эти существа стали жалки, как черви…       — Что нам до них? — спросил тот же асура.       — Дэвы хотят сделать то же и с нами! Вы хотите служить созданиям, отвратительнее которых нет во Вселенной?       — Нет! Ни за что! Никогда мы не станем служить никому!       — Значит… их нужно уничтожить…       Что? Эта мысль пришла впервые, ещё даже не успела оформиться… но явила собою такую истину, словно веками была высечена на его сердце, как если бы оно было камнем. Уничтожить… навсегда убрать этот склизко-белый цвет из красок Вселенной — величественной, багрово-алой, сияюще-чёрной — только такой она должна быть!.. Убрать! Уничтожить!       — Они называют себя бессмертными… Но это ложь! Они убивают своих детей! Значит, можно убить их самих… Смерть! Смерть бессмертным!!!       Это было оно — то самое, огромное, как мир, что хотелось выкрикнуть — и чтобы было услышано!       — Смерть бессмертным!!! — подхватил громоподобный хор братьев и сестёр — будто и для них это было то единственное, что хотелось донести до бездонных небес.       А потом уже не было трудностей. Будто он всю жизнь знал, как готовиться к великой битве, как строить полки, вооружать своих воинов, распоряжаться, кто станет командирами, видеть, кто самый сильный, и должен идти впереди, а кто послабее — в середине, кому держать фланги, кому быть в резерве… Он даже не сказал об этом ни единого слова — и без того знал: каждый выполнит свою задачу сам, без всякого приказа, ибо слова нужны лишь для того, чтобы объяснить необъяснимое, а когда всё ясно — и всем…       И хотелось только одного — чтобы это общее пламя не погасло. Вдохновить. Сделать что-то, после чего уже никто не усомнится: они должны! И не просто должны — это их предназначение: очистить Вселенную от её порока, сделать её здоровой, вернуть к жизни!       Он прорвал круг, чтобы выйти в лес и вынести из него с лёгкостью вырванное из каменистой земли огромное дерево, крепкое снаружи и сожжённое внутри, а потому полое, гулкое. Положить его возле Котла, который уже кипел, выбрасывая в ночную тьму высокие струи и искры. А потом взять в руки два крепких камня — и ударить ими в ствол. Снова и снова — в раскатистом ритме, с каждым ударом обретающем Голос… И добавить к нему свой голос — уже не шёпот, не крик, но… песню! Бессловесную, да и не нужно было слов — это пела Кровь Камня, это Вселенная звала…       Несколько асуров также приблизились к стволу и схватили камни — их голоса и ритм ударов свернулись в воронку звука, пронизавшую самую Суть Мира. Подходили новые, снова брались за камни, даже не замечая, что разрушают борта Огненного Котла, и Кровь Камня проливается им под ноги… заполняет поляну тонкими ручейками… в её жаре все плывёт… и сами они плывут в нём, уже не чувствуя стопами тверди… Подходили новые, их голоса…       Те, кто остался в круге, не могли стоять на месте, ритм уносил их, заставляя запрокидывать головы в звёздную бездну, вздымать руки, потрясать оружием…       — Смерть бессмертным! — один голос из уже полностью укрытой багровой тьмою толпы.       — Смерть бессмертным!!! — тысячегласый гром.       Единый Голос…       — Братья и сёстры! — из круга выскочила юная крепконогая асурини.       Её гибкое тело облегал камиз из искусно сшитых шкурок рыжих мангустов, держащийся лишь на одном плече. Вырезанный неровными углами подол едва достигал колен. Ни единого украшения — да они и не нужны были этой яростной черноокой красоте. Буйная грива вьющихся крупными кольцами волос черна, что кипящая смола, но словно сама Кровь Камня отметила её своими струями — в смоляном потоке бьются языками пламени медно-красные змеиные извивы.       — Моё имя Танда! — возвестила женщина. — Так назвали меня Мало Живущие. И мне нравится это имя! Это значит Танец! Танец Смерти! И я принесла его вам, братья и сестры! Чтобы ваши души не знали сомнений! Смерть бессмертным!       Грохот ритма стал подобен горному обвалу. Песня же вмиг смолкла, будто уступив место иному — песне тела.       Женщина, утвердившись в центре поляны, воздела руки к небесам, сложила их, вытянулась, уподобившись струне, и струна эта завибрировала мелкими извивами — с ног до головы, с головы до ног… Живая волна в грохоте камней по гулкому стволу становилась всё сильнее, явственнее, изначальнее… Медленно, словно крылья, она опустила руки через стороны, широко развела их — и резко раскрыла пальцы — лучами. Медные ногти взблеснули в отсветах Крови Камня, пальцы сжались и разжались — требовательно, жадно. И с двух сторон из толпы — будто сами! — вылетели два кривых меча — и чётко легли рукоятями в ладони асурини.       Гибкие кисти повернулись, сначала медленно, потом всё быстрее-быстрее-быстрее, пока оружие не превратилось в живые сияющие круги, наполненные голосом — звенящим свистом! Свист — грохот, звон — гул… Женщина гордо вскинула голову, обводя взглядом заворожённых зрителей. И вдруг обернулась вокруг себя, ещё-ещё-ещё — и уже её тело превратилось в осиянный железным свистом смерч. Одна нога её четко отбивала ритм, другая… заворачивала вокруг себя потоки вязкой Крови Камня — казалось, это огненные наги обвиваются вокруг прекрасного, жаркого тела… и женщина погружается в самое сердце планеты… и одновременно в тёмные небеса, сливая их воедино.       — И-йе-хэй-йааа! — асурини вскинула голову во тьму. — И-йа-хэй! Хэй-и-и!       — А-а-а-а-йия! — заголосила ночь.       И бешеный ритм громыхал уже сам, уже не руки с камнями выбивали его — нет, это сами камни ожили и заходили ходуном под ногами, будто сама планета пустилась в дикий пляс посреди разверженной Вселенной…       Та-да-да-дан-да… Танда! Танда!       Тан-дава-тан-дава…       Танец-смерти-смерти-смерти…       Смерть бессмертным!       Смерть бессмертным!       Женщина резко замерла, скрестив мечи перед лицом. Подняла глаза, взглянула из перекрестья… Так, что многие в кругу замерли под этим тяжёлым, древним, давящим взором.       И, снова подняв один из мечей над головой, медленно повела им, показывая всем, — и швырнула его в Огненный Котёл.       Железная Жертва!       Никаких других жертв асуры не приносили. Никогда. Только железо: выходит из плавящейся земли — в неё и возвращается.       Как Жизнь.       Подняв на вытянутой руке второй меч на уровень своего лба, устремив лезвие вперёд, женщина медленно двинулась по кругу, вперяясь в глаза каждому, мимо кого проходила. И прикасаясь концом лезвия к головам, шлемам, рогам — словно благословляя. И никто не мог оторвать взгляда от её бездно-чёрных глаз, пока она сама не «отпускала» его. Пройдя часть круга, обернулась к сидящим за гулким стволом, приблизилась к ним статной походкой и направила меч к сидевшему с краю… и он привстал, чтобы коснуться лбом острия, словно притянутый на цепи. Так же — следующий…       Тот, кого называли Нарака, не стал дожидаться, пока она приблизится к нему. Встал, перешагнул ствол, выступил ей навстречу. Обеими руками схватил женщину за стан, будто выдёргивая из обострённого мира, и поставил на камень перед собой.       — Ты будешь моей, — спокойно сказал он, прямо глядя в полыхающие очи ещё не вышедшей из своего транса танцовщицы.       — Твоей? — черноокая отдёрнулась всем телом, принимая горделивую позу. — Сначала заслужи!       — Заслужи? — удивился асура. — Это как?       — Очень просто! Сразись со мной! — кривой меч снова резко крутнулся в гибкой кисти, и его лезвие коснулось шеи захватчика.       — Сразиться? — он слегка отвёл голову. — О да, я знаю, что те из нас, что считают себя женщинами, ничуть не слабее мужчин. И воинским искусством владеют так же… а иной раз и лучше — благодаря своей женской хитрости… Ты хочешь сражения, огненная?       — Да! Я хочу испытать твою силу!       — Можно… Но… зачем? Зачем терять время, если можно насладиться другим? А вдруг ты… — он улыбнулся, — поранишь меня? И мне придётся зализывать раны вместо того, чтобы провести эту дивную ночь с прекраснейшей из сестёр?       Женщина склонила головку, будто изучая. А потом резко откинулась, едва не подставляя смуглую открытую шею его губам… и расхохоталась.       — Ну, тогда… догони! — и одним движением выскользнула из рук на миг оторопевшего Нараки и унеслась во тьму резкокрылой птицей…       Он последовал за ней. Медленно, даже нехотя… уверенный, что красавица не станет убегать слишком быстро… вот не станет… потому что в глазах её явно вскипало…       Но, ворвавшись под сень перистых листьев пронизанного блеском раскаленных звёзд леса, асура с удивлением понял, что потерял черноокую из виду. Заозирался раздражённо, обходя широкие стволы, заглядывая под корни… и нигде не находил её… Как? Она действительно сбежала от него…       «Глупая женщина!» — подумал было он по своему обыкновению.       Но вот она-то как раз не была глупа.       — Иэ-хэ-эй!!! — ударил откуда-то сверху торжествующий визг, и гибкое тело пантерой прыгнуло с чёрных ветвей ему на плечи. Сильные руки обхватили за шею, крепкие ноги — за стан. — И-и-и-эха-а! Будешь моим конём! — дерзкие пятки ударили по его бёдрам.       — Конём? — переспросил асура, заводя руку за спину и одним движением сграбастывая нахалку в объятия.       Она, бурно вздымая грудь и горя возбуждёнными глазами, тут же снова ухватила его за шею — уже спереди — и прильнула откровенно.       — Можно и конём…       Он медленно опустился на одно колено и положил свою трепещущую добычу на траву. Отстранился на мгновение, чтобы вобрать взглядом её пылкую красоту. Две дерзких руки снова потянулись к нему, захватывая… но вдруг асурини вскрикнула и отдёрнулась, поранившись об один из шипов на его голове.       Он очень осторожно взял в ладони её руку и поднёс к губам. Закрыл глаза, слизывая капельки горячей солоноватой крови… Странно бухнуло в груди сердце, внутри всё вспыхнуло так, будто… Женщина замерла, тоже прикрыв глаза, наслаждаясь этой немыслимой лаской…       Он на мгновение выпустил её.       — Сейчас… — поднял руки к голове.       Два опасных шипа упали на траву, отброшенные как можно дальше. Он было по привычке скрутил освобождённые волосы в жгут, чтобы не мешали, но… не успел завязать их в узел. Женщина, словно ребёнок игрушку, схватила густую прядь и потянула на себя. Приподняла её над своими глазами…       — Золотые… — прошептала она. — Почему? У всех асуров на голове — огонь и ночь, а у тебя — солнце…       Рассыпавшаяся прядь словно загорелась, пронизанная звёздным блеском… Асура почувствовал смущение и даже какое-то раздражение… Словно что-то надоевшее… Но женщина не унималась. Обеими руками она вцепилась в его виски и, словно играя, растрепала локоны вокруг лица, так, что они превратились в ореол…       — Солнце! — снова вскричала она. — Ты солнце!       — Довольно уже, женщина, — пробурчал он, отрывая её руки от себя и прижимая их к траве. — Не тяни тигра за хвост…       Снова сверкнув раскосыми чёрными очами, она выгнулась навстречу ему, яростно выдохнув. Взгляд пантеры, подёрнувшийся багровым пламенем, рассыпавшиеся по траве спутанные кудри-всполохи, ярко алеющие влажные губы, хищная белизна зубов…       — Огненная… — прошептал он, стискивая свою добычу в могучих объятиях.       — Солнечный! — воскликнула она, изгибаясь луком, змеиными извивами выпрастывась из своего мангустового камиза, обнажая крепкие бронзовые груди… набрасывая на них, словно дупатту, его шелковистые золотые локоны…       И он не стал смахивать их — они будто стали частью её существа, этой дикой тёмной женщины, словно осиявшейся солнцем среди ночи и ставшей от этого… невыносимой! Ждать он больше не мог…       И когда пришло единение, он впервые почувствовал, что не хочет отпускать… Никогда!       Никогда?.. Это… как?..       А вот так… Никогда… Никогда… Ни…       — И-и-еи-ха-йа!!! — дикий её восторг, откровенный, бесстыдный, изначальный… острые ногти в спину… жаркие губы… дыхание огня…       И сердце его колотит раскалённым молотом изнутри: «Ни-ко-гда…»       …а потом она лежала на его плече и медленно, сосредоточенно — будто творя миры — сплетала его золотые пряди со своими — цвета Крови Камня — в причудливую сеть… из кос, узлов и странных узоров, похожих на письмена… Утолённый, он рассредоточенно наблюдал за нею, и что-то происходило непонятное с его душой… она словно читала эти «письмена», и было в них настоящее и будущее… и даже немного прошлое… тыкавшееся в сердце, будто мягкая мордочка лани… непривычное, незнакомое, но не враждебное…       — А ты знаешь… — прошептала асурини. — У тех, кто живёт на земле — людей… у их женщин… есть мужья!       — Хм? — расслабленно удивился он. — Это кто? Зачем они?       — Это тот, кто всегда с тобой. Кто даже если уходит… всё равно приходит к тебе… снова и снова… всегда!       — Зачем?       — Не знаю… но я слышала об этом, и мне стало любопытно. Это ведь чудно… чтобы вот всегда! Мне захотелось попробовать… Я попросила Вселенную: пусть в следующем воплощении у меня будет муж! А потом забыла, попросила ли… и попросила снова! И ещё — на всякий случай… А потом мне стало весело — и я снова попросила… И опять… Вселенная услышала меня! Ты будешь моим мужем!       — Я? Разве ты не забудешь меня, как только я тебя выпущу из рук, чтобы завтра вот так же кататься на траве с другим?       — Хорошо бы… — голос её внезапно стал строгим. — Но завтра — битва! Та, что решит всё! Всё для нас! Мы победим, я знаю! Но… многие из нас… погибнут… Может быть, и ты… и я… И мы переродимся, я знаю, уже другими существами… И там! Там! Там у них есть мужья и жёны! Которые всегда… всегда… вместе. Даже когда уходят — всё равно приходят к тем, кто им предназначен… Я буду ждать тебя там! И ты придёшь ко мне! Чтобы уходить и возвращаться… Я — знаю…       — Ох… — усмехнулся он. — Не зря говорят, что женщинам не полагается ум… он их только портит… Знаешь? Откуда?       — Ты не хочешь?       — Не знаю… — прошептал он, услышав неясный призыв изнутри… даже не от сердца… куда глубже… — Но если ты хочешь… огненная… ты получишь своё! Такие дерзкие всегда получают то, что хотят…       — Ты придёшь ко мне! — уверенность тысячи упрямцев.       — Приду… Да приду, несносная ты женщина… Огненная моя… Моя!..       — Но сначала — битва! Смерть бессмертным!!!       — Смерть!!!