тевинтерская рапсодия

Она не отступает. Хмурится, жмурится, щурится. Недоверчиво. Притворно-насмешливо. Вот-вот откроет рот и скажет что-то кокетливое, что каждый день бросает на оскорбления в процессе политических споров. Он не дает. Подходит еще на шаг. Ее тянет отступить. Он видит, как дергается ее правая рука, как она сама чуть отклоняется. Но шага не делает. Она смотрит. Недоуменно, но за недоумением Ольгерд видит испуг. Врагам бы это шло. Ей — нет. Губы у нее сухие, обветренные. И правда испугана. Ему это не нравится. Нравится, что она глаза прикрывает и расслабляется немного — ровно настолько, чтобы он мог за талию обнять, одну ладонь устраивая на участке голой спины между лопаток. Такая беззащитная. Они роста почти одного, да и силы, наверное, ей хватило бы для того, чтобы оттолкнуть его, ударить, оставить пару новых шрамов — и физических, и не очень. Вот только когда она целует в ответ, он понимает, что _слаб_. Она за него цепляется, как за краешек уступа. Тянет, зарываясь в волосы, рыжие пряди, а ресницы подрагивают. Рука на его спине, стискивающая ткань рубахи — тоже. У него внутри что-то скрипит несмазанными петлями да шестерньми. От одного только поцелуя. Ломается и трещит, когда она выдыхает шумно, когда прижимается к нему _сама_. У него в голове набатом грохочет, взрывается, когда она подставляется, голову откидывает, шею открывая, когда руку его находит и пальцы переплетает, второй так и продолжая волосы стискивать кулаке. Когда стонет тихо, почти неслышно, к стене прижатая, а после громче — стоит ему прикусить плечо. Открытая, отзывчивая. Он собирается отступить. Сделать шаг назад, потому что так можно — но только не с ней. Уже она не дает. Сжимает пальцы переплетенные, облизывает губы — теперь они, обласканные его языком и зубами, явно не сухие, — и смотрит в глаза с придыханием. Безумно красивая. Она губу закусывает, брови светлые ломает так, будто сейчас заплачет, — Ольгерду клинком поперек горла ее слезы, — и кивает. Несмело почти, робко, будто все еще стесняясь. Ольгерд бы рассмеялся — у него настолько ярко все в глазах написано, что непонятно, чего она стесняется, — да только улыбается уголком губ, обнимает, прижимает к себе близко-близко, утыкается в висок, зарывается в светлые локоны, делает вдох. И понимает, что, в общем-то, плевать ему на всех. Он эту женщину называет своей. А для него это значит нечто большее, чем просто признание в любви.