Доктор Закариус

То, что Георгий Иванович припомнил адрес тетки, с которой супруга Ильинского проживала до свадьбы, было большою удачей. Коли уж доктор решил, что в этом деле может таиться нечто большее, чем честолюбивое желание верней зазвать занятного гостя в свой дом, пренебрегать этим знанием было неразумно. Пожалуй, и наведаться к тетке? Недалеко! За три-четыре дня обернемся, а до визита в дом Ильинского почитай что еще неделя. У тетки может и портрет любимой племянницы сыскаться, да мало ли что старуха порасскажет. Я заране задумалась, как бы убедить доктора Закариуса взять меня с собою, потому как предчувствовала, что буду бесславно оставлена на хозяйстве и секретарстве. Ничего с письмами за три дня не сделается, полежат в ящике до нашего возвращения, мысленно излагала я свое первое возражение. Что до Карла Иваныча – ему просто еды побольше положить, с голоду не умрет. А не то хоть ту же Василису попросить разок забежать да покормить птицу. Все равно назавтра стряпуха господина Ильинского должна сызнова к нам зайти – так мы с нею условились! – вот и попрошу. Взойдя по лестнице, я машинально проверила почтовый ящик – вечернюю почту наверное приносили уже. Странно, ящик оказался пуст. Неужто мы выходим из моды? Я усмехнулась своему испугу, но это и взаправду первый был раз, что я шарила в ящике понапрасну. Оказалось – доктор уж сам проверил почту, пока меня не было. На столе лежали нераспечатанные конверты, а господин Закариус сидел в креслах и читал одно из писем. При виде меня он его живо свернул и с такой готовностью переключился на мой рассказ, что только нетерпеливое желание поделиться знаниями помешало мне сразу задуматься о том, не чрезмерна ли была та готовность. Но мне действительно надо было скорее выпалить все, чем была набита моя голова, пока помнилось в живых подробностях. Слушал меня он, как мне почудилось, чуть рассеянно. - Что ж, тетку, пожалуй, можно и навестить, - отвечал на мое энтузиастическое рвение. – Только придется это проделать вам, Варвара Дмитриевна. У меня внезапно обнаружилось неотложное дело, - и неопределенно покачал свернутым листом письма, от которого я его оторвала. И вот тут-то я догадалась. Протасова! Это ж надо, один, всего один раз почту вытаскивала не я, и именно в этот раз графиня ответила на записку, когда я уже и забывать о ней стала! Эх, вот нет бы утром, или завтра! Хотя – а что б я тогда сделала, интересно? Неужто обнаглела бы настолько, чтоб открыть чужое письмо? А что, с другой стороны, почему нет? Вся наша почта адресована была не мне, и всю ее я по нашей негласной договоренности собственноручно вскрывала, и просматривала первой. Доктору, кстати сказать, и невдомек, пожалуй, что я знаю имя графини, в его представлении она для меня просто «дама в желтом» с одного из многочисленных приемов, на кои мы были званы. Точнее, разок я себя таки выдала, но он тогда был, кажется, слишком пьян, чтобы запомнить и осознать. Ах, нет, кого я обманываю. Не прочла бы. Стоило мне вспомнить ледяную насмешку доктора, догадавшегося о моем неумеренном интересе при передаче записки, как я твердо поняла для себя: не притронулась бы. Оставила бы на столе, зачитала бы доктору имена отправителей – пусть решал бы сам, что с этим делать. Не моего ума дело – значит, не моего. Я свое место знаю. А все ж таки любопытно, сил нет. Однако любопытство любопытством, а мне теперь предстояло ехать к тетке госпожи Ильинской в одиночку! Я пискнула было, что боюсь не справиться – куда там! Доктор, оказывается, пока я терзалась совестью по поводу вскрытия чужих писем, уж все за меня придумал, и как до Твери быстро добраться почтовым дилижансом, и где там переночевать, и сколько мне на все про все денег потребуется, и уже и адрес писал, и деньги отлистывал. - Но что же я скажу этой тетке? – недоумевала я. – Мы ж ее имени-отчества не знаем, не то чтоб чего иного. Кем назовусь, по какому праву о племяннице примусь расспрашивать? А он мне в ответ – не мне вас учить, Варвара Дмитриевна, да вы там прямо на месте выдумаете, у вас голова светлая, и так еще лучше получится, явление двоих чужих да с мужчиною покажется старухе тревожно, а к вам она немедля расположится всей душой… и так далее, и так далее. И чую я, что он уж все решил, и говорить о деле Ильинского не хочет, весь в мыслях о другом. Наконец, обронив, что условится для меня на завтрашнее утро об месте в почтовой карете, и чтоб я была спозаранку готова, господин Закариус так и не выпущенный из рук листок спрятал за пазуху и поскорее исчез, брякнув дверным колокольцем. А я осталась. - Зачем ему эта Протасова? – спросила я печально у Карла Иваныча. – Почему он так ждет ее ответа? Кто этот человек на каторге? - Каторррга, - обрадовался ворон. Ого! Этого слова мы с ним как-то не изучали, стало быть, наверняка он слышал его раньше. Ни разу не было у нас случая чтоб ворон с первого разу повторил незнакомое слово, к тому ж я-то сказала «на каторге», а не «каторга». Этакое словотворчество уж совсем за пределом птичьих способностей. - Каторга, - осторожно повторила я, поглаживая птицу по крылу и подбивая на дальнейшую беседу. – Варвара Протасова? - Варррварра, повторрри, - откликнулся Карл Иваныч. Это было не то. - Протасова? – попробовала я снова. - Варррварра! Я не сразу поняла, но тут же сердце мое громко стукнуло. Не «Варвара, повтори», просто «Варвара»! - Каторга? – предположила я снова, протягивая Карлу Ивановичу небольшой кусочек сыру. Ворон угощение принял, почесал шею о мой подставленный палец и, когда я уже не чаяла продолжения разговора, вдруг сказал: - Прости, прости, прррости. Показалось, или он подражал голосу господина Закариуса? - За что!? – сорвалось с моих губ непроизвольно. - Вопрррос, - печально согласился ворон. Он скосил на меня черный умный глаз и молчал. Если б я сейчас услышала от него – «пррекррратить ррразговоррр!» или еще чего похлеще, приняла бы как должное. Что ж, глупо было надеяться, что птица поведает мне секрет господина Закариуса. Все-таки возможности птичьи были небезграничны. Зато и не наябедничает доктору про мой интерес, пока буду в отъезде! Я отдала Карлу Ивановичу последний кусочек сыру и оставила попытки расспросов. Вместо того пришло мне в голову, что надо бы предупредить о моем отъезде Василису. Явится завтра поутру, а меня-то нет, она ж с доктором наверное говорить забоится! Так что я сызнова закуталась и поспешила на угол Николоворобинской. Дом господина Ильинского был ничего себе, высокий, в два с половиною этажа, выкрашенный в приятный цвет нежной весенней травки. Поскромнее, чем у Якушева, без каретного подъезду, но неплох. Единственно, что фасадом выходит к самой канавке, на первом этаже небось сырость мучает, и в подвале вода стоит. Еще неясно было, где у такого фасада может быть хоть какой ход для прислуги. Стучаться в парадную дверь я как-то не решалась, ну его. Кто его знает, не выйдет ли вообще Василисе боком вся эта непонятная история, поэтому чем меньше покамест знает ее барин, тем лучше. Потому я встала у парапета набережной и решила немножко обождать, поглядывая то на окна зеленого дома, то на незамерзающую воду неугомонной Канавки. Мимо меня вниз проплыл кусок льдины с уютно спящей на нем уткой, потом клок сена, а когда я проводила глазами полузахлебнувшуюся деревянную бадью, из неприметной двери по левую сторону от парадной выбрался, кряхтя, неопрятный старик без шапки. Должно быть, тот самый запойный Пахом, которого упоминала Василиса. Мне хотелось выждать еще немножко, но я забоялась, что старик исчезнет снова. Поэтому я скорее перешла на тротуар к дому, и прямиком к старику. Доброго вечера пожелала и спрашиваю, как бы мне, мол, с кухаркой Василисой потолковать? Старик на меня перевел мутные глаза, но отвечал связно и толково, что Василиса на базар пошла, и скоро будет, обожди, мол. В дом не позвал, да мне не больно-то и хотелось. Я кивнула и вернулась к созерцанию влекомых течением диковин. Только что-то больше ничего интересного мимо меня не проплыло. Один мусор.