К чему приводит любопытство

Как, как, Мерлин и Моргана, один день может перевернуть всё? Целую неделю пытаться наладить жизнь, устроиться на приличную работу, разузнать больше о деле, навестить тётушку и совершить ещё чёрт знает что, как потом феерично встретить Тома. Причём прямо в магазине. Прямо в мою смену. И если бы раньше Аманда не выручала меня двадцати минутными подменами, я бы просто её придушила. Потому что теперь мне придётся все действия выполнять с нуля вплоть до смены места жительства. Я встала очень рано, когда солнце даже не давало намёка на свой подъём, а аккуратно подстриженный тётушкин сад был застелен лёгкой дымкой. Одним из главных плюсов сада я считала качели. На них я пролежала, раздумывая что же мне делать. С одной стороны встреча с Томом была безумно неожиданной и приятной, а с другой… Это я должна была упрекать его в замесе в нечистых делах, а не он меня. Как же всё-таки трудно было на него обидеться. Я просто не могла. А перед глазами сине-чёрные глаза, наполненные тревогой и упрёком. Мне предстояло сделать выбор. Причём довольно важный. Вновь сбежать или послушаться Тома? Видит Мерлин, я абсолютно не знала что делать… Я скривилась когда вошла в уже знакомый магазинчик. Словно всего за ночь все книги разом открылись и всю пыль разметали по помещению. После улицы здесь всегда было душно и безумно пыльно. Я обвела комнату взглядом, глазами задерживаясь на хмуром Горбине. Старик пристально разглядывал меня сложа руки в замке, периодически щуря маленькие глазёнки. Его имя характеризовало сутулую фигуру и косую походку. Желтоватое лицо обрамляли сальные волосы, а сама кожа была покрыта кучей старческих морщин. Если чистокровные аристократы в большинстве своём следили за собой, могу поспорить, Горбин — полукровка. Ибо его вид был не просто неприятным, он был отвратительным до волны мурашек. Даже за неделю я не смогла привыкнуть к вечно кислой мине и хриплому, ворчливому голосу. Его заместительница стояла рядом, расставляя в сотый раз книги по нужным полочкам. Выравнивая торчащие корешки толстыми пальчиками, словно стянутыми в оковы кучей разноцветных колец. Она проводила длинными, загнутыми на концах ногтями по названиям от чего мне уже захотелось прикрыть глаза. И развернуться. Если в первые дни меня это ни капли не смущало, то теперь раздражало до скрипа зубов. Вся эта атмосфера, пропитанная дешёвым лоском и мрачностью веков давила на сознание. Прямо таки раздавливала своим весом. Плюс ночной смены заключался в отсутствии этих двух неприятных личностей. Только я и Аманда. Только я и книги. Наедине с сонными покупателями в длинных мантиях. Сейчас же при дневном свете кошмар удвоился. Утроился я бы даже сказала. Завидев меня со мной сухо поздоровались, а затем провели в ту ненавистную дверь. В ту, где неделю назад мадам превратила меня в красивую девушку. Эту дверь я ненавидела. И мадам тоже. Равно как и свой новый облик. Хотелось просто содрать с себя шкуру и рявкнуть на всех, что я им не цирковая собачка. Но я терпела. Стойко и мужественно. А потом, ей-Мерлин, как гром среди ясного неба, за дверью оказался Том, бойко глядевший на меня озорными глазами. Ухмыляющийся, безумно, чтоб его, красивый в этой белоснежной рубашке, жилетке и чёртовом бейдже, где написано было какое-то абсолютно незнакомое мне имя. И эта проклятая, пропахшая дешёвыми яблочными сигаретами и резким парфюмом женщина, с кривой улыбкой представляющая мне моего коллегу. Ну конечно. Какие ещё повороты ты мне уготовила, а, судьба? Просто, может мне не мучаться, а прямиком запульнуть в себя авадой? А потом он просто протягивает мне руку. Эту свою бледную, сильную руку. С пальцами-паутинкой. С зеленоватыми венками на запястье и чуть выступающей косточкой, натягивающей кожу. Я встречаю его насмешливый взгляд убийственным, метая в него молнии. Чуть ли не слышу, как от напряжения трещит воздух. Кажется, даже мои волосы наэлектризовались. Я хмурюсь так, что лицо начинает болеть, а затем игнорируя его протянутую руку иду к Горбину. Быть не может. Этого просто не может быть. Определённо ошибка. Но Горбин говорит ему нужно привлекать внимание обоих полов. А я чуть ли не рычу. Потому что Том в мою смену. В ночную. Со мной, чёрт возьми. И внутри всё рвёт и мечет. Просто не может утихомириться. Потому что это нечестно! Нечестно до детских обидных слёз. До возмущённого крика нечестно. Потому что наша зарплата будет поделена поровну. И вместо своих десяти галлеонов, я получу пять. Мерлин, пять галлеонов. Двадцать пять фунтов. Что вообще на это можно купить? А пользоваться добротой тёти Мегги я не хотела. Не могла. Словно меня связали по рукам и ногам кинув в старенький корабль, отправив в далёкое плаванье. Словно меня закинули в нижнюю палубу где стоят только продукты и бочки с вином. А я дала на это согласие. Добровольно согласилась плыть по течению. Горбин вкратце рассказал Тому о его обязанностях, и о моих. Всё время мне казалось что старик доверяет Тому больше чем мне, а это нехило задевало. Человек, которого ты знаешь неделю. И человек, которого ты знаешь полчаса. Как же это было несправедливо. Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. И всё равно злость не проходила. Эта глупая, необоснованная злость. Обида. Почти что детская. Ничем не подкреплённая. И ведь я сама виновата. Нужно ли было вообще работать в Лютном переулке? Одна из тех вещей которые я никогда не узнаю. Во время работы с Томом ничего необычного не случилось. Разве что я мысленно ударила его пару раз. И хоть у нас была одна задача — заставить наивных (и не очень) клиентов скупить как можно больше товаров, Том превратил это в некое соперничество. Отнимал у меня покупателей, нагло вылезая передо мной и рекомендуя купить кучу ненужного барахла. А я приняла вызов. Потому что как чёрт возьми этот вызов было не принять. В итоге поменялось местами всё, если Горбин рассчитывал, что я буду обслуживать мужчин, а Том женщин, то сильно ошибался. Получилось наоборот, вот только Том отбирал всех. Казалось, приведи сюда котенка он продаст ему добрую половину магазина. У него был дар. Или… Не мог же он на каждом применять империо? Меня это начало дико раздражать и если сначала я посчитала соперничество глупым, нас приободрил Горбин, пообещавший более успешному сотруднику премию. И тут началось… Началось то, чего я просто не могла объяснить. Я не давала Тому даже и слова сказать, нет, я нагло отпихивала его на задний план и переманивала покупателей. Азарт. Вот что так сильно меня поглотило. Я ненавидела быть в чём-то второй. И не буду. *** Злости не было, ровно как и обиды, я просто выдохлась за крайне оживлённую ночь. Поток действительно был большим. И чего им не спится? Вся усталость за невыспанные ночи у тётушки по-хозяйски устроилась у меня на шее, заставляя последнюю заваливаться вбок. Голова гудела, а веки стали тяжелее слитков, отлитых серебром. А ещё я окончательно и бесповоротно решила уйти из магазина. Работать на износ ради копеек и терпеть Тома (в плане его вечного самодовольства, а также желания наброситься на него) Контролировать себя было очень трудно. Зато моя зарплата точно стала на пару галлеонов выше. А чей-то кошелёк превратился в не более чем тряпку без звонких составляющих. Тьма быстро сгустилась над городом, погружая его в свою таинственную и мрачную атмосферу. Пара еле светящихся фонарей и один, мигающий каждые три секунды, всё что освещало заброшенную улицу. Из магазина был выход назад. Где переулки стали теснее и разветвились в разные стороны. Где тьма обладала неоспоримой властью. Где от каждого шороха по спине пробегали мурашки. Здесь был склад мусора и прочих неважных вещей. Хотя, магазин и есть одна сплошная неважная вещь. Хлам. Мусор. Горбин первенство… Разделил на двоих. Высказал небрежную похвалу и пообещал прибавку. Вот только через несколько дней. Несколько дней такой же усердной работы. А я задохнулась воздухом, трижды прокашлялась и не сдержалась. Высказала все свои мысли о несправедливом отношении к собственным подчинённым. И он брызжа слюной уже собирался уволить меня, как я гордо порвала связывающий меня с этим местом контракт. Аванс он мне всё-таки дал. Не умру с голоду, по крайней мере, первое время Том молча провожал меня до дома. Он прекрасно знал, где теперь я прячусь, а от того скрываться не было смысла. С Томом было не страшно. С ним было… Правильно. Тепло и правильно. Так, как нужно нам обоим. А я осознала, что за целый день мы только перебросились парой фраз, а поговорить нормально толком и не успели. И я решила это исправить. — Ты ведь… ведь знаешь о Пожирателях смерти? — лучше вопроса не нашлось. Диалоги, так-то, с обсуждения погоды начинают. Впрочем ладно, сразу в лоб. Есть надежда на честный ответ. Или хотя бы на малую каплю растерянности. — Да. — ну почему его голос такой абсолютно-равнодушно-мненавсёплевать-спокойный? — Том, ты, — мы идём мимо фонаря, и я настойчиво пялюсь себе под ноги, засунув руки в карманы толстовки, — как ты к ним относишься? И может быть, я старалась делать невозмутимый вид. Невозмутимый. Изо всех сил. Неважно, что руки внутри карманов сжали их, чуть ли не порвав ткань. Кто вообще так спрашивает? Не поддавай виду. — Не очень понимаю, кому они служат, — а я прижимаю подбородок к груди чтобы он не распознал выдох облегчения. — И ещё не понимаю, почему служат человеку с именем моей школьной клички. — всё леденеет внутри. Рано было радоваться. А ведь в источниках упоминается Волдеморт. Конечно упоминается, просто… Я не знала, что он будет искать. Знала, знала, знала. Всё я прекрасно знала. Просто признавать не хотела. Как ребёнок, отворачивающийся от летящей ему в рот ложки с невкусной едой. Ещё когда он читал книгу в Выручай-комнате. И тогда я подумала, может… — Просто скажи мне, что ты не имеешь к ним никакого отношения. Молчит. Господи, не молчи. Что угодно. Просто скажи уже. Что-нибудь. Пожалуйста. — Том… Молчит. А эта тишина убивает меня изнутри. Медленно высасывает жизненную силу. Словно насос. А я не сдерживаю себя и хватаю его за воротник пальто. И прижимаю к столбу. Больно бью его головой об столб, крепко сжимая зубы. Из глаз льются слёзы. Чёрт, как не вовремя. Слёзы когда-нибудь бывают вовремя? Не сейчас. Я просто не успела поднять вверх голову. Не успела проморгаться. Не успела проконтролировать. Они просто брызнули сами по себе. Просто скажи что нет. Скажи. Пожалуйста. Но он молчит. Смотрит совсем отрешённо. Не вырывается. Молчит. — Скажи, скажи, скажи, чёрт! — я бью его голову ещё раз, не осознавая своих действий. Не может. До последнего не верила. Наивная. Какая же я глупая дура. Мне бы так хотелось чтобы он соврал. Прямо сейчас улыбнулся бы и покачал головой. А я бы успокоилась. Нет, я бы взлетела на небо. Приступ паники и отчаяния медленно проходил. Мысленно я готовила себя к этому. Мысленно. Где-то очень глубоко в сознании. Так глубоко, что я сама не понимала этого. Просто… Была готова. Часть меня. А вторая часть словно не верящий что его проткнули насквозь ножом кролик. Эта часть загнанным зверьком забилась в голове. Я отпустила его ворот, я как мне показалось в его глазах было разочарование. Лёгкое, почти незаметное, но его глаза казались доверху наполненными плещущейся тоской. Был ли смысл его отговаривать? Нет. Был ли смысл обвинять его? Нет. Был ли смысл умолять вернуться? Тоже нет. Я просто обняла его, уткнувшись носом в воротник, который схватила минутой раньше. Прижимая к себе настолько крепко, насколько это вообще было возможно. Словно он сейчас просто уйдёт. Далеко и безоглядно. Навсегда. И мне было страшно. Мерлин, мне было так страшно. Отпускать этот шероховатый воротник, отстраняться от тёплого тела, прощаться. Он ведь… причастен. В голове могло бы быть столько всего. Я могла бы посчитать это предательством. Могла бы рассказать наконец Гарри. Дамблдору, господи, да кому угодно. Отправиться к родителям. Доложить аврорам. Могла бы. Но… В голове только безостановочно крутятся мысли о страхе. Страхе за него. Грёбаном животном страхе до дрожи в коленях. До блестящих капель на лбу. До бледности цвета мела. И отпускать его было словно опасно. Вот я отпущу его, и он чёрной дымкой дымкой рассеется по улице, сливаясь с ночной тьмой. Но он и был тьмой. Тёмным пятном на моём сердце. Огромным пятном. Если не всем, то половиной точно. Так глупо было прижимать его к столбу и реветь в плечо. Очень тихо. А он аккуратно поглаживал руками по спине. — Я должен уйти. Я так боялась отпустить. Такой пустой, пустой, пустой взгляд. Прекрати так смотреть! Пре-кра-ти. Глаза такие огромные. Бездонные омуты — взгляни и захлебнёшься этой синевой. Утонешь. А я уже утонула. Так давно. Правда вовсе не в море. Когда в его глазах ещё не было ни малейшего намёка на синий. А он видит насквозь. Просто слышит каждую мысль. Читает мысли. Без легилименции. Мрачно усмехается и притягивает к себе. Кладёт голову мне на плечо, становясь одного роста со мной. А я всё держу этот его воротник. Под тусклым фонарём, вцепившись всеми пальцами, смяв приятную ткань. А в глазах блестят слёзы. В моих глазах, отражая тёплый свет фонаря. Куда, Мерлин, почему? Жмурюсь и закусываю губу. Я встряхиваю его и отстраняюсь. Всё ещё держу его за плечи. Так крепко, что ткань жалобно трещит под натиском пальцев. Его лицо… Почему настолько печальное? Настолько израненный, избитый взгляд. Он аккуратно наклоняется ко мне, и наши лица находятся на одном уровне. Становится нечем дышать от засорения носа, и я дышу ртом. Выдыхая прямо на его губы. Наши носы соприкасаются, и его взгляд говорит намного больше, чем он сам. В них столько усталости, горечи и тоски, что невольно мне хочется развеять это. Уберечь его. Спасти. Он ведь погряз в делах Пожирателях. Сразу после отъезда. Может, даже раньше. Еще тогда это болото с головой поглотило его. А я тыкала палкой в зелёную жижу, пытаясь вытащить. Но уже поздно. Только пузыри, всплывающие на поверхность. Возможно, его последний вдох. И я готова была поклясться — сейчас, именно сейчас, я бы не раздумывая прыгнула в это болото. Вытащить? Нет. Утонуть вместе. Он имеет какие-то счёты с Пожирателями? Управляет ими? Из-за него возобновились нападения? Плевать. Сейчас он дышит мне в губы и смотрит с искренней нежностью. На всю, на которую он был способен. И Том даже не представлял, насколько я ценила этот взгляд. Насколько часто он снится мне. В кошмарах, или в прекрасных снах — неважно. Просто везде преследовал меня. Мерещился в каждом прохожем. Наблюдал за мной. Постоянно, словно вечно оберегал. Почему мне так казалось? Потому что в его объятиях все внимание было на нём. Весь мир крутился вокруг. Тяжело признавать, но без объятий тоже. Он должен идти… туда? К ним? Я так хотела уберечь его от этого. Отгородить от мира. От его судьбы. А он выкарабкался из моих воображаемых объятий. Выкарабкался и повторил свою судьбу. Почти повторил. Поздно ли было спасти? Поздно ли было бежать? Прятаться? Бороться? Не знаю. Ничего не знаю. Знаю только что если отпущу воротник, то он отстранится. Совершенно точно отстранится, легонько оттолкнёт, и проводит до дома. Пожелает спокойной ночи. И возможно, завтра я его увижу. Но пальцы не разжимались. Побелели от сжатия, но не разжимались. Я шепчу очень тихо. Практически беззвучно. — Будь осторожен. Пожалуйста. И может, я хотела сказать что-то другое. Что-то вроде «Я верила тебе, Том» или «между нами всё кончено, Том». Как же больно эта фраза прошлась ножом по шрамированному сердцу. Как же больно она резанула тонкую кожицу на и без того раненом органе. Я бы такого не сказала. Никогда и ни за что. Не так. А потом Том делает несколько шагов, не убирая мои руки от воротника пальто. Сделав шаг в зону аппарации, он используют её по назначению. Повезло, что площадка была в полуметре от нас. Или не повезло. Меня закручивает в трубочку, комкает несколько раз, свёртывает, пережёвывает и еще много неприятных ощущений. Ноги чувствуют мягкую почву под ногами. Знакомую мягкую почву. Том переместил меня на то же самое место. День вымотал. Всё это так вымотало. Все силы разом выкачали. И запихнули куда подальше, без надежды на возвращение. Он стоит за спиной, согревая плечи руками. Пускай и ледяными. Согревает. Легко целует в макушку и исчезает с небольшим хлопком. Просто. Быстро. Не попрощавшись. Не попрощавшись, чёрт возьми. Я прохожу через защитное поле в небольшой садик. Отворяю калитку и иду по дорожке, выстланной каменной плиткой. Деревья пошатываются от легкого ветерка, а над районом сгущаются тучи. Так стремительно сгущаются, что через пару минут я стою под моросящим дождём. Холодным дождём. И что-то… Что-то обрывается, потому что ноги подкашиваются и я падаю подставив руки. Удар с землей был безобиден. Неприятен — да, но вполне себе без ущерба для здоровья. На четвереньках я стояла прямо перед домом. Где не горел свет. Где кроме луны вообще ничего не освещало улицу. Пальцы зарылись во влажную почву. Земля неприятно чавкнула от движения коленкой. Так я и стояла, держась на дрожащих руках, полностью промокшая под уже ливнем, роняющая слёзы на землю. Неожиданно в небе далеко гремит гром, а затем сверкает молния. Буйство природы меня не особо колышет, когда дверь дома открывается и на пороге появляется тётушка, закутанная в шаль и в нелепых домашних тапочках. Удивлённая — дальше некуда. Напуганная до смерти. Я трясу головой и поднимаюсь с четверенек. Чувствую, мне предстоит долгий разговор.