Утрата

      По изысканной гостиной разливаются приглушенные звуки классической музыки; ужин на одну персону медленно остывает: он благополучно забыт, так же, как и великолепного медового цвета вино. Оно слабо всколыхнулось в высоком бокале, когда доктор Лектер все же решил к нему притронуться. Длинные пальцы смыкаются на высокой ножке, и золотистый напиток жарко лижет тонкие стенки фужера.       Ганнибал устало прикрывает глаза: восхитительно. Многогранный нектар приятно обволакивает горло, заставляя забыться, отложить на мгновение жесткое перо. Впрочем, очень скоро мужчина вновь возвращается к своему занятию.       Витиеватый почерк пестрит изящными вензелями:       Дорогой Уилл…       В отрешенном взгляде доктора на мгновение проскальзывает какая-то давняя, уже успевшая успокоиться печаль, граничащая с ласковой, едва заметной нежностью; он завершает письмо дружеским советом, который, впрочем, совершенно не обязателен к выполнению.       Ганнибал медленно проводит языком по липкому краю конверта и, отставив опустевший бокал в сторону, наконец, приступает к ужину.       На мгновение взгляд его темных глаз останавливается на пустующем месте напротив…       Тяжелые капли дождя монотонно накрапывают по оконным стеклам, мешаясь с жалобным стоном клавесина: ровно так же, как в тот роковой день. Отрешенное лицо доктора не выказывает ни единой эмоции, и лишь в темных глазах его слабо поблескивает, отражается какая-то глубокая, сочащаяся ядом скорбь.       Ганнибал поднимает глаза к свинцовому бархату неба, сокрытого высоким сводчатым потолком, и взгляд его вновь затуманивается воспоминаниями.       Шаг. Обагренные кровью осколки стекла фарфором хрустят под подошвой лакированных туфель: они вернулись к тому моменту, когда разбивается чашка. Доктор Лектер тихо пересекает порог собственного дома, и на лицо и плечи его тут же падают тяжёлые капли дождя; кажется, они налились свинцом и вот-вот пригвоздят его к земле. Мужчина делает несколько уверенных шагов вперед, не обратив ни малейшего внимания на Алану, в агонии хватавшую воздух ртом где-то у его ног.       Всему наступил конец.       Ганнибал обращает худое точеное лицо к небесам, подставляя его под их отрезвляющую влагу; омытая кровь тонкими струйками стекает по щекам и шее доктора, когда он беззвучно вздыхает и устало закрывает глаза.       Его дворец памяти.       Арочный вход в очередную комнату с шумом обрушивается, навсегда погребая под собой его… Семью? По крайней мере, его дочь навсегда останется там, куда Ганнибалу путь отныне заказан.       Аккорд. В самом уголке глаза композитора блестит слеза: столь незаметная, что ее запросто можно спутать с игрой света и тени.       … Доктор Лектер тяжело вздыхает: внешне все такой же спокойный, внутренне — терзаемый болью, он касается ладонью влажной щеки Уилла Грэма. Он простит его так, как прощает Господь.       Взгляд холодных ореховых глаз, почти чёрных в сумраке кухни, встречается с зелеными, молящими. Ганнибал простит его.       Тонкие пальцы пробегаются по светлым клавишам.       Доктор Лектер действует хладнокровно, с хирургической точностью вспарывая живот профайлера: он не позволит ему умереть сейчас; Ганнибал прижимает Грэма к себе, устраивая его подбородок на своём плече, успокаивающе гладит по затылку, зарывается пальцами в темные кудри. Он слышит, как кровь непрерывно хлещет на пол из длинной изогнутой раны, щекой прижимается к щеке Уилла, не позволяет тому осесть на пол. <i> — Время обернулось вспять, — бархатный голос доктора надломлен и глух, — разбитая чашка собралась из осколков. В твоём мире появилось место для Эбигейл. Понимаешь? Это место для нас. Троих.       Ганнибал без особого труда отцепляет от себя Грэма, продолжая удерживать его за плечи. Он замолкает, смотрит в его глаза, не мигая, пытается прочесть что-то в затуманенной болью зелени.       — Я хотел удивить тебя. Но ты, — мужчина на мгновение прикрывает глаза, — решил удивить меня, — доктор Лектер, наконец, разжимает пальцы.       Крещендо. Кульминация в реквиеме его души. Скорбные звуки постепенно заполняют просторную гостиную, и скупая слеза, блестевшая до того в уголке темного глаза, так медленно падает на белые клавиши.       Губы Ганнибала кривит горькая, едва заметная улыбка сожаления, но глаза его остаются серьезными; мужчина опускается на колени перед застывшим у его ног профайлером, щурится болезненно и, наконец, вновь начинает говорить, взрезая тишину острыми, словно изогнутое лезвие ножа, словами; признаться, все они оставляют на сердце доктора глубокие кровоточащие раны.       — Я открылся тебе. Позволил узнать себя. Это дорогой подарок, — мужчина вновь тяжело выдыхает, провожая взглядом не то каплю пота, не то слезу, прокатившуюся по влажной щеке Грэма, — но ты отказался. Ты хотел забрать мою жизнь, — уголки губ Ганнибала снова вздрагивают, — а если не жизнь, то забрал бы свободу. Заточил бы меня в камеру, — доктор Лектер на мгновение отворачивается, склоняет голову набок; он буквально чувствует, как горьки произносимые им слова, — мы вернулись к тому моменту, — мужчина болезненно усмехается, — когда разбивается чашка. Я прощаю тебя, Уилл, — он снова прикасается ладонью к щеке профайлера, оглаживает осторожно худые скулы, заставляет заглянуть в свои глаза, — а ты меня?       Пустота. Последний аккорд дрожит мучительно и жалобно, обрывается, тонет в давящей тишине опустевших коридоров его Дворца Памяти.       … Времени мало, ничтожно мало, и мужчина уверенно шагает в густую темноту ночи, оставляя за своей спиной человека, которого никогда не сможет вычеркнуть из своей жизни.       Перед холодными глазами его до сих пор стоит молящий, полный немого отчаяния взгляд Уилла Грэма.       Доктор Лектер так и не оборачивается. — Уилл, — бархатный голос Ганнибала острым лезвием взрезает густую тишину, эхом оттолкнувшись от стен.       Он позвал его, сам того не осознавая. Он позвал его, потому что мягкий стул во главе стола был неизменно пуст.