Доктор Закариус

Пришлось прибегнуть к нюхательной соли, тоже сыскавшейся у меня в узелке – ибо нужно было уложить доктора в постель, а мне бы его не дотащить. Он так много сил затратил на то, чтоб доплестись до кровати, что даже не стал протестовать, что кровать моя. Но не на полу же раненого класть. Упавши на постель, вновь лишился сознания, но теперь мне было это скорее на руку: тревожить рану на бесчувственном человеке сподручнее. Старалась отирать кровь как можно бережнее, едва слышными движениями, в пол-прикосновения, но и то боль оказалась такова, что он пришел в себя со стоном. Текло время. Доктор Закариус то бодрствовал, ничего не говоря, то проваливался в полубеспамятный сон, все это дробными обрывками. Я кое-как, тоже в сто подходов, промыла наконец рану, после чего, убедившись, что кровотечение, на счастье, совсем прекратилось, нетуго перевязала – теперь, слава богу, можно было раненого хотя бы укрыть одеялом, печку-то я раскочегарила докрасна, но все равно это было нелишним. Мою травяную настойку – в три, четыре приема – доктор выпил, и потом я то и дела подносила ему воды, едва замечала, что он открыл глаза, ибо жажда его мучала постоянная, и не думаю, что только ранение было тому причиной. Из гостиной я волоком перетащила в опочивальню одно из кресел, поменьше, и забралась в него с ногами, скинув башмаки. К утру меня, должно быть, сморило, а может, то было не утро, или утро, да не завтрашнее – не разберешь в коморке без окон, без дверей. Словом, когда я проснулась, все в том же кресле, в комнате горела свеча, доктор Закариус сидел против меня на постели, свесив ноги, и выглядел куда бодрее, чем накануне. Окровавленную рубашку он скинул совсем, на пол, поверх повязок завернулся в одеяло, а в руках вертел свой многострадальный камзол, из которого был вырван целый лоскут. От печи до сих пор тянуло теплом – это я так расстаралась с перепугу, или доктор нашел в себе силы подняться и протопить еще? - Теперь-то точно надо новый заказывать, - сказала я злопамятно, глядя на то, как он задумчиво просовывает пятерню в прореху. - И выходит, Варвара Дмитриевна, что я был кругом прав, - заметил доктор, прикусив губу. – Представь, что я бы пошил себе обнову к ассамблее, хороша бы она была нынче! Я опустила глаза на свое новое платье – на подоле заскорузлое бурое пятно, это когда я в снег и кровь на коленки бухнулась, и много еще всяких пятен, эти уж я не знаю от чего. Будто не на приеме в приличном доме побывала, а, прости господи, в хлеву. За окнами на самом деле смеркалось, выходит, сутки целые (или двое?) прошли с момента, когда Нина пыталась доктора убить. Желание мое бранить доктора Закариуса за давешнюю попойку как-то порассеялось – так-то оно так, но ведь, будь он трезв, авось устоял бы на ногах, и получил бы ножик прямиком в сердце. С другой стороны, не напейся он, глядишь, вовремя заметил бы нападавшую, успел увернуться или вовсе предотвратить злодеяние. Мне почти было жаль, что доктор так быстро оправился после ранения, ибо он немедленно сделался прежним, чуть надменно отстраненным и загадочным. Пока мы были заняты делом, я могла с гордостью представляться его помощницей, хоть и не всегда понимала его резоны и его ко мне отношение, но точно видела, что цель наша едина и что какую-никакую пользу я ему приношу. Когда могла ухаживать за ним, обмывая рану и поднося пить, и того тверже знала, что нужна, и совсем ощущала себя на своем месте, по старой памяти бытования в пенсионе, где я играла роль кого-то навроде всехней сиделки. Но теперь доктор, пожалуй, даже стал еще более сдержан, чем был до вчерашнего дня. Возможно, это просто означало, что много его сил уходит на то, чтоб боль снести и виду не подать, а более ни на что не остается, не знаю. Только каждая его реплика мне будто цедилась нехотя, сквозь зубы, и говорить о Нине и о происшествии он явно был не намерен. А мне ужас как хотелось! Первым делом – про то, что ж с ней дальше станется. Наверное не на одного доктора она злобу затаила, но тому же Якушеву всадить ножик под ребро – задачка посложнее. Охраны он себе, возвернувшись из крепости, принанял столько, что держись! А коли его молодчики Нину поймают – что ж, в околоток потащат или на месте решат? Да что там – про Нину! Я не решалась даже спросить, не переменить ли повязку, а доктор сам не просил, и так и не попросил, не знаю, как самому удалось, не ведаю. И выходило, что как сиделка я более не нужна, но и как помощница что ли тоже? Так я дня два продержалась, общаясь с одним почти только Карлом Иванычем да высовывая нос на рынок поутру за провизией, а доктора видела хорошо если три-четыре раза, и то лишь когда осмеливалась сама к нему постучаться – самовар, мол, закипел! Впрочем, замечала, что рана его заживает стремительно – движения его делались все более ловкими, и губы он от боли уж не закусывал как в первый день. На третий день заявился Шатский. Встревоженный – правда ли, говорит, что в доктора из пистоля стреляли и три пули всадили, две в сердце и две в печенку? До нашей казармы, говорит, слух дошел. Я ему принялась объяснять, что к чему, а когда объяснила да доктор вышел на голоса, убегать было уж поздно. Чего ж убегать, когда поручик меня какая я есть вполне успел разглядеть? Доктор был на удивление бодр, не забыл воспользоваться, в обход, правой дверью, не открывая секрета изразцовой панельки. Обнялись они символически – Георгий Иванович каждую минуту помнил про рану. Доктор Закариус тут же извлек из шкапу три крошечные рюмки и пыльноватую бутыль с остатками густой наливки, и, избегая моего взгляда, рюмки наполнил. Шатский тоже был не весьма доволен. - Что ж ты такую дрянь пьешь, батюшка, прости господи, - проворчал он, пригубливая с нарочитой гримасою и отстраняя рюмку. – Вот буду при деньгах, попомню – пару дюжин периньону тебе выставлю, чтоб ты гостей честь по чести принимал. Я опасливо отпила глоточек. Вкусно! Наливка оказалась тягуче-сладкой, не чета якушевскому вину, и пьяного духу в ней почти не ощущалось. Я отпила еще – и поймала на себе быстрый насмешливый взгляд доктора. Господин Закариус, подойдя к Шатскому, принялся вдруг горячо превозносить мои заслуги. Расписывал такими словами, как я ему буквально жизнь спасла – и чуть ли не на руках его бездыханное тело по лестнице подымала, и повязки на нем меняла, и глаз не смыкала (!) – я покраснела и уткнулась в свою рюмку, хотя по правде все сказанное, да еще именно в глаза Георгию Иванычу, мне ужасно польстило. Мне-то самой, как я с досадой припоминала иногда, доктор, кажется, и простого «спасибо» не обронил – да я на него и не наработала вроде, потому что все, что он говорил сейчас, было с перебором. А все ж таки приятно. Выслушавши все это, поручик молча подошел к моему креслу и руку мне поцеловал, так что я только еще пуще покраснела и слова не сумела вымолвить. - Вы ведь теперь в моде, - весело проговорил он, украдкой оставляя недопитую рюмку на столе и возвращаясь к доктору. – Об вас только и толкуют. Чуть где запахнет странной покражей или чем таким – это, говорят, надо к господину Закариусу, он это дело в два счета расщелкает! Вы знаете, что после вас сия злоумышленница к Якушеву в дом прорваться пыталась? Слухами оно конечно обросло изрядно – то говорили, что будто у ней в каждой руке по пистоли, то – что ножом размахивала окровавленным, всякое. Ну тут уж на подходе ее сразу взяли в оборот, а когда ее жандармы тащили, она, говорят, кричала – я мол с Закариусом расправилась, ты следующий, и лаялась матерно. - Что ж ее теперь – в каторгу? – пискнула я из глубины кресел. - Может, и в желтый дом. Явно ж у дамочки тут, - поручик согнутым пальцем коснулся своего лба, – не хватает маленько. Но доктора Закариуса судьба несчастной Нины, к моему огорчению, не больно-то заинтересовала. Он за другое уцепился. - В моде, говоришь? Это вот удачно вышло. Ради такого эффекту не жалко и под нож подставиться. Коли ты прав – должна сейчас нам с Варварой Дмитриевной работа валом повалить, и вся непростая, к упрочению нашей славы, - и потер ладонь об ладонь. А мне досадно сделалось от такого его тщеславия. Тьфу, думаю, да кому она нужна, мода-то эта. Хоть бы ее вообще не было. Тут Шатский стал откланиваться, а я кое-что вспомнила. Но при докторе мне почему-то было стыдно об том говорить. Дождалась, пока поручик за дверь выйдет, в свою комнатенку за шубой метнулась, и за ним, на лестницу. Он уж в седло ногу занес. - Георгий Иванович, - говорю, - поблагодарить вас хотела да возвернуть. Вот, - и протягиваю ему его платочек, что он мне дал лицо отереть – белый-белый, выстиранный да сложенный аккуратно.