К чему приводит любопытство

Беспорядок на голове можно было сравнить только с беспорядком в голове. Мысли действительно были похожи на огромный колтун, зацепившийся за створки сознания. Почему мне было так страшно? Я не знала. Много факторов, усиливающих беспокойство. Руки практически дрожали. За естественную реакцию тела я злилась на себя. Волосы мне кажутся сегодня чересчур буйными и я собираю их в хвост. Чёртов Риддл. Чёртово патрулирование. Чёртов день. Я глажу Глотика и морально настраиваюсь на встречу с монстром. Если конкретнее то с двумя монстрами. Я лихорадочно поправляю мантию и разглаживаю ткань юбки. А ведь я могу не идти. Могу просто проигнорировать его приказ-просьбу и остаться в собственной спальне наедине со своими мыслями и недоделанной домашней работой. Могла бы послать его куда подальше, ссылаясь на то, что прошлые патрулирования он благополучно пропустил, и мне либо пришлось ходить одной, либо в компании старост других факультетов. И скажем, мне это не особо нравилось. Я скучала по Тому. Искренне всей своей природой скучала по его прикосновениям. Я отдавала все свои эмоции ему, и когда встречала на это лёд и холод, я словно врезалась в невидимую стену, однако тут же продолжала долбиться в неё. В эту грёбаную стену. Пытаюсь продолбить её, но не создаю ни одной трещинки. Не создаю же? Чем реже мы с ним общались, тем больше становилась потребность в нём. Хотя, она и не иссякала. Я тихо кашлянула и глянула на часы. Почти девять. Что мне нужно было ожидать? Своей смерти? Смерти змеи? Смерти Тома? Боги, одна только мысль и я вздрогнула, обледенев до кончиков пальцев. Я уже давно дышала им, и его исчезновение будет равносильно потере кислорода. Навсегда. Я отогнала жуткие мысли и вновь подошла к зеркалу. На этот раз в ванне. Вновь это разъедающее чувство ожидания. Гложущее, медленно сжирающее тебя изнутри. Девять ровно. О, как идеально. Поправляю мантию в последний раз и выхожу из ванной, а затем из комнаты. Сегодня Хогвартс кажется слишком мрачным и устрашающим. Но, как себя настроишь, так думать и будешь. Я уверена, если бы я шла к примеру в это же время к Гарри и Рону, то факел был бы символом уюта, а не уничтожающего пламени. Портреты еще не до конца заснувшие, тихо ворчат на позднюю гостью. Конечно, откуда им знать что я староста и мне вполне позволительно разгуливать ночью. Мы всегда встречались у дверей в Большой зал. Я спустилась по лестницам и заметила фигуру Тома. Выдавливаю из себя гриффиндорскую храбрость и шагаю. Шагаю тихо, даже очень, прикладывая усилия лишний раз не шелохнуться. Неожиданно каблучок царапает пол и я застываю, ловя его взгляд. Такой пустой. Холодный и отрешённый. Почему же он таким стал. Я стою напротив, подавляя безумное желание обнять его. Этот жест стал каким-то важным. Слишком важным для меня. Он ведь тоже иногда не сдерживает порывы. Тоже внезапно обнимает меня. Он чувствует тоже самое? Его тоже закручивает в водовороте чувств и мелко бьёт дрожь? Он тоже ночью не может заснуть, видя под веками цепкий пронзительный взгляд? Не может нормально есть, разговаривать, смеяться? Хотя бы внутри. Как бы мне хотелось, чтобы было так. Не хочу одна чувствовать эту отвратительную пустоту. Я так устала от этой пропасти в районе сердца. Так нужно чем-то её заполнить. Но… Чем? Мерлин, как же заставить себя не думать о нём? Не думать каждую секунду. Представлять его голос. Постоянно. Мы тихо идём. Удивительно, но он не упрекает меня в опоздании. Просто ничего не говорит. Да и что тут скажешь. Не волнуйся, я не дам огромной твари тебя сожрать, впрочем, она всё равно тобою подавиться. Том идет спереди, я привычно сзади. Ровная спина. Торопливая походка. Он спешит. Его зверюшка заждалась ужина, и вправду, скорее. Засовываю руки в карманы и смотрю на мыски ботинок. Мы подошли… Мерлин, к женскому туалету? Я настолько близко была к разгадке? Мне не хватило одного шага. Господи как же обидно. И страшно. И к собственному ужасу, до дрожи любопытно. Будь проклято это любопытство. Это чёртово истинно-гриффиндорское любопытство. Захожу за Томом. Как же всё-таки я была близка. Совсем немного. Совсем чуточку, ещё бы буквально лишние полчаса и я бы разгадала. Разгадала, может, самый страшный секрет Хогвартса. Я стою наравне с ним. В полумраке умывальники кажутся ослепительно белыми, а кафель грязным и плесневелым. Я вслушиваюсь в каждый шорох и неожиданно вздрагиваю от низкого шипения. Гарри, на мгновение я уверена, что это он, но это Том. Изящно и устрашающе шипит, вызывая мурашки. Я тихо ахаю, когда раковины раздвигаются, обрушив пару камешков в пропасть. В пропасть. Это действительно пропасть. Огромная дыра в полу. Кусочки, отколовшиеся от умывальника, летят и через пять секунд ударяются об дно. Я заглатываю воздух, но никак не могу его выдохнуть. Спокойно, пропасть не бездонна — это во-первых. Во-вторых я тут не одна. Я подавляю желание прижаться к Тому, страх высоты даже после полёта на метле никуда не делся, а даже наоборот, тысячекратно усилился. Вдох, выдох. Чего ты боишься, здесь рядом Том. «Вот именно» — отдается тихим шёпотом в сознании. Мотаю головой и смотрю на Тома. Пересекаюсь взглядами и, о боже, вижу тоску? Мысли о моей смерти начинают медленно душить сознание. Том протягивает руку и я доверчиво принимаю её. Плевать. Доверить жизнь Волдеморту? Чтобы сказал Гарри? От неожиданности вскрикиваю и проклинаю чувство полёта. Совсем не такого как на метле. Я не могу его контролировать. Конечно, это же падение. Том крепко прижимает к себе и успокаивающе гладит по спине. Ноги неожиданно касаются чего-то твердого. Все внутренности выворачивает наизнанку. Мы не просто падали. Мы скользили по огромному склону. Ощущение не похоже на то, как в детстве с ярких невысоких горок. Это был грязный, огромный, тёмный склон, ведущий к тому же прямиком к смерти. Здесь, судя по звукам под ногами, лежали кости животных. Или не только животных. Спокойно, никто пока бесследно не пропадал из замка. Я держу Тома за руку, не отдавая отчёта в действиях. Просто держусь, как за последний волосок, последнюю соломинку. За того, кто защитит. Ведь он защитит. Всегда защищал. Мы идём по трубам пару минут, и каждую упавшую каплю я сопровождаю испуганным взглядом. Том одна большая задумчивость. Почти не вижу его лица в темноте. Его руку я уже отпустила, и сложила их на груди, в хоть какой-то защите. Мерлин как страшно. Шаг. Раз. Два. Хватит считать шаги. Три. Четыре. Мерлин, так можно сойти с ума. На пятый мы замираем от открывшегося просторного коридора. С высоким потолком. Перед нами дверь в форме змей, ведущая понятно куда, но непонятно зачем. Дальше всё так размыто. Он шепчет что-то. Затем шипит. Боже, как красив его голос на нижних нотах. Дверь медленно открывается. Медленно, почему же так медленно. Хотя, возможно это мой мир замедлился. Я беру шарф на шее и натягиваю до глаз. Том хмыкает и слышу шорох спереди. Теперь уже он берёт за руку. Меня протаскивают в проход, а я лишь дрожу от холода. От страха. От предвкушения. Я вздрагиваю. На сей раз от низкого шипения. Мне даже показалось что это Том, но нет, слишком уж далеко оно раздалось. Но это не было шипением великого Василиска. Кобры, может быть, но не змея, размером больше человека в пять раз. Я неровно дышу, боясь пошевелиться. Очень аккуратно Том снимает с глаз шарф, а я не успеваю пискнуть. Тихо ахаю. И прикладываю ко рту руку. Василиск — красочно описанный в книге, как могучий, огромный змей, убивающий взглядом и наводящий ужас на всех и вся, беспомощно лежит на мраморном полу, понуро опустив голову. Огромная морда, с совсем блёклыми глазами, тихое сопение, и полумёртвый вид. Чешуя грязная и местами отсутствующая. Ободранный хвост и худощавый скелет. Он слишком худой. Змея переводит на меня усталый взгляд, а я едва ли не плачу. Как можно быть такой сентиментальной — не знаю. Но животное настолько жаль, что хочется погладить его по чешуйчатой головке и прошептать успокаивающие слова. Он выглядит разбитым, израненным, худым и старым. Очень древним. Том что-то шипит. Вся морда испачкана в грязи и гное. Змея издаёт звук похожий на фырканье, и складывается в клубочек. Жалость отходит на второй план. Даже при смерти Василиску противно находиться со мной. Почему я решила что он при смерти? Каждый его вдох был пропитан болью. Огромный змей съёжился, осунулся и ни капли не был похож на иллюстрации в книге. Том сел по турецки и подпёр подбородок руками, облокотив локти на колени. Я боялась лишний раз вдохнуть. Казалось один вдох и Василиск превратится в прах. Он никогда не ассоциировался со слабостью. С беспомощностью. Мне казалось невозможным употребление в одном контексте «Василиск» и «Изнеможение» Мерлин, почему мне так жаль змею? Огромную, смертельно опасную змею. Том был сосредоточен смотря куда-то за монстра. Да его и монстром не назовешь.  — Это с ним уже давно, — внезапно нарушает тишину Том. Отречённо буравит взглядом каменные стены. Я чувствую себя неуютно. Слишком большая комната. Слишком громадные стены. Слишком противоречивые чувства.  — Что? — обнимаю себя руками и осматриваю рептилию. — Эта болезнь. Уже давно его съедает, — прищуривается, а я молча изумляюсь. Изумляюсь тому, что у его есть это чувство. Ему жаль? Невероятно. — Ему нельзя помочь? — это вырвалось само. Мысленно проклинаю себя за вопрос. Меня не должно волновать состояние этой твари. Не должно. Ответ уже ясен. Если бы можно было…  — Нет. Ему осталось от силы два дня, — в голосе мелькает печаль. Жалость к Тому. Меня охватывает сочувствие. Терять питомца. Это так нелегко… Даже если твой питомец десятиметровая змея. Убивающая взглядом. Поедающая людей. Чёрт, что со мной не так? Я сажусь рядом на колени и поворачиваю голову на него. Василиск хрипло дышит, не желая показывать слабость. Не успеваю себя остановить и кладу руку на его сцепленные. Его брови удивлённо поднимаются. Я встречаю его непонимающий взгляд тёплым. Стараюсь передать всё сочувствие. Он хмурится. Не понимает. Вместе справляться легче. Ты же… понимаешь? Не стоит быть одному. Возможно это тебя и погубило. «И весь мир в придачу» — шепчет тоненький голосок в голове. А я тяну. Тяну его на себя и обнимаю. Крепко. Утыкаюсь носом в шею и втягиваю запах. Не хватало. Мне его очень не хватало. А Том замирает. На мгновение теряется, но всего на мгновение. Я боюсь, что он оттолкнёт. Даже не то что оттолкнёт сейчас. Он всегда отталкивает. Всегда избегает, словно закрываясь. Закрывает перед носом дверь. Буквально захлопывает, стоит мне подобраться слишком близко. Но от чувств не убежишь, Том. Поверь мне, уж я пыталась. Но он не отталкивает. Крепче прижимает к себе. Так мы и сидим, на холодном полу, совершенно одни для друг друга, впечатанные в друг друга. Оба со своими мыслями, но мы вместе. Мы держимся друг за друга. Отчаянно цепляемся, стискивая одежду друг друга так, что с обоих сторон слышен треск. Весь мир, там, где-то далеко, за пределами огромной комнаты. Даже змея. Даже он затихает. Я слышу только биение сердец. Наших. Слишком долго отрицали. Притягивались, обжигались, отдалялись. И вновь. Каждый раз. Словно заученный алгоритм. Надоело отталкивать. Мерлин, мне так надоело его отталкивать. И быть отвергнутой — тоже надоело. Когда прекратится эта ужасная игра. Этот ужасный магнитизм друг к другу. Чувство беспомощности, просто потому, что невозможно сдвинуться с места. Когда же это прекратится? Никогда. Кто бы мог подумать, нас сблизило умирающее чудовище. Ему тяжело, я это чувствую. А если бы Василиск был здоров, что бы было тогда? Нападения бы продолжились? Почему мне кажется, что Тому жаль не упущенное возможность использования змеи в ужасных целях, а самого Василиска. Он умеет? Умеет ли жалеть? Так же как я? Он ведь проявляет заботу обо мне. Отрицает это, но проявляет. Своеобразную конечно, но всё равно. И само существование в нём этой самой заботы, этого чувства, разгоняет по телу тепло больше этой самой заботы. И это самое тепло не даёт мне сейчас замёрзнуть. Застыть от пронизывающего ветра и холода подземелий. Он ведь хотел, чтобы я видела. Хотел разделить со мной это. Мы ещё долго сидели. Не говоря ни слова. Да и не нужно. В тишине, успокаивающей и убаюкивающей. А потом ушли. Том проводил меня до гостиной. Поцелуй. Тихий шепот на ухо. Нежелание расставаться. На часах полночь. А в голове не единой мысли. Том показал мне. Действительно показал Василиска. Умирающего, болезненно слабого, уязвимого Василиска. И от его доверия было как-то тепло. Как-то правильно тепло. Словно пустота в сердце заполнилась чем-то большим и горячим. Чем-то родным и нужным. Я долго лежу без сна и ворочаюсь. А потом просто засыпаю. Просто оставляю все мысли и накопившиеся переживания где-то за пределами кровати. *** Последнее появление: Вельс, Австрия. Время: около полугода назад. Мотивы: неизвестны. Причина исчезновения: неизвестна. Единственное, что мне удалось найти за полгода. За полгода. Четыре строчки. Газеты. Каждый день, на завтраке я трепетно всматриваюсь в газеты. Во все. Ежедневный Пророк, Придира, Новости волшебного мира. Мне уже денег не хватает на все эти бесполезные бумажки. Каждая строчка, от начала до конца абсолютно бессмысленна. Заголовок — пустой набор букв, напечатанный каким-то бездарным журналистом в тесной пыльной каморке где-то вдали от общества. Каждая статья — один факт, и высосанные из пальца догадки. Теория, предположение, абсолютное враньё, вечная дезинформация. Люди в пророке, к примеру, знают, что народ последние полгода читает их газеты особенно внимательно, от чего впихивают больше рекламы и больше ненужных статей. Ещё больше. Мерлин куда уж больше. Я уже устала перепроверять журналы, устала вчитываться внимательно во всякий, не побоюсь сказать, бред. Устала ждать нападения исподтишка. Аврорат всерьёз занимается отловом бывших пожирателей. Всё. Все новости за последние три месяца. Как же, Мерлин, я устала. На неделе отъезд домой. Всего три дня и я окажусь у себя дома с любимыми родителями. Меня это не радовало. К собственному ужасу, не радовало. Даже у Гарри рвения возвратиться домой было больше чем у меня. И я ненавидела себя за это. У Гарри постоянно раскалывалась голова. Последние дни он почти не говорил со мной. Всё дело шраме. В этом проклятом, поставленном пятнадцать лет назад шраме. Гарри словно сходил с ума. Сердце болезненно сжималось при виде друга, держащегося за виски и отчаянно жмурившегося. Как я хотела помочь. Гарри отдалялся. А я не могла помочь. Бездействие. Беспомощность. Ненавидела себя за это. Я не могла помочь. Экзамены позади, болезнь тоже, Василиск практически мёртв, с Томом отношения идут на лад. И… Господи, Гарри. Рон по секрету сказал, что ему нужна помощь. Помощь специалиста. Кошмары съедали его каждую ночь. Под крики не могли спать гриффиндорцы. Его начали бояться. Сторониться. Избранному мальчику перестали доверять. В который раз. Я уговаривала Гарри обратиться у Помфри. Хотя бы к ней. Мерлин, Гарри, как же ты справляешься. Не только с болью. С гнётом остальных. И Гарри, уставший от постоянных болей, слушает меня и идёт к Помфри. И получает, словно гирей по лицу, неутешительный диагноз — нервное расстройство, магическое истощение. Лечение — либо длительный отдых в Мунго либо… Либо ничего. Вариантов не было вообще. И Гарри, отчаянно кричавший что не сумасшедший, что чувствует приближение Волдеморта. И моё сердце. Раскромсанное по кусочкам. Трижды пережёванное. Изломленное. И мы с Роном в больничном крыле, рядом с койкой Гарри. Плачущего Гарри. Нашего Гарри. Дрожащего от безысходности. И моё обещание. Глупое, слетевшее с губ абсолютно случайно. «Мы не отдадим тебя им, Гарри» Кому? Журналистам? Целителям в Мунго? Студентам? И я, обессиленная. Опустошённая. Пустая, постучи и будет соответствующий звук. И даже Том не помогал. И я не говорила ему. Ни слова не сказала. Идущая к Дамблдору. К единственному человеку, который сможет помочь. Сможет ведь? И правда оглушительно ломающая, истерично хохочущая в лицо. И почерневшая рука профессора. Его болезненный, измученный вид. Всё ведь было так хорошо. Рушится на глазах. Весь мир рушится. И мои слова: «Как же Том?» «Какой Том?» — Мерлин, весь мир точно распался на кусочки в тот момент. Просто развалился. Искреннее удивление в синих глазах. Неподдельное. «Какой Том». Эхом в голове. А я растерянно мотаю головой. «Никакой, профессор» Не существует же Тома. Теперь. Для меня. Не должно. Почему так больно. Стёр память значит. Изменил. Не важно. И весь мир к чёрту… Весь мир по наклонной. С огромной горы прямиком в пропасть. И я, у койки Гарри. Метающегося, дрожащего Гарри. Не таким, каким его знаю я. Он всегда был сильным. Для нашей троицы, да что уж там, для всего магического мира он был железным стержнем. Негнущимся. Вечно так ослепительно улыбающимся. Задорно пожимающим плечами и так искренне смеющимся. Не тот Гарри. Сейчас совсем не тот Гарри. Какая ирония, негнущийся стержень, заржавел и надломился. Всего от пары капель воды. Долго съедающих его. А я. А я должна была быть рядом. Иначе какая из меня подруга. И Рон был рядом. А я впервые в жизни. Растеряна. Абсолютно без понятия, что дальше делать. Крепко держащая Гарри за руку днём. Ревущая в плечо Тома ночью. До того как я узнала. Узнала что Риддл перечеркнул второй шанс. Второй шанс который я много месяцев назад ему подарила. А профессор Дамблдор помог. Моя наивность. Его вера в раскаяние. Надо было сжечь тот дневник. Швырнуть в камин, плевав на какого-то Тома Риддла. Пока не было поздно. Пока вся жизнь не вертелась вокруг него. А не мучиться сейчас от кошмаров. И не мучиться от боли Гарри. От боли Дамблдора. И Том. Заставивший поверить. Поверить в эту прекрасную сказку. Конечно, злодеи меняются. По щелчку пальцев, да, Гермиона. Продолжай быть такой же наивной. Глядишь и до двадцати не дотянешь. Продолжай всё так же верить в Тома. Верить в людей. Видеть хорошее. Во всех. И буду продолжать. И буду видеть. Я же, чёрт возьми, Грейнджер. А Грейнджеры так просто не сдаются. Слышишь, Том? Не сдамся и всё. И хоть весь мир переверни. И хоть начни из меня, как из запылившегося коврика, выбивать всю пыль. Не сдамся. И Гарри не сдастся. Не сломается. Я не дам ему. Выздоровеет. Его боли пройдут. И Дамблдор. Даже он не заставит. Даже если сдаст нас. А потом… Сова с белоснежными перьями и голубыми глазами. Внезапно постучавшаяся в моё окно. Я вздрагиваю. Ни от министерства. Ни от родителей. Незнакомые ослепительно белые перья. Не Букля. Письмо. Написанное на скорую руку, плохо запечатанное, с пожелтевшей бумагой. И подпись. Заставляющая сердце уйти в пятки. «Мисс Грейнджер! Очень надеюсь, что это письмо никогда не дойдет до вас, потому что если ничего не случится, я немедленно его сожгу. Если вы всё же это читаете, значит произошло что-то непоправимое. Скорее всего, связанное с Томом. Возможно меня убили, лишили памяти или упрятали в Азкабан. Надеюсь на первое. Времени мало, мисс Грейнджер. Я уверен, вам сейчас тяжело. Это письмо — ваш последний шанс спасти Тома. Если, конечно, захотите. У меня не было выбора. И я доложил одному сотруднику министерства. После моей смерти, прошу не пугайтесь, начнётся слежка и охота за Томом. Я не должен был вам этого говорить, но уверен письмо вам поможет. А теперь, Мисс Грейнджер, судьба мира действительно зависит от вас. Только вам решать, уберечь ли Тома от преследований или же сдать его аврорам. Надеюсь, вы грамотно взвесите все факторы, и примите верное решение. Я доверяю только вам и профессору Снейпу. В крайнем случае обратитесь за помощью к нему. Прошу, не подведите меня. Альбус Дамблдор» И смех. Ледяной, какой-то насильно вырванный из глотки. И слёзы. Какие-то слишком тёплые в контрасте с замёрзшим лицом. И мозг. Обычно лихорадочно соображающий, сейчас отказывался. Напрочь отказывался что-либо предпринимать. И морда. Рыжая, маленькая морда, ткнувшаяся в расслабленную опустившуюся руку. Сжимающийся кулак. Ногти, впивающиеся в ладони. И я заставляю, заставляю себя думать. Справлюсь — шепчу себе. А справлюсь ли?