Жрец и юный господин

      Уже прошло шесть лет и настал этот знаменательный день, когда новый и молодой жрец предстанет перед всей деревней. Все эти годы он упорно тренировался с Фукудзава-доно, поначалу сутками напролёт пропадая в храме, а потом и вовсе перебравшись жить в нём. В первые дни было достаточно сложно: вставать приходилось раньше обычного, а ложиться — позже, каждодневные уборки всей территории изнуряли неподготовленное тело, а огромное количество материала забивали голову. Он, конечно, понимал, что быть жрецом не так уж и просто, но чтобы настолько, ему и в голову не приходило. Но благодаря воодушевляющим и подбадривающим речам Рампо, он всё же не поник головой и собрался духом. Вроде, всё изменилось, жизнь стала спокойной и какой-то обновлённой. Отношения с Атсуши, Акутагавой и, конечно же, Достоевским он поддерживал и по сей день, разборки с Джо и его бандой прекратились ещё три года назад, когда он всё-таки отвоевал район, но одно оставалось неизменным. Чуя до сих пор носил ту красную нить и каждую ночь, глядя из окна на звёздное небо, хоть и не всегда видное, перечитывал уже известные строчки книги Дазая, которую тот ему оставил в день их последней встречи. После того как тот уехал, они ни разу не встретились, не созвонились, не переглянулись взглядами, даже несмотря на то, что Чуя первые два года часто бывал в городе и много раз виделся с Одой, но без Дазая, из-за чего с тем и подружился. Буквально на днях он позвонил ему и пригласил на предстоящий праздник, на что тот ответил положительно, только один вопрос застрял у Чуи в горле комом, он не спросил, приедет ли Дазай.       К слову, дела у Дазая обстояли совсем по-другому, не так продуктивно и сказочно. Совсем недавно он бросил школу и стал вести распутный образ жизни, за что его не раз упрекнул что Ода, что Анго. Одна ночная прогулка по барам с Одой сменялась другой прогулкой по клубам с девушками, что всегда вертелись рядом, стоило ему только с кем-нибудь пофлиртовать. Некоторые из таких дам соглашались на двойное самоубийство, только вот что они упустили, Дазай был необычайно везуч и живуч, из-за чего все его попытки были неудачны, а вот у девушек — вполне удачны.       Годы шли, и Дазай стал забывать свои родные края, своих друзей и свои обещания, что некогда дал одному солнечному мальчику. Ничто ему не напоминало о том месте: ни нитка, что давно была обрезана и валялась где-то в груде вещей, ни солнце, что своими яркими и огненными лучами напоминало маленького вспыльчивого коротышку. Хоть Ода и неоднократно упоминал о Чуе после их разговоров или встреч, Дазай не развивал дальше тему, всячески пытаясь её избежать и делая вид, что не знает, о ком ему тот рассказывает.       Когда Дазай узнал, что они все вместе, дружной компанией, возвращаются в его некогда родные края, он запротестовал и пытался отговорить их, что у него не получилось. Даже несмотря на его нытьё, Анго настоял на своём, почему тот так рвался туда, Осаму так и не понял, но знал только одно, тот что-то задумал, и это что-то было явно направлено против него.       Дазай сидел на балконе, свесив ноги вниз, и поглядывал на скучный и серый вид города, попивая при этом виски со льдом, за что получил подзатыльник от Оды, который после того, как собрал вещи, присоединился к нему. Ему уже всё надоело, особенно крики Анго, что доносились из недр квартиры. Он сделал глоток виски, из-за чего зазвенел лёд, стукнувшийся о стенки стакана. — О, мой друг Одасаку, я рад тебя видеть вновь, наверное, ты также как и я устал от этого «Дазай, собирай свои вещи», — Дазай усмехнулся и, допив виски, слез с перил балкона, посмотрев на вечно спокойное лицо Оды, что был чем-то недоволен. — Дазай, хочешь ты этого или нет, но мы все вместе туда поедим, и ты ничего с этим не поделаешь. Назови мне хоть одну причину, по которой мы должны оставить тебя здесь или же не ехать туда вовсе. — Ода посмотрел на Дазая, лицо которого на секунду стало серьёзным. — А что там делать? Смотреть на танцующих мальчиков в занавесках? Слушать чьё-то нытье или упрёки? Не, мне и тут всего этого хватает, так что я пас, — Дазай собирался открыть балконную дверь, но Ода его остановил, схватив под локоть и заставив посмотреть на себя. — Ты не можешь вечно бегать от прошлого, Дазай, — Ода отпустил Дазая, и тот с простой и жизнерадостной улыбкой вышел с балкона, так ничего не ответив.       Слова Оды так и застряли у него в голове, на этот вопрос он отвечал просто: «Я ни от кого не бегу, тебе просто кажется, Ода, ведь нельзя вечно жить прошлым, надо жить настоящим». Так он отвечал у себя в голове, но сил сказать это в слух у него не хватало, слова так и не доходили до ушей слушателя, оставаясь просто мыслями в голове.       Дазай зашёл в свою комнату и решил всё-таки собрать чемодан с вещами, так как не знал на сколько они туда поедут, а противостоять Анго у него сейчас нет ни сил, ни желания. В чемодан он положил сменную одежду, ноутбук, пару книжек и красную нить, что лежала у него в маленькой коробочке. Услышав недовольные возгласы и быстро приближающие шаги, он сразу же понял, что к нему направляется именно Анго, явно чем-то раздражённый. Распахнув дверь, чуть не задев того, Дазай вышел из комнаты, таща свой чемодан.       Собрав все вещи, которых было не так уж и много, они погрузили их в машину, после чего сами сели в неё и направились в деревню. Дазай всю поездку смотрел в окно, слушая музыку в наушниках, что были подключены к достаточно старенькому плееру, подаренному Одой в день его переезда к ним. Он всячески пытался забыть про предстоящую встречу и не вспоминать тех прошедших годов, проведённых в этом месте, но, к сожалению, всё шло точно не по его плану. Взглянув на зелёный лес, он вспомнил про то, как они с Чуей бежали по нему в тот злополучный день, вспомнил про предстоящий О-Бон и про то, что надо будет сходить на могилы к Коё и Огаю, а ещё не забыть посетить сам праздник, который, как говорил Ода, будет проходить возле храма. Тут он вспомнил, как они всей их четвёркой пошли в этот храм искать йокаев и призраков, но ничего, точнее никого, кроме Фукудзавы, так и не нашли. И тут желание идти на праздник у него совсем отпало, он не хотел, как говорится, ворошить прошлое и встречаться с ним. Да, он всё ещё помнил про данные им обещания, но выполнять почему-то их не хотел, считая, что тот и вовсе забыл про него и не ждёт его приезда.       Ода читал очередной роман, изредка поглядывая на Дазая, что так взволнованно глядел в окно, либо пытаясь в нём что-то высмотреть, либо просто задумавшись. Как он считал, то этим двум баранам просто необходимо встретиться, они обязаны всё выяснить прямо сейчас, пока не поздно. Конечно, иногда он считал, что эти его мысли возникают из-за того, что он читает слишком много романов, но считать их из-за этого глупыми, он не мог.       А вот Анго в отличии от этих двоих ни о чём не думал, он мечтал как можно быстрее приехать туда и отдохнуть наконец-то по-человечески. Он мечтал забыть про вечное нытьё и недовольство Дазая, надеясь на Чую или на самого Достоевского, который всё ещё являлся его законным опекуном, и которого тот явно не будет слушаться.       Когда они подъехали к дому Достоевского, их никто не встретил, что, в принципе, обрадовало Дазая, но не надолго. Как только они стали разгружаться, на пороге их встретил Достоевский, что раздражал его одним только присутствием. — Давно не виделись, друзья мои, — Фёдор улыбнулся и пошёл навстречу к Дазаю, что не скрывал своего недовольства и раздражения. — Друзья? И с давних это пор мы стали с тобой друзьями? — Дазай недовольно цыкнул и поставил свой чемодан на землю. — О, узнаю прежнего Дазая, ни капли уважения к старшим, — Фёдор подошёл к их машине и посмотрел на своих гостей, что держали в руках сумки и выглядели слегка уставшими, — Что ж, прошу, заходите в дом, можете занять комнаты на втором этаже, тут уж пусть Дазай решает. — Хорошо, только давай без твоих глупых вопросов и загадок, как ты обычно любишь, — Дазай собирался уже направиться в дом, как заметил, что Анго не идёт за ним, из-за чего он стал прожигать того взглядом, — Анго, ты чего не идёшь? — А? Простите, мне придётся уехать, вы тут отдохните хорошенько, — Ода и ничего спросить не успел, как Анго сел в машину и, хлопнув дверью, быстро умчался со двора. — И так всегда, ну что ж, значит вашими гостями будем только мы, — Ода улыбнулся и, взяв свою сумку, направился за Дазаем, что уже поднимался на второй этаж, — Кстати, Фёдор-сан, а где Чуя-кун?       Дазай остановился и с грохотом поставил чемодан на одну из ступенек, опустив голову вниз и вслушиваясь в ответ Фёдора, который, также как и Ода, удивлённо смотрел на Дазая. — О, малыш Чуя, он здесь уже как четыре года не живёт, нет, бывает заходит, чаю со мной попьёт, а потом снова в храм. А в праздничные дни вы его навряд ли увидите, уж слишком занят он. — Фёдор мягко улыбнулся и с неподдельным интересом смотрел на сжимающие в злости, даже раздражение, кулаки Дазая, — Но кто знает, где его можно будет увидеть, он же не всё время будет в храме, он же и на могилы может сходить и прогуляться с друзьями, быть может, вы его и встретите. — Заткнись, надоел уже своими загадками говорить, знаю, я знаю, где смогу его увидеть, чёртова крыса, — Дазай с ненавистью посмотрел на Фёдора, что всё также дружелюбно улыбался. Постояв так около минуты, он позвал Оду и направился дальше наверх. Показав тому свободную комнату, он встал напротив своей, не решаясь даже до ручки коснуться. По его представлениям, там должен быть тот бардак, который они тогда оставили с Чуей, а ещё всё должно покрыться немалым слоем пыли.       Руки дрожали и потянулись к ручке знакомой, но уже забытой двери, не решаясь её открыть. Он долго гипнотизировал её взглядом, было ощущение, что время остановилось, а воздуха будто и не было. Он не дышал и не двигался, необъяснимая волна беспокойства накрыла его с ног до головы. Он не знал, что мог там увидеть, он не знал, мог ли кого-нибудь там увидеть. Он ещё никогда не ощущал себя таким растерянным и взволнованным. Но собравшись духом, он резким движением открыл дверь, при этом зажмурив глаза. Тишина. Ничего кроме тишины он не услышал, наступило какое-то облегчение и даже разочарование. Открыв глаза, он удивился, его комната просто сияла чистой. Всё было убрано, а кровать заправлена. Войдя в комнату, он поставил чемодан рядом с дверью. Проведя рукой по старенькому письменному столу, он не обнаружил и пылинки, что его удивило ещё более, что даже окна сияли, а на некоторых полках книжного шкафа он обнаружил для себя новые предметы. Это были фотографии, на них он узнал себя, коротышку, плаксу и невидимку, как они некогда успели прозвать Акутагаву за его незаметность и молчаливость. Фотографии были сделаны более чем шесть лет назад, там он и увидел фотографию с посиделок под сакурой, с нового года и с их дней рождений. Что удивило ещё более, фотографии были не только в рамках на полке, но и просто прикреплённые за прищепки на нитки, что проходили сквозь всю комнату. Невольно он погрузился в воспоминания былых времён, когда он был ещё тем засранцем, коим и остался по сей день. Плюхнувшись на кровать, он стал рассматривать все эти фотографии, сделанные кем-то неизвестным. Дотянувшись пяткой до стола, он включил свою настольную лампу, что была его спасительницей во время ночных посиделок за книгами. Яркий свет озарил комнату, взглянув на нитки, он удивился, они были красными. После этого он сразу всё понял. Он понял, кто это устроил, кто убрал его комнату, кто повесил все эти фотографии. Эта разгадка заставила его залиться смехом, из-за которого к нему в комнату ворвался Ода, явно перепугавшийся за друга. — Эй, Дазай, ты в порядке? — посмотрев на Дазая, что лежит на кровати и заливается смехом, Ода только томно вздохнул, — Что на этот раз? — Одасаку, ты когда-нибудь слышал о красной нити? — О красной нити? Это та нить, что повязывают на левую руку для защиты от сглаза и злых духов? — Ода заинтересованно посмотрел на Дазая и, выдвинув из-за стола стул, сел на него, положив руки на его спинку. — От сглаза и злых духов говоришь? Хм… а это интересная мысль, Одасаку. Кстати, а почему именно на левую, почему не на правую? — Дазай слегка приподнялся и посмотрел на свой чемодан, в котором где-то покоится его красная нить. — Ну, потому что на правую повязывают незамужним женщинам, а чего это ты интересуешься? — Ода стал смотреть на задумавшее и слегка недовольное лицо Дазая, который пытался вспомнить на какую руку ему этот коротышка нить привязал.       В комнате повисла тишина, а напряжение росло с каждой минутой. Дазай, что-то вспомнив, вскочил с кровати и побежал в сторону своего чемодана чуть ли не упав и не повалив с собой Оду, зацепившись за ножку стула, при этом некультурно выругавшись. Добежав до чемодана, он открыл его и стал рыться в нём, пытаясь найти ту самую красную нитку. — Вот она! — Достав нитку, Дазай повернулся к Оде, а потом посмотрел в окно. Свой взгляд он устремил в соседнее окно, а именно — Чуи. — Чёртов коротышка, насмехаться надо мной удумал? — Э? С чего это ты вдруг? — Я вспомнил, он мне на правую руку нитку повязал, ты понимаешь, Одасаку? — Дазай, полный негодования, посмотрел на Оду, что тихо посмеивался. — Эй, а ты чего смеёшься? — Забавно получилось, Чуя знает, как задеть твоё самолюбие, — еле сдерживая свой смех, он всё-таки поднялся со стула и, потрепав Дазай по волосам, направился к выходу, — Ладно, я спать, мы и так из-за твоего нытья поздно приехали, а завтра, между прочим, праздник. — Да-да, ну ты и зануда, Одасаку, — Дазай посмотрел на уходящего Оду и решил спуститься вниз к Достоевскому, который явно ждал его визита.       Запихнув нитку в карман чёрных брюк, он вышел из комнаты и остановился напротив комнаты Чуи. Его охватило необъяснимое любопытство и интерес. Он стал гадать, как же выглядит эта комната, изменилась ли она или осталась такой же серой и скучной. Пару раз дёрнув за ручку двери, он попытался её открыть, но та, к сожалению, была заперта на ключ. Конечно, он стал негодовать из-за этого, но услышав чьи-то шаги внизу, бросил попытки взломать замок и проникнуть в чужую берлогу.       Посмотрев на всё те же отвратительные картины, он поморщился и стал спускать вниз. Пройдя на кухню, он увидел Достоевского, что сидел за столом и пил чай, а напротив него стояла ещё одна кружка чая, никому не принадлежащая. — О, Дазай-кун, я тебя только и жду, присаживайся, попей со мной чаю, — Фёдор отпил немного чаю и бросил свой взгляд на слегка удивлённого Дазая, что стал медленно подходить.       Минут десять они сидели молча и смотрели либо друг на друга, либо в окно, не смея заговорить. Фёдор молчал, потому что ждал, когда же Дазай начнёт свой расспрос, когда начнёт злиться. Он знал, что это произойдёт, потому что так всегда было, он молчал, а Дазай бесился, а после нескольких минут молчания его терпение лопнуло, прямо как воздушный шарик. — Чёрт! Не смотри на меня так, я знаю чего ты хочешь! — Дазай поставил кружку и, слегка надувшись, посмотрел в окно. — Я? Я от тебя совершенно ничего не хочу, всего лишь попросил тебя попить со мной чай, — Фёдор усмехнулся и тоже посмотрел в окно, взгляд пал на дом Накахары, что выглядел довольно-таки ухоженным и вовсе не забытым. — Он ухаживает за ним, особенно за садом, каждый день там бывает, иногда утром туда приходит, а иногда поздней ночью после тренировок и служения в храме.       Дазай молчал и неотрывно смотрел на дом, с которым у него связанно много воспоминаний, большинство из них были весёлыми и даже счастливыми. Невольно он усмехнулся и поднялся с места под удивлённый взгляд Фёдора, явно не ожидавшего такого. — Расскажи мне ещё что-нибудь, — Дазай стоял к Фёдору спиной, ощущая на себе заинтересованный и прожигающий взгляд. — Ты скоро всё сам узнаешь и увидишь, Дазай-кун, подожди до завтра, — Фёдор встал из-за стола и направился в спальню, оставив Дазая одного со своими мыслями.       Дазай немного постоял на кухне, после чего вернулся в комнату, где распахнул окно и, укутавшись в своё одеяло, сел на подоконник. Он вспомнил об их последней встрече, о той весёлой и такой тёплой ночи. О том как они сидели в обнимку под этим самым одеялом и пили горячий шоколад. Погрузившись в столь счастливые воспоминания, он осознал, отчего отказался, отчего, а точнее от кого бегал всё это время и, может быть, ещё бегал бы, если бы его сюда не затащили Ода и Анго.       Достав из кармана нитку, он крепко сжал её в руке и стал вглядываться в ночное небо и в сияющие на нём звёзды, за которыми так любил наблюдать Чуя. Если честно, то он не особо разделял это влечение к звёздам, да, он считал их красивыми, но не видел смысла в том, чтобы наблюдать за ними часами, ночами и даже разговаривать с ними. Он не понимал, чем это было вызвано и даже не пытался узнать. Но сейчас его почему-то влечёт к ним, он не знает как объяснить это, но ему просто хочется смотреть и смотреть на них, вспоминать о чём-то весёлом и не очень. Сейчас ему хочется жить. Он ждёт их встречи, он хочет посмотреть, как тот изменился, подрос ли или остался таким же коротышкой.

***

      Утро у Чуи было суматошное, так как к предстоящему празднику нужно было столько всего успеть. Приготовлений к празднику было множество, помимо того, что ему нужно поприветствовать души умерших предков, так ему ещё и с завтрашним праздником нужно помочь. Расставить палатки, вновь убрать территорию храма, подготовить украшения, отрепетировать танец Бон-Одори и песню Ондо, а также и свой сюрприз, найти своё кимоно, а также сходить для Рампо за сладостями, иначе тот из него всю душу высосет.       Первым делом он решил поприветствовать души своих предков, а именно мамы и отца. Так как в дом Достоевского и в свой он не попадёт в ближайшие два дня, он решил зажечь приветственный огонь — мукаэби — у входа в храм, для этого он прикупил пару стеблей льна и поджёг их. Перед этим он подготовил в своей комнате домашний алтарь, — сёрёдана — по углам которого были расставлены ветви молодого бамбука, соединённые верёвкой; цветы физалиса, напоминающие по форме традиционный фонарик, имитирующие приветственный огонь для возвращающихся душ; деревянные таблички, на одной из которых было написано Накахара Коё, а на другой — Накахара Огай, перед ними располагались сезонные овощи и фрукты, живые цветы и две самодельные фигурки — буйвол из баклажана и лошадь из огурца, с ногами из стеблей льна. Как Чуе объяснил Фукудзава, именно они служат «транспортом», перемещающим души предков во время праздника О-Бон. Стремительный огуречный скакун поможет быстро вернуться в земной дом, а буйвол из баклажана неторопливо увезёт погостившие на земле души в иной мир.       Так как с одним из самых важных дел он закончил, он решил сходить Рампо за сладостями, чтобы тот не капал ему на мозги в течение дня, из-за чего он не смог бы нормально подготовиться к такому важному для него и остальных жителей событию. До магазина он добежал достаточно быстро, на удивление никого не встретив на своём пути. Купив немного сладостей, он вернулся в храм, на крыльце которого его уже ждал Рампо. — Чуя-тян, где ты пропадал? — Рампо лениво потянулся и посмотрел на спешащего к нему Накахару, что нёс в руках пакет с чем-то съедобным. — Да вот, в магазин решил сходить, и хватит к моему имени прибавлять суффикс «тян», — Чуя обиженно буркнул и протянул Рампо пакет со сладостями, — Вот, я тебе сладостей прикупил. — О, спасибо, Чуя-тян, — Рампо улыбнулся и, взяв пакет, стал смотреть на его содержимое и как-то оценивающе хмыкать про себя, — За это я тебе кое-что расскажу.       Чуя удивлённо посмотрел на Рампо, после чего навострил уши и стал внимательно его слушать. — Будь осторожнее, договорились? — Рампо смотрел на Чую, слегка сощурив лаза и не заканчивая с тем зрительного контакта, — Скоро пройдёт буря, которая понесёт за собой плачевные события.       Чуя вместо того, чтобы как-то насторожиться или принять эти слова всерьёз, лишь тихо усмехнулся себе под нос и лениво потянулся, посмотрев на сияющее на голубом небе солнце, что обжигало своими лучами. После он молча взял метлу и стал убирать территорию храма, если честно, то ему нравилось наводить здесь да и у себя дома порядок, так как в чистоте жилось и дышалось намного лучше, чем в пыли и грязи. Посмотрев на свою красную нить, что браслетом висела на левой руке, он улыбнулся и подумал о том, что скоро вернётся капризная принцесска, к приезду которой надо хорошенько подготовиться и не облажаться на празднике. Помимо оставшейся подготовки к празднику, Чуя нашёл, точнее придумал себе новое занятие. Он решил сходить к той самой сакуре на холме, с которой связано множество воспоминаний. Поэтому это придало ему больше решимости и сил, из-за чего работать он стал намного быстрее и усерднее, напевая себе под нос свою любимую песню «бальзаминными цветами красить концы ногтей…».       К часам шести он уже со всем управился и был вполне доволен собой и своей проделанной работой. Подготовка к самому празднику была завершена и вполне удачно и быстро, поэтому осталось немного времени и на себя любимого. Поэтому, незаметно слиняв с территории храма, он направился прямиком к сакуре. К Достоевскому он не решился сходить да посидеть с ним за чашечкой вкусного чая, так как имел подозрения, что у того сейчас гости, теснить и смущать которых он не хотел, а если быть точным, то видеть, а тем более разговаривать, так как был не в настроение.       В вечернее время деревня казалась необитаемой, на улице не было ни души, особенно после того, как район, в котором он живёт, встал под его опеку. Из-за чего мало кто осмеливался сюда суваться, а тем более наводить свои порядки, так как слушок о Короле Козероге, что разбил всю банду Джо, до сих пор гулял по улицам и закоулкам их небольшой деревни. Вообще, в деревне Чую все любили, особенно прекрасный противоположный пол, что ни раз приходил к нему в храм с признаниями, на которые он не отвечал взаимностью, говоря, что его единственная любовь — любовь к Богу. Конечно, девушки расстраивались, но он всегда мог их приободрить, сказав пару комплиментов и дав пару дельных и полезных советов, к которым те прислушивались.       До сакуры он шёл прогулочным шагом, смотря себе под ноги и не оглядываясь по сторонам, зная, что никого не может встретить в такой час, тем более у его излюбленной сакуры. Но он прогадал. Когда он стал подходить к сакуре, то увидел какой-то женский силуэт, что стоял к нему спиной. Девочка была невысокой, её тёмно-синие волосы были коротко обстрижены и не доходили до плеч. Одета она была в чёрные колготки, белую юбку, что слегка развивалась на ветру и такую же белую школьную кофту. Силуэт был завораживающим, особенно на фоне заходящего заката, что придавал таинственной незнакомке больше шарма. — Я и не думал, что могу увидеть столь красивую девушку в подобном месте и в подобное время, — Чуя стал медленно подходить к незнакомке, засунув руки в карман своих чёрных брюк, также на нём была одета белая футболка без каких-либо принтов, красный кардиган, чёрная куртка и перчатки, что стали неотъемлемой частью его образа и скрывали мертвецки белоснежные руки от солнечных лучей. — А? П-простите, — Незнакомка обернулась и увидела перед собой Чую, что стоял на расстояние чуть меньше вытянутой руки. Она мгновенно покраснела, что-то невнятно пропищала и потеряла сознание, благо Накахара успел её поймать, а то бы упала ещё на землю, запачкалась бы или, того хуже, ушиблась.       Чуя взял незнакомку на руки и понёс к дереву. Сняв себя куртку и постелив её на землю, он положил на неё незнакомку, что также была без сознания. Чуя сидел напротив неё и вглядывался в выразительные черты её лица и поражался её красоте: маленький, аккуратненький носик, слегка припухшие розовые губы и приоткрытый рот, еле подрагивающие ресницы, бледная кожа, с лёгким румянцем на щеках.       Через несколько минут она приоткрыла глаза, в которые сразу же устремил взгляд Чуя. Они были у неё большими, слегка уставшими, янтарного оттенка, такие необычные глаза вскружили ему голову, а прорезавший голосок и вовсе заставил улыбнуться. — Н-накахара-кун?! — незнакомка отвела смущённый взгляд в сторону, пытаясь не встретиться со взглядом голубых омутов, что были похожи на спокойное море или чистое небо. — О, ты меня знаешь, это хорошо, но знаешь, я тоже хочу узнать твоё имя, прекрасная незнакомка. — М-мисаки, можно просто Миса, — Мисаки слегка приподнялась и посмотрела на то, что сидела на куртке Чуи, это заставило её слегка смутиться и почувствовать свою вину, — П-простите, я принесла вам столько неудобств. — Миса-тян, не переживай насчёт этого, — Чуя поднял свою куртку с земли и, отряхнув, накинул на Мисаки, что слегка подрагивала от лёгкого дуновения ветра, — И хватит меня называть Накахара-кун и обращаться ко мне на Вы, не надо так официально, а то чувствую себя каким-то сорокалетним старикашкой. — П-поняла, На… Чуя-кун, — Мисаки улыбнулась и посмотрел на открывающийся вид деревни и заката, что завораживали дух, — Я очень люблю сакуру, особенно эту, так как с неё открывается такой потрясающий вид, что у меня всегда дух захватывает при виде его. — Мне тоже нравиться эта сакура, но не этим, а воспоминаниями, что она мне принесла, — Чуя мягко улыбнулся и посмотрел на Мисаки, что смотрела на закат с неким придыханием и восторгом, — А что тебе ещё нравится, Миса-тян? — М-мне? — Мисаки немного помолчала, всё также смотря на закат, что играл яркими и даже огненными красками, озаряя своим светом всё вокруг, — Ты когда-нибудь замечал, что закат намного красивее, если любуешься им с дорогим тебе человеком? — Говоришь, с дорогим человеком? Можно ещё кое-что у тебя спросить? — Чуя посмотрел на удивлённое лицо девушки, что так и ждала следующего вопроса с неким волнением, — Если ты считаешь этот закат красивым, значит ты любуешься им с дорогим тебе человеком, но возле этой сакуры только мы с тобой, могу ли я подумать о том, что ты считаешь меня дорогим тебе человеком?       Чуя попал в яблочко. Его вопрос заставил девушку покраснеть до корней волос. Её лицо тут же вспыхнуло, а глаза чуть ли не заслезились. Такую реакцию он видел впервые в жизни, из-за чего не мог не наблюдать за ней, пытаясь запомнить всё в деталях, чтобы потом самому, быть может, так отреагировать на чей-нибудь вопрос. — Т-ты прав, Чуя-кун, т-ты… ты мне нравишься! — Мисаки попыталась выпалить это всё на одном дыхание, собрав всю волю и все силы в маленький девичий кулачок. Она зажмурила глаза и затаила дыхание, ожидая хоть какого-то ответа, но его всё не было и не было, было лишь нагнетающее молчание. Вдруг, она почувствовала чьё-то мерное дыхания прямо надо своим ухом, что опаляло его. — Мисаки, прости, но я ничего такого не чувствую. Я не спорю, ты очень красивая девушка, мечтательная и интересная, но и ты пойми меня, мы только познакомились и я о тебе ничего не знаю. — Чуя потрепала ту по голове и, посмотрев на закат, повернулся к Мисаке, что уже была готова глотать слёзы. — Ты права, закат красивее с дорогими тебе людьми.       Чуя решил вернуться в храм и оставить новую знакомую в полном одиночестве, так как та сейчас не захочет его видеть, а просто пожелает побыть одна и поплакать. Он уже видел такое не раз, но в этот раз что-то отличалось, что-то ему подсказывало, что уходить ему не стоит, иначе с девушкой может случиться что-то нехорошее. — Мисаки-тян, ты так и будешь там стоять? Мне долго тебя ещё ждать, прекрасная незнакомка? — Чуя стоял к ней спиной и улыбнулся, он не хотел, чтобы та его ненавидела да и поговорить с кем-то хотелось, а то в своём храме он совсем одичал.       Мисаки была крайне удивлена такому поведению Чуи, мало того, она была просто поражена и скована, она не могла поверить, что тот только что окликнул её, так ещё и зовёт куда-то. Слёзы предательски полились из глаз, а тело обмякло. Она не была в состоянии сказать что-либо. Она просто смотрела ему в спину. Смотрела, как развивается его красный кардиган и огненные кудри, которые по цвету напомнили ей закат, а по форме завитушки у маленького барашка. Если честно, то Мисаки уже давно любит Чую и не только за его сногсшибательную внешность, неимоверно красивый и бархатный голос, даже слегка певучий, за его спортивное тело. Она любит его за характер, может, он и кажется грубым и хамоватым, но на самом деле он очень добрый и вежливый, просто не всем дано увидеть такую его сторону. А также он очень тактичен, как она считала, ведь на каждый может отказать девушке в чувствах, да так, что та не уйдёт в слезах, а наоборот, рассмеётся и улыбнётся. Мисаки восхищалась им с самого первого дня, как только переехала в эту деревню. Первым, кого она заметила в новом классе, являлся именно Чуя, он так сильно выделялся из всей этой толпы, что она не могла не обратить на него внимания. С каждым днём она влюблялась в него всё больше и больше, поражалась его взаимоотношениям, как легко он находит друзей и даёт отпор тем, кто обижает кого-то, даже того, кто ему не знаком. Её привлекала его загадочность, скрытность и улыбка, что сияет ярче солнца. В общем, она влюбилась в него по уши. — П-прости… я уже иду, — Мисаки вытерла слёзы о рукав своей кофты и с ярчайшей улыбкой направилась к Чуе, поправив куртку, которую тот ей дал. — Вот и отлично, так, я хочу есть, поэтому сходим куда-нибудь и перекусим. Есть предложения? — Это… Если ты не против, мы могли бы поужинать у меня дома, — Мисаки заметно покраснела и отвела взгляд, потупив его в землю.       Чуя на это только улыбнулся, ему нравилось, когда девушки так мило смущаются, так как им это придавало некого шарма. — Мне кажется, это отличная идея. Ну что же, идём! Показывай дорогу. — Чуя посмотрел на заметно повеселевшую Мисаки, что шла чуть ли не вприпрыжку, не веря своему счастью и такому подарку судьбы.       До дома Мисаки они шли не так уж и долго. Всю дорогу они о чём-то мило беседовали, а всё благодаря Чуе, что разряжал атмосферу и находил новую тему для разговоров. Мисаки же всю дорогу любовалась им, изредка что-то отвечая или же тихо посмеиваясь. Она никогда бы не могла поверить, что вот так вот сможет гулять с Чуей и идти вместе с ним к себе домой. Для неё всё это казалось каким-то несбыточным сном, ей казалось, что вот сейчас она проснётся и всё исчезнет.       Дом Мисаки был самым обычным и ничем не отличался от остальных в этой деревне, такие же два этажа, небольшие деревянные окна, маленький деревянный заборчик и что-то наподобие палисадничка, даже огорода, так как там росло пару кустов клубники и земляники, а чуть дальше от него виднелись огромные кусты малины. Мисаки схватила Чую за руку и побежала скорее в дом, чтобы долго не томить своего проголодавшегося гостя. Она с размаху открыла дверь и на них с порога напрыгнула маленькая девочка. У неё были длинные тёмно-синие волосы, кое-как заплетённые в небрежный хвостик, глаза у неё были большие и жёлтые, что радостно горели при виде ребят, а маленькие и аккуратные розовые губы растянулись в радостной улыбке. Одета она была в лёгкое белое платье, которое подчёркивало её бледность и худощавость.       На пороге дома они провалялись около минуты, пока малышка не заметила Чую, что был крайне удивлён такому приёму. Девочка, заметив на себе его взгляд, пискнула и убежала в дом, хлопнув дверью, на что Мисаки и Чуя громко рассмеялись. — Прости, это была моя младшая сестрёнка, её зовут Юри, — Мисаки отряхнулась и посмотрела на Чую, который всё также лежал на пороге чужого дома и пялился на Мисаки. — Ты ещё долго будешь так лежать, и чего это ты на меня так смотришь? — Знаешь, а снизу неплохой видок открывается, — Чуя сказал это с некой насмешкой, посмотрев на покрасневшее то ли от злости и возмущение, то ли от смущения лицо Мисаки. — Ладно, прости, каюсь, мой косяк, но…       Но договорить Чуе никто не дал, назвав его дураком и извращенцем, на что тот лишь улыбнулся и почесал затылок, смотря на неё невинными глазками. Вскоре они всё-таки вошли в дом, где их встретила Юри, что пряталась за небольшим комодом, который стоял в коридоре. — Сестричка, кто это? — Юри говорила шёпотом, надеясь, что Чуя её не услышит, но тот её услышал и даже решил подыграть ей. — Это Чуя, мой одноклассник, — Мисаки мягко улыбнулась и, сняв куртку и разувшись, направилась на кухне, подзывая Юри и Чую следовать за собой.       Юри и Чуя переглянулись и, улыбнувшись, направились за Мисаки, которая принялась что-то готовить. Если честно, то кроме матери ему ещё никто ничего не готовил, даже Дазай, с которым они были как братья, потому что готовил всегда старший, то есть Чуя.       Приятный запах разносился по кухне и Чуе вместе с Юри оставалось лишь глотать свои слюни, ожидая вкусного ужина. За то время, пока Мисаки готовила, он успел подружиться с Юри, которая оказалась достаточно весёлой и открытой девочкой, даже мечтательной. За столь короткое время они неплохо подладили, да так, что малышка стала называть его «братик Чу». Вообще, из её уст это звучало очень мило и не могло не тронуть его холодное сердечко. Если честно, то ему очень нравились маленькие ребятишки и он с радостью с ними сидел, когда его о том просили. Через пару минут был готов ужин и они принялись за него. Чуя никогда и подумать не мог, что Мисаки так вкусно готовит, чему был очень удивлён и из-за чего хвалил её весь вечер. А вот Юри заставила Чую её покормить, а потом и поиграть, конечно, Мисаки была не очень довольна таким поведением своей сестры, но Накахара сказал, что всё в порядке и ему только в радость. Как она могла заметить, то эти двое неплохо сдружились за столь короткий срок, ведь обычно её сестра ни с кем не разговаривает и никого не подпускает к себе, кроме неё. — Мисаки, можно у тебя кое-что спросить? — Чуя уложил спящую Юри на кровать и накрыл большим пуховым одеялом, смотря на её умиротворённое детское личико. — Да, задавай. — Вы живёте одни, без родителей? — Да, папа нас бросил, когда родилась Юри, поэтому она его не помнит, а мама сейчас в командировке, поэтому за сестрой и домом приглядываю я, но я уже привыкла к этому. — По выражению лица Мисаки было понятно, что ей достаточно больно об этом говорить, скорее даже грустно, и Чуя искренне не понимает, почему та доверилась и рассказала это ему. — Вот как. Кстати, завтра же праздник, приходите на него, вы не пожалеете, я обещаю вам, — Чуя улыбнулся и, потянувшись, посмотрел на спящую Юри, а после на Мисаки, которая всё время казалась какой-то уставшей и слегка грустной, — Ладненько, я пойду, а то мне рано завтра вставать. — Конечно, я провожу тебя, — Мисаки проводила Чую до дверей и, пожелав тому спокойной ночи, закрыла за ним дверь, осев на пол.       Слёзы почему-то полились сами по себе из её глаз. Раньше она никогда так не плакала, а сейчас почему-то всё заставляет выплеснуть нахлынувшие эмоции. Ей было грустно, потому что человек, которого она любит, явно не ответил и не ответит ей взаимностью. Она вспомнила всех девушек, что крутились возле него и не вспомнила ни одной, которую он как-то близко подпускал к себе. Она вспомнила, как над ней издевались в школе, особенно девочки, считая её уродиной, занудой и не от мира сего. Конечно, если бы это были только слова, она бы так не убивалась, но ведь они и издевались над ней, писали гадости на парте, бросали её одежду в мусорное ведро, окунали головой в унитаз и много ещё всего. А недавно и вовсе раздели её и сделали пару фотографий, погрозив ей тем, что если она приблизится к Чуе, то эти фотки увидят все, а её дорогой и любимый человек и вовсе отвернётся от неё. Обида и боль наполнили её. Погрузиться дальше в эти мысли ей не позволил пиликающий телефон, оповещающий о новом сообщение. — Ч-что это? — Мисаки взяла свой старенький телефон и, прочитав сообщение, разбила его о стену. — Ненавижу вас, ненавижу.       На экране телефона всё также горел текст этого сообщения, гласивший, что «Мы же предупреждали тебя, почему же ты нас не послушалась? Ха, теперь все увидят эти фотографии». К сообщению было прикреплено пару фотографий Мисаки, сделанных девочками в женском туалете, после очередного издевательства. Она старалась успокоиться и не плакать, чтобы не разбудить свою сестричку, но у неё это не выходило. Поэтому она пошла на кухню и, достав из верхнего шкафчика упаковку с лекарствами, выпила две таблетки успокоительного, на котором уже сидит не первый месяц. Она так и знала, что этот день не может быть таким хорошим, она знала, что что-то плохое должно всё-таки произойти.       Слегка успокоившись, Мисаки выключила свет в доме и поднялась на второй этаж, в свою комнату, где включила настольную лампу и достала из ящика стола свой дневник, в котором и принялась писать.       Дорогой дневник, сегодня я была счастлива, как никогда и мне впервые хотелось так сильно жить. Сегодня вечером я призналась Чуе Накахаре в любви, но, хоть он и отверг мои чувства, я не сильно расстроилась, так как он меня подбодрил, сказав пару комплиментов и позвав чего-нибудь перекусить. Ужинали мы у меня дома, и, ты знаешь, они отлично поладили с Юри, мне кажется, что на него я могу положиться и могу доверить мою маленькую сестричку.       Всё было бы хорошо и прекрасно, если бы не девочки из моей школы, они видели меня с Чуей и пообещали меня за такое наказать. Они прислали мне сообщение, в которое вложили мои фотографии после очередного издевательства надо мной. Я не хочу, чтобы их видел Чуя, но они обещали ему их отправить, точнее, они обещали отправить их всем. Знаешь, дорогой дневник, я так больше не могу, это стало последней причиной моего самоубийства.       Я знаю, что после этого моей сестре будет плохо, так как я была единственным человеком, кто любил её и кого она любила. Но, мне кажется, что Чуя позаботиться о ней лучше, чем я и на неё не польётся такой поток травли, как на меня.

Последний день

Мисаки

***

      Чуя направился в храм, чтобы хорошенько отдохнуть перед завтрашней суматохой. Вечер с Мисаки его значительно приободрил и даже развеселил, он никогда бы не подумал, что у него в классе есть такая замечательная девушка. Только вот что, он всё никак не мог вспомнить её, хоть она и была его одноклассницей, что ввело его в некое раздумье, которое закончилось перед тем, как он вошёл в храм.       Перед сном он решил помолиться. На удивление, он никого не застал в зале, что было крайне странно, так как обычно в это время в зале есть Фукудзава-доно, что молится в течение часа. Чуя быстренько произнёс молитву и, хлопнув в ладоши, поклонился. После он вернулся в свою комнату и, сев на подоконник, стал вглядываться в глубь леса, который с каждой минутой становился всё загадочнее и мрачнее. Уже был слышен плачь цикад, пение редких птиц и шуршание листвы на кронах деревьев. Он всегда любил ночь, любил лунный диск и усыпанное звёздами чёрное небо. Луна казалась ему очень близкой, но в тоже время и недосягаемой. Спрыгнув с подоконника на пол, он постелил футон и, даже не переодевшись, лёг на него, вглядываясь в свой завтрашний наряд, что он наденет на праздник. Мысль о предстоящем событии не покидала его голову и даже заставлял взволноваться. На протяжении нескольких часов он не мог уснуть, что начало его беспокоить. Он переворачивался с одного бока на другой, накрывался одеялом и раскрывался. Вскоре он понял, что это всё из-за волнения, это всё из-за нервов, так как он находится от своей мечты всего лишь в шаге. В голову сами всплыли слова такой знакомой и любимой маминой песни, которую он не так уж и давно пел, буквально утром, но которая заставляет успокоиться и радоваться. Смотря на лунный диск, он запел тихо, не спеша: — Бальзаминными цветами красить концы ногтей, словами, которые родители говорят, красить сердце. Звёзды в небе, если считать, можно счесть, но слов, которые родители говорят, не возможно счесть. Для корабля, который плавает ночью, ориентиром служит полярная звезда, а для моих родителей… Ориентиром служу я. — Песня закончилась и Чуя, вроде бы успокоился, но теперь на него навалилась тоска, с которой он уже умеет бороться, а не волнение.       Поднявшись с футона, он направился к столу и, выдвинув ящик, достал упаковку какого-то лекарства. Увеличив дозу в два раза, он принял две таблетки, не запивая водой, так как идти на кухню он не желал, мало ли ещё разбудит кого-нибудь. Закрыв окно, он лёг на футон и минут через десять уснул. К сожалению, его посещение мира Морфея продлился недолго, всего два часа, после чего он проснулся от ужасно реалистичного сна, который ввёл его в испуг, даже в ужас. Такие сны ничего хорошего не предвещали, но он решил не беспокоиться о них и просто выпить зелёного чаю, чтобы успокоиться. Половицы тихо скрипят, а дверь распахивается с грохотом. Чуя идёт на кухню, совершенно не думая о том, что мог кого-то разбудить. Немного пошумев на кухне, он всё-таки наливает себе чай и смотрит в одну точку на стене. Через пару минут на кухню заходит Рампо и, лениво дойдя до шкафчика, достаёт пачку чипсов и усаживается рядом. Вы только представьте, Король Козерог, что пьёт чай и сморит в одну точку, и Король Сладкоежка, что ест чипсы и не сводит своего любопытного взгляда с Чуи. — Плохой сон приснился? — Голос Рампо раздался так неожиданно, что Чуя вскочил с места и пролил немного чая на себе. Он не заметил как тот вошёл на кухню, из-за того, что был слишком погружён в себя. — Р-рампо?! И давно ты тут? — Чуя смотрит на Рампо широко открытыми глазами, не скрывая своего удивления. — Да, Чуя-тян, а тебе я бы посоветовал лечь спать, не мне же за праздник отвечать головой? — Рампо берёт очередную чипсинку и закидывает её в рот. Чуя даже не удивится, если Рампо после этой пачки чипсов захочет съесть ещё чего-нибудь, если честно, то он удивлялся тому, сколько в него помещается и не раз говорил ему, чтобы он ел поменьше. — Да уснуть не могу, сон такой приснился, знаешь, такой реалистичный… — Чуя, как обычно, не успел договорить, потому что кое-кто его, как обычно, перебил. — Мне не интересно, что у тебя был за сон, я лишь повторюсь, будь осторожен и внимателен, а теперь иди спать, — Рампо взял из ящика ещё пару вкусностей и вернулся к себе в комнату, а вот Чуя остался наедине со своими мыслями.       Из головы не выходили слова Рампо, он не понимал, что он имел под «будь осторожен и внимателен». Он и представить себе не мог, что может произойти такого, из-за чего он мог бы быть в опасности. Очередной налёт бандитов? Обезумевшая толпа людей? Пришельцы? Землетрясение? Нашествие духов? В голове он перебрал кучу шуточных вариантов, да, он конечно понимал серьёзность слов Рампо, потому что тот всегда был прав в своих прогнозах, из-за чего получил от Чуи прозвище местной гадалки. Конечно же Рампо не был доволен таким новым имечком, но зато это поднимало настроение Чуе, потому что он хоть как-то мог отомстить за «тян» в конце своего имени. Поняв, что уснуть он сейчас точно не сможет, он решил принять душ, чтобы хоть как-то взбодриться и избавиться от дурных мыслей, что так и шли в его неспокойную голову.       После бодрящего душа Чуя решил отрепетировать танец Бон-Одори и песню Ондо, которая будет сопровождать танец. Естественно, он пытался делать это как можно тише, чтобы не разбудить Фукудзаву-доно, так как Рампо он уже успел разбудить и тот ему явно ещё отомстит за это. Конечно же он волнуется перед праздником, который будет буквально сегодня, поэтому начинает тщательно готовиться ко всему. После того, как он всё отрепетировал, он стал украшать территорию храма различными фонариками, ленточками, гирляндами и прочей мишурой, чтобы настроение у жителей было на высоте.       Ближе к полудню он стал помогать с расстановкой ларьков со всякими вкусностями, сувенирами и просто развлечениями. Продавцы этих ларьков были очень добрыми и некоторые из них даже угощали Чую своими сладостями, за что он им был очень благодарен, так как со вчерашнего вечера у него и крошки во рту не было, только одна кружка зелёного чая, и то наполовину разлившегося. А после всех приготовлений к празднику он решил, что ему самому бы не мешало подготовиться.

***

      Утро в доме Достоевского выдалось крайне шумным, а всё из-за радости встречи Дазая с Атсуши и Акутагавой, а ещё ругани с Фёдором из-за очередной глупости. Впрочем, не самое обычное утро за его последние шесть лет, но раздражающее в двойне. Только Ода и Тацухико оставались самыми спокойными и адекватными в этом доме, поэтому они сидели на кухне, распивали чай и ели яблочный пирог, приготовленный Шибусавой, при этом не обращая внимания на ругань в гостиной и писклявый голосок Атсуши, что пытался унять всех и уже потерял веру в это. А вот Акутагава, что привык к таким разборкам между раздражённым и злым, даже бешеным, Дазаем и вечно спокойным Достоевским, что опять говорил загадками, чем больше раздражал своего воспитанника, просто стоял и наблюдал за всем со стороны. Как он считал, то Фёдор делал это специально, потому что ему нравилось выводить Осаму из себя, вот только он не знал, что после этого достаётся всем, кого бы тот не встретил. Рюноске знал это не понаслышке, так как сам пару раз попадал под его горячую руку, но вот больше всех попадал всегда Чуя, потому что он пытался и успокоить бушующего Дазая и сохранить остальных от его гнева. Но сейчас, что Атсуши, что Акутагава понимают, что никакой Чуя к ним не придёт, потому что занят не менее важными делами и в ближайшее время сюда в принципе может не явиться       Атсуши уже стал молиться всем богам, которых знает и не знает, а также вспоминать Чую и лить по нему слёзы. А вот Акутагава просто наблюдал за раздражённым Дазаем, который, хлопнув дверью, ушёл из дома, никому не сказав, куда направляется. — И часто он у вас так? — Ода отпил немного чая и посмотрел на спокойного, как удава, Тацухико, что наслаждался яблочным пирогом. — Да каждый день, жаль, что Чуи-куна нет, он бы его мигом успокоил, да и я сам хотел бы с ним встретиться. — А что, он сюда не придёт? — Ода удивлённо посмотрел на Шибусаву, а потом и на вошедшего Атсуши, что уселся за стол и тоже принялся есть пирог. — Нет, он сейчас очень занят подготовкой к празднику, поэтому ему некогда сюда приходить, а ведь я так давно его не видел, — Атсуши грустно вздохнул и посмотрел в окно, в котором увидел куда-то спешащего Дазая. — Атсуши, как думаешь, что он сейчас собирается делать? — Акутагава встал за Атсуши и положил подбородок на его макушку, всё это время глядя в окно. — Что-то мне подсказывает, что ничего хорошего, как думаешь, он разгневает Короля Козерога? — Атсуши аж передёрнуло, когда он произносил это имя, как Ода мог понять, то это кто-то авторитетный в их деревне и явно наводящий ужаса. — А кто это? — Ода всё-таки решил расспросить ребят об этом загадочном Короле Козероге, чтобы хоть понять, во что может вляпаться Дазай. — Ну, его личность неизвестна, а те кто знает кто это, боятся произнести имя, сколько бы раз мы не пытались узнать у них об этом, — Акутагава покашлял в кулак, а после, выпрямив спину, направился в сторону окна, — Но он заправляет целым районом в деревне, то есть нашим, он за одну ночь разгромил целую банду Джо.       В комнате повисло молчание, все были какими-то мрачными, и только Достоевский улыбался шире некуда, прекрасно зная обо всём. После Ода задавал ещё много вопросов, например, как отреагировал на это Чуя, потому что он вместе с Дазаем был ещё тем хулиганом и озорником и любил подраться, но Атсуши ответил ему, что тот никак на это не отреагировал, чем крайне всех удивил. Также он спрашивал о том, что же будет на самом празднике и, как и ожидалось, всё как обычно, всё по традициям: танец Бон-Одори под песню Ондо, различные ларьки, спуск по воде самодельных фонариков и фейерверк.       В это время Дазай шёл по дороге и ругался про себя насчёт того, зачем он сюда приехал и как его достал Достоевский со своими нравоучениями и идиотскими загадками, которыми он чуть ли не всё время говорит. Быть может, он и в правду просто решил его побесить, но тогда у него это отлично получилось. Сейчас он никак не мог успокоиться и его раздражало абсолютно всё: голубое небо, палящее солнце, поющие птицы, бегающая детвора и старые жители деревни, что либо сидели на скамейках и о чём-то беседовали между собой, либо сидели с этими детьми. Также он успел повстречать компанию девушек своего возраста, что о чём-то с жаром беседовали, из-за чего Дазаю стало очень интересно послушать их. — День добрый, красавицы, о чём шушукаемся? — Дазай подошёл к девушкам, которые засмеялись и оценивающе стали его разглядывать, что слегка смутило его. — А ты приезжий? Что-то я тебя вспомнить не могу. — Ну, типо того, — Дазай улыбнулся и, как видимо, поразил своей харизмой девушек, что слегка засмущались и отвели взгляд, — Так о чём говорили? — О, точно, мы же говорили о новом жреце в нашем храме, я слышала, что это наш Чуя, вы представляете? К такому жрецу я бы стала каждый день ходить, даже несмотря на эту длинную лестницу. И да, он же сейчас во всю готовиться к празднику, не вериться мне что-то, кстати, я ещё слышала, что он приготовил какой-то сюрприз. — Пока девушки обсуждали праздник, Дазай уже успел смыться подальше от них и попытаться обработать полученную им информацию.       Если честно, он не особо понял, что подразумевала та девушка под словом «такому». К такому, это какому? Красивому или хорошему? А может и что похуже. Дазай был готов на голове волосы рвать, чтобы узнать, к какому это Чуе та девушка собралась бы каждый день приходить. Необъяснимое любопытство взяло верх и он стал представлять то, как же изменился коротышка. Первая мысль была о том, что он как остался мелким, так таким и остался, но она быстро отпала, из-за таких восторженных криков и горящих глаз девушек при упоминание об объекте воздыхания. Вторая мысль, которая пришла ему в голову, это то, что тот возмужал, стал высоким, накаченным и слишком тупым, из-за чего Дазаю захотелось и блевать и плакать. А на большее его мозг не был способен, сгенерировать ещё какой-нибудь образ ему не удалось, поэтому он решил отбросить все эти попытки и просто дождаться фестиваля, который должен был вот-вот начаться.

***

      О-Бон уже вовсю праздновался, около храма была куча народу, за которой Чуя нервно наблюдал, глядя в небольшое окошко. Сейчас он заканчивал последние приготовления перед тем, как выйдет ко всем и покажет свой сюрприз. В висках бешено стучало, а ноги и вовсе подкашивались, поэтому нормально собраться у него не получалось. Он стоял у зеркала и одевал на себя красное кимоно, при этом очень нервничая, из-за чего у него сильно дрожали руки, но, с горем по палам, он всё-таки одел кимоно, после чего одел и хакама в чёрно-белую полоску и красное хаори. После, взяв в правую руку красный веер, а в левую микрофон, он вышел к жителям деревни, при этом очень волнуясь, особенно когда многочисленные взгляды стали пристально наблюдать за ним. Сделав пару неуверенных шагов, он вышел в центр сцены. В толпе он сразу же заметил Достоевского с Одой, Шибусаву, а рядом и Атсуши с Акутагавой. Чуть ближе к нему стояли Мисаки и её младшая сестричка Юри, которая помахала ему ручкой, крикнув: «Братик Чу, у тебя всё получиться!» Конечно, такие слова его приободрили, только кое-что его расстроило, а именно то, что он нигде не смог увидеть Дазая. — «Так, Чуя, соберись, у тебя всё получиться, ты так долго к этому шёл. Поэтому ты не можешь так просто отказаться от своей мечты, вперёд!» — Глубоко вздохнув полной грудью, он успокоился и принялся исполнять свой танец, тихо напевая в микрофон.       Чуя раскрывает веер, который после плавно направляется вниз, делает выпад, а потом пару больших шагов вперёд. Он взмахивает веером, который, словно рисуя какой-то незатейливый иероглиф, плавает в воздухе. Сделав шаг назад, он направляет веер в сторону и снова поёт. Его движения идеальны, придраться не к чему, так как Коё уже давным давно отточила с ним этот танец и песню, слова которой звучали так заговорщически и бархатисто, что только и хотелось их слушать. Пару шагов вперёд и крестообразное движения веера. Накахара поднимает руку с веером перед собой и резким движением закрывает его, делая пару шагов, при этом взгляд его голубых очей был устремлён вниз.       Дазай стоял возле дерева, скрываясь в тени так, чтобы никто его не заметил, что у него и получилось. Он не мог поверить своим глазам, он не мог поверить в то, что это и в правду Чуя. Что этот человек, что сейчас так изящно танцует и поёт перед всеми — это Чуя. Что вот этот прекрасный, красивый и утончённый парень — это он. Он просто смотрел на него, разинув рот, сверкая в темноте своими карими блюдцами, жадно глядя на своё солнце.       Чуя вкладывает всего себя в эту песню, он стоит почти неподвижно, иногда склоняя голову в бок, а иногда склоняясь корпусом вперёд. Его глаза закрываются, и он представляет другой мир, где видит их, своих родителей, что улыбаются ему искренне, гордясь своим сыном. Во время песни, Чуя прикладывает руку с веером к сердцу и прикрывает глаза, в этот момент он вспоминает Дазая и представляет то, каким он стал. Как он подрос, как возмужал и как по-глупому растрёпаны его волосы, как сияют его карие глаза, словно горячий шоколад. — «Я докажу, что стал лучшим жрецом, я станцую танец и спою песню во время О-Бона». — Своё нелепое и детское обещание он выполнил и поэтому рад, ему осталось только понадеяться на то, что и Дазай своё выполнил.       Чуя поднимает руку вверх и раскрывает веер, но потом вновь его закрывает, опуская свою голову. Игры с веером его забавляют, они кажутся такими загадочными, они то открывают взор на его лицо, то закрывают его, словно что-то скрывая. Два шага назад и резкое открытие веера. Улыбка и горящие голубые глаза сияют на этом празднике ярче всего, озаряя всю территорию храма. Взгляды зрителей прикованы к нему, даже Ранпо, который хоть и видел репетицию, был восторжен и поражён его красотой и изяществом. — Миса, смотри как братик Чу танцует, а его голос, он такой милый! — Юри вся горит радостью, она восхищённо смотрит на Чую, при этом дёргая свою сестру за рукав кимоно. — Да, Чуя сегодня блистает как никогда, — Мисаки невольно улыбнулась от этой мысли, а посмотрев в сторону леса, совершенно случайно увидела там Дазая. Она решила, что когда Чуя закончит со всем, то она обязательно его познакомит с ним.       Чуя машет веером и создаёт им круг. Его взгляд хитрый, а голос чарующий, как будто завязывающий в свои путы слушателей, ведь те не способны оторвать от него взгляда. Он прикрывает лицо веером и смотрит на толпу, сейчас он смотрит заигрывающе и его взгляд в этот момент пал на Дазая, к его удивлению, тот тоже смотрел на него. Щёки нелепо вспыхнули, из-за чего он прикрыл лицо веером, чтобы никто этого не увидел. — «Чёрт, почему именно он, почему на него?» — Чуя, хоть и мельком увидел Дазая, был очень рад, что тот всё-таки приехал, что тот вернулся домой.       Он стоит боком, веером создавая невесомый и невиданный взору человека узор, песня всё не прекращается, разнося свою мелодию по всей территории. Чуя только раззадоривается, его огненно-рыжие волосы ярко горят во свете фонарей. Он вновь закрывает свой веер цвета пламени или вишни и откладывает в сторону микрофон. Сделав пару шагов назад, он рукой сделала полукруг, улыбнувшись самой озорной улыбкой. Его глаза всё также сверкали, но радости было мало, когда он увидел Сатоши, в пояснице что-то болезненно заныло, как и некоторые из его шрамов, что также красовались на его бледной коже. Сделав поклон и закончив песню, он ушёл со сцены, оставив всех ошарашенных и удивлённых слушателей и зрителей. Он ушёл в тишине, из-за чего его сердце болезненно защемило. Ему показалось, что он сделал что-то не так, из-за чего все были не довольны. В голове крутилась лишь одна мысль «почему они не хлопают?», которая не давала ему покоя.