Асуров рай

      — А я говорила, что это станет для тебя ловушкой… Но ты не услышал, — Богиня с заботливой нежностью — и торжествующей улыбкой — поглаживала рассыпавшиеся по земле золотые локоны асуры, неподвижно лежащего на огромном плоском камне. — Я отрежу эти волосы и повешу их над входом в свою опочивальню… Мне будет приятно раздвигать их, входя…       — Спокойно, сестра, — промолвил Бог, бережно отводя её руку. — Пусть пока всё будет как есть. Успеется. Он наш. Ты захватила его, Совет дэвов отдал его нам на несколько дней — и мы можем делать с ним всё, что захотим. Другие асуры ушли, лишившись своего вожака и своего знания… Они уже забыли и зачем приходили. Нас ничего больше не ждёт, кроме удовольствия. Свершай свою месть — я сделал всё, чтобы тебе это было легче и приятнее. Ты видишь: я обездвижил его, но так, чтобы лишь не мог противостоять тебе, но чтобы ты могла видеть спазмы и судороги боли. Я лишил его голоса — но только чтоб не мог говорить, но крик и стоны ты услышишь… непременно! Что бы ты хотела сделать с ним, мой нежный цветок?       Богиня и впрямь походила на цветок — она не только вернула себе прекрасную форму, но ещё и успела украситься, будто к великому празднику.       — Ты знаешь, брат, — хищная улыбка на пухлых карминовых губах. — Что мне скрывать от тебя? Мне понадобилось несколько сотен лет, чтобы… но оно не ушло… И если я не могу принадлежать ему… то могу им владеть! Эти исчадия — двуполы. Я приму мужскую форму и возьму его как женщину! Унижение станет местью!       — О, да… ты ещё создай себе такое орудие Камадэва — с гарпунами и крючьями — чтобы причинить ему страшную боль…       — Он ведь железный… разве почувствует?.. Но можно — разве я не всемогуща?       Бог не без изумления наблюдал за сестрой. Он уже видел все её самые страшные и отвратительные формы, казалось, она ничем уже не способна его удивить за столько-то юг… Но это! Головка прекрасной адитьи осталась женской, и её изящество и нежность на мощном торсе широкоплечего, полнотелого, поросшего волосами мужа-великана, подобного ракшасу, — делали дэврани похожей на крупного удава, не до конца заглотившего оленёнка. Брр… Что она там создала себе внизу — Богу даже видеть не хотелось.       А когда она приблизилась к поверженному и сорвала с его недвижимого тела набедренную повязку, Бог отвернулся.       — Двуполый… Мужчина и женщина одновременно… — прошипела дэви-муж, и в голосе её брату почудилась… зависть! Неужели? А ведь верно… Она может принимать мужскую форму — но это всего лишь форма, и ей не познать сути… Только удовлетворение от мести! — и больше никакой радости…       Чтобы не смотреть на неё, Бог встал в головах асуры и вгляделся в его лицо. Наблюдать за ним… за его реакцией… это куда интереснее…       Но что это? От безжалостных действий дэви-ракшаса железное тело не дрогнуло ни единым мускулом, и точёное лицо пленника осталось презрительно неподвижным. А вот глаза… Они распахнулись во всю ширь, и угольно-алое пламя в них стало текучим, словно река… Эта багряная река медленно катилась в радужках глаз и, казалось, проходила через всё тело мягкими волнами… Бог оцепенел, прикипел, не в силах оторваться…       «Нарака… Асуров… рай! — всколыхнулось внутри божественного сердца. — Они способны погружаться в него, впускать в себя… и наслаждаться… во время великих мучений… О, Создатель Брахма! Зачем ты дал им эту защиту? Чего ты хотел?.. То, что для всех живых существ Ад, для них — Рай… Блаженство! И асуры мечтают обратить в свой рай весь мир, и купаться в нём, и наслаждаться вечно… и им всё равно, что вся остальная живая Вселенная при этом погибнет… Им всё равно!»       Не допустить этого! Никогда! Как бы там ни было, но именно дэвы созданы для того, чтобы мир не превратился в Ад, и не был сожжён дотла, оставив в себе лишь торжествующих детей огня…       Есть и другой Ад — ледяной. Именно для наказания демонских душ он и сотворён. Жестокого, невыносимого для них истязания лютым холодом… Туда им и дорога, проклятым!..       Но… это лишь «знания», а дэвы и сами давно не помнят, что из их «знаний» истина, а что ложь, утешительная иллюзия… Кто и когда знал точно, куда души асуров попадают после смерти? Не в свой ли рай?       Не потому ли они так рвутся к собственной гибели югу за югой… что знают: за ней — блаженство!       И их победа.       «Ему… хорошо… Она зря старается! Зря! Его невозможно пытать! Он не узнает ничего, кроме своего рая!..»       Потрясённый своими постижениями Бог едва сумел отвести взгляд от кроваво-пламенной реки в очах поверженного, спокойной, отрешённой от всего… Неподвижный, исчезнувший из мира, погружённый в ему одному ведомое глубинное состояние — словно в бездну — он… смеялся над ними! Презирал их! Этих жалких «победителей»…       Нужно было хоть как-то отвлечься от этой невыносимости… но не смотреть же на свирепо впившуюся в свою месть, ничего вокруг не видящую дэви…       Внимание придавленного происходящим Бога привлекла бессильно свесившаяся с камня рука пленника — серо-стальная, как и всё его тело, совершенной формы, с серебристо бликующими на солнце острыми ногтями.       «Асуры — животные, — тут же захотелось успокоить себя. — Они живут как животные и совершенствуются — так же, в процессе смены поколений — не иначе… Их тела красивы животной красотой, как тела барсов или соколов… потому что так целесообразнее, всего лишь… они просто заточены под природу, как жалкое зверьё… Они не имеют ничего общего с красотой, создаваемой Разумом… высшей красотой! Они по сравнению с ней — безобразны… Но не всякий это поймёт… Для этого нужно обладать Разумом…».       Но, бросив взгляд на свою пухлую, почти женственную ладонь (которую сам себе подобрал когда-то, создавая свой божественный облик) — и невольно сравнив её со словно выточенной из рудного камня кистью «животного», с его могучими и одновременно невыносимо изящными предплечьем и плечом… Бог на мгновенье усомнился в том, а так ли уж превосходен «разум»…       «Это будет неплохой трофей», — оборвал свои странные мысли дэв, щелчком пальцев призывая Небесную Секиру. И тут же — чтобы не успеть задуматься, зачем — с размаху опустил остриё по локтю пленника. Отсечённая рука упала… и исчезла, не успев даже долететь до земли. «Мой трофей?..», — стукнуло Бога изнутри. Но это было не самое… Взгляд дэва прикипел к ране, на которой даже не успела выступить кровь. «Я даже не узнаю, какого она цвета…», — будто от этого в сердце Бога зависело что-то очень важное… Рана не просто затягивалась на глазах… происходило чудовищное…       Несколько мгновений — и на месте отсечённой новая рука, точно такая же, не изменившая даже своего положения. «Хорошо хоть не три или дюжина…», — мелькнуло в мозгу Бога. Пленник даже не вздрогнул. Только поток пламени в глазах на мгновение вспух и прорвался, словно гейзер, — и снова успокоился плавным течением…       «Асуры обладают чудовищной жизненной силой, — вспомнилось Богу. — Они есть сама Жизнь в ее изначальной форме. Их бесполезно пытать — в своем асуровом раю они не чувствуют боли. Их невозможно медленно казнить, разрезая на куски… их можно только убить! Одним ударом по жизненному центру… только так… Их смертью невозможно насладиться… Он сам наслаждается сейчас, как кораллы, когда растут, разветвляясь… и становясь сильнее…»       Да проклятый демон, даже будучи побеждённым, без малейших усилий выходит победителем в их странной борьбе.       Под дых подкатил внезапный страх… Бог одёрнул себя, скривил губы в усмешке: «Какая жалость… Ну, значит, насладимся другим…»       Богиня, удовлетворённая, отвалилась от своей жертвы, ослабев, упала на землю. Тут же вернула себе женскую форму, приняв всё блаженство на неё.       — Железный… — выдохнула она. — Хорошо…       — Железный, — подтвердил Бог. — Расплавленное железо. Сестра, он не чувствует боли. Или ты не поняла?       — Поняла… — Богиня, поднявшись, растерянно уставилась на брата. — Но… что же делать? Я так хотела его медленной и мучительной смерти… Он заслужил её за свои преступления!       — Его и на куски изрезать невозможно. Он неуязвим.       — Но… что же делать?       — Убить. Возьми свой тришул, сестра, и отсеки ему голову.       Глаза Богини расширились.       — Так… просто? Не-е-ет! Брат, нет! Придумай что-нибудь!       — Возьми свой тришул, сестра, и встань над проклятым демоном. Направь острия на его шею. А я… о, меня тоже влечёт эта животная красота… и то, что он… ещё и женщина… Позволь и мне насладиться этим. Но не так просто, как это сделала ты. Тебе следовало бы для начала заставить его войти в безумие Рати, опалить страстью… Это сделаю я. А ты нанесёшь удар… в тот миг, когда он дойдёт до завершения, испытает высшее блаженство. В этот самый миг!       — Ты хочешь, чтобы он умер… счастливым? Какое же это наказание???       — Ха! Блаженство и смерть — одновременно… Ему будет что запомнить на следующее воплощение! Тогда и свершится твоя месть. И она будет до-олгой…       Богиня взлетела над головой асуры, вновь принимая свирепую форму со множеством рук, в которых сам вырос гигантский трезубец. Оскалившись, она вознесла его острия над шеей пленника и вопросительно взглянула на брата.       А Богу на миг показалось: что-то он разошёлся… Асуров рай! — да разве что-то способно противостоять ему, пробиться сквозь живительный огненный поток? Какая Рати?       Однако слово нужно было держать. Бог поднял руку над лежащим и провёл ею вдоль его тела.       — Брат Камадэв! Сестра Рати-дэви! Услышьте меня! Вы ведь ничуть не менее мстительны, чем другие дэвы, и тоже любите поразвлечься чужими сердцами и плотью… И ваши забавы — сладостны и гибельны для живых… Войдите в него! Со всею вашей неистовой силой! Пусть это создание испытает страсть как мужчина… но получит своё только как женщина!       Провёл, снова провёл, словно поглаживая воздух над распростёртым телом. Длинный стон сорвался с губ асуры, ресницы его опустились… Бог словно почувствовал, как «воды» спокойной багровой реки вошли в острые, безнадёжные пороги, обрушились с высокой скалы с яростным грохотом…       — А-ах-х…       Когда Бог узрел, как содрогнулось это казавшееся несокрушимым тело, как изогнулась шея, запрокинулась голова, как сжались, впившись в камень, точёные обсидиановые пальцы… А когда снова раскрылись глаза асуры, Бог впервые увидел в них то, чего даже и не мечтал заполучить от этого неуязвимого ни снаружи, ни изнутри исчадия, — страдание… Он не хотел этого жаркого омута — но воспротивиться ему был не волен… Ярость, бессильная ненависть, боль, беспомощность… невыносимое желание… Глаза потемнели и сделались такими… человеческими!       «Хоть что-то тебя пробрало… — возликовал павлинопёрый. — А то чего доброго и в этом вы другие… Нет, такие же… как все… Рати на всех одна…»       Бог провёл рукой уже не по воздуху, а по железному… такому живому, трепещущему, пылающему телу… снова, снова… и прикосновения его ладоней исторгли из груди асуры новый стон, похожий на плач… И это было — прекрасно.       Прекрасен!..       — Любуйся, сестра. У нас теперь — муки страсти.       — О-о-о! Бра-ат! — оружие едва не выпало из рук Богини. — Оставь его так — на несколько сотен лет! Пусть узнает, что причинил мне… Пусть эта тварь исходится вожделением до боли, до адского мучения — веками! Веками!!!       — Увы, сестра, — вздохнул Бог, не отрывая «прижившейся» на вздрагивающем теле ладони. — Нам отдали его всего на несколько дней, а не на века. Совет дэвов потребует, чтобы мы предъявили ему убитого демона. А потому… воздень свой тришул!       И когда Бог подступил к своему вожделенному Сундаре, в сердце его почти не было ни единого помысла о собственном удовольствии. Только дать… дать как можно больше адского наслаждения этому прекрасному, истерзанному жаждой телу… этой неуёмной, непобедимой душе… дать… самое унизительное поражение, какое только может быть…       И — память. Разве можно не запомнить такое — навечно? Разве это не войдёт в саму кровь, разве не вонзится неизвлекаемым раскалённым ножом в самую суть — навсегда…       Он видит.       Он видит этот тришул над своей шеей.       Он знает.       Он знает, когда придёт смерть.       В миг высшего…       И даже если он всеми силами захочет это оттянуть — не сможет. Не избегнет.       Но, похоже, никто и не собирался ничего оттягивать. Асура с трудом поднял голову — могучим усилием преодолев наведённую неподвижность — и взглянул в глаза своего мучителя. Из жаркого омута Рати словно вырвалась ледяная стрела осознанного, железного презрения — и вошла в сердце Бога. «Я отвергаю тебя, мерзость! Лучше смерть!», — и не было ничего больнее для дэва, никогда прежде не чувствовавшего боли…       Но он не остановился — уже не мог.       А после того обессиленный демон вновь откинулся, распахнул глаза в небеса и словно отпустил себя полностью, всем существом отдав мучительной страсти, смертной похоти, рухнув в её полыхающий шторм уже безо всякой опоры, и тёмное тело его выгибалось с нескончаемым стоном, и безумный гранатовый взор сам тянулся к разгоревшемуся на солнце нестерпимым блеском гигантскому тришулу…       — Сестра… сейчас…       Удар.       Отсечённая голова свесилась с камня на собственных прижатых телом волосах. На мгновенно затянувшихся ранах даже не выступило крови. «Неужели… и сейчас восстановится?», — ужаснулся Бог.       Но этого не произошло. И не сразу, но до павлинопёрого дошло, что… он уже имеет дело с трупом.       Тот, кого они хотели убить, мёртв. И всё.       И — всё.       Бог не помнил, когда последний раз в своей жизни испытывал такое разочарование… почти боль. Отстранившись от убитого, он взглянул на Богиню… которая уставилась на тришул в своих четырёх руках так, будто это была ядовитая змея, приросшая к ладоням… Дэврани подняла голову — и этот взгляд: «И всё???» — полоснул Бога по телу, словно плеть…       — Нет, сестра! — воскликнул он. — Это только начало! Их нельзя победить… можно только уничтожить! — это правда… Но ровно до тех пор, пока они асуры… а эта душа может переродиться в ком угодно другом… из тех, кого победить — можно!       — В ком? — выплюнула Богиня, отбрасывая тришул. — Мы не враждуем ни с кем, кроме асуров! Все другие существа — наши создания, наши подобия… Они поклоняются нам, служат нам, воспевают нас… Как можно победить тех, с кем не воюешь? Св… своих?       — Так ведь они воюют между собой… Особенно одна раса — люди… Убивают себе подобных, как звери… В этом они ущербнее нас… и во многом другом… Тем и интересны. Нам и не придется ничего делать, если он переродится человеком… найдутся желающие и без нас…       — Человеком? Как бы ни были ничтожны люди, но для асуры переродиться человеком — это рост… А преступникам не должно расти — напротив…       — Сестра… эта душа только что покинула тело. И мы найдём её сейчас в Саке Небесного Ловца… Идём к нему. Там и узнаем, что ждёт эту душу. Заодно разведаем, какие ещё интересные перерождения готовятся в Небесной Кузнице… Как бы не пропустить чего важного.       — А его ты оставишь здесь? — Богиня указала пальчиком на обезглавленное тело. А потом тем же пальчиком подцепила колышущуюся на ветру золотую прядь — и подняла на ней отсечённую голову на уровень своего лица.       Залюбовалась плотоядно… заглянула в раскрытые остановившиеся глаза, в которых застыли ненависть и блаженство…       — Я уменьшу её до размеров статуэтки — и превращу в ониксовую… из волос этих сплету ожерелье, вплету в них золотые нити, лоб его довершу дорогим камнем — такой амулет очень украсит меня… — она взмахнула рукой — и её желание исполнилось в точности как она сказала.       Крупный алмаз блеснул во лбу выточенной из чёрного оникса головки размером с ладонь, покачивающейся на шелковисто-золотом пояске. Глаза цвета тёмного граната обрели наконец своё воплощение в этом камне — и прозрачную пустоту.       — Пусть все знают, что я убила того, кого называли Наракой — Адом… И кого не могли убить долгие юги…       — Великолепный трофей, сестра. Но не кажется ли тебе, что это дивное лицо и тело ещё может послужить… нужно уменьшить его и отнести в Небесную Кузницу — как образец… для сотворения какого-нибудь прекрасного создания! Негоже такой красоте принадлежать чудовищу — она должна стать ликом нового бога!       — Тело демона — образцом для бога? Брат, я не понимаю тебя…       — Тело — всего лишь тело. Без души — не важно, кому оно принадлежит. Просто жаль утратить такое чудо без всякого смысла… Нет, однозначно, его нужно оставить… и отдать новому дэву. А душу поместить в какое-нибудь полное ничтожество…       Богиня, давно запутавшаяся в рассуждениях брата, молча согласилась. Нацепив на шею свое «ожерелье», она первая двинулась в сторону Небесной Кузницы. Бог, держа в руке уменьшенное ониксовое тело, молча шёл следом… и думал. О том, что как-то это слишком просто… то, что он придумал только что. Слишком просто… слишком для этого так и не побеждённого прекрасного исчадия…       И эти помыслы порождались в нём уже не только желанием содействовать мести дорогой сестры. Это были уже какие-то абсолютно собственные чувства… Бог боялся даже задуматься о том, что это так странно выворачивает его душу, заставляя Третий Глаз испуганно вжиматься в чело и сворачиваться жалким комком… Меньше всего дэву хотелось бы, чтобы это чувство было — завистью.       Неутолимой завистью к уже убитому, но так и не сломленному Совершенству.       И… не только…       «Лучше смерть, чем ты, мерзость!»       Почему… так… больно…