Часть 25
4 ноября 2018 г., 11:16
Шуга не показывал виду, но внутри долго искренне удивлялся, как Чимину все же удалось без проблем пройти в салон самолета с наркотиками в упаковке таблеток. Ему даже вопросов не задали, стоило только мило улыбнуться и состроить глазки, чтобы очаровать всех, кто находился в радиусе пяти метров. Это работало безотказно, Чимин прекрасно знал, как пользоваться своим обаянием, правда, единственным, на кого оно не действовало, был Мин Юнги, который видел его насквозь и тайно следил за каждым движением и каждым словом, пока они, наконец, не оказались на своих местах, и самолет не приготовился к взлету.
Сначала Чимин сразу застолбил место у окна, но потом, оглянувшись пару раз и осмотревшись, по какой-то причине передумал и, когда другие пассажиры уже столпились с одной стороны, ожидая, когда парни освободят проход, толкнул Шугу на дальнее кресло. Тот посмотрел на него с немым вопросом, а Чимин, сев рядом, только улыбнулся и пожал плечами, вроде как «неважно». Хотя на самом деле, конечно, наоборот, потому что он решил: будет очень неудобно вылезать через Шугу и тревожить его. Интересно, что план по времяпровождению полета у Чимина сменился буквально за пару мгновений, когда он увидел одного милого парня, у которого, к тому же, место оказалось прямо напротив. Да, как и Юнги, Чимин собирался провести почти все эти десять часов за просмотром сновидений, но судьба повернулась более интересной стороной, и прежняя сонливость ушла, как и не было.
По телу пробежала дрожь, когда свет в салоне погас, самолет начал выруливать на взлетную полосу и набирать скорость. В первый свой полет Чимин чувствовал такой же восторг, как и сейчас, а вот лицо Шуги в полутьме выглядело совсем уж бледно, да и сам он застыл весь словно статуя.
— Эй, Шуга-хен, ты что, боишься летать? — спросил Чимин, глядя на него с любопытством и усмешкой. Самолет уже взлетал, и постепенно город под ними все уменьшался и уменьшался. — Хочешь, помогу тебе расслабиться, если ты так волнуешься?
Он снова достал из кармана пузырек с таблетками и потряс им перед Шугой, предлагая. Но тот в ответ только посмотрел холодным, усталым взглядом, накинул капюшон кофты и затянул шнурки, молча отворачиваясь от Чимина, не желая ни видеть, ни слышать этого несносного наркомана.
— Ну, как хочешь, малыш, — вздохнул Чим, не подумав, и на мгновение приготовился получить в лоб или в плечо за «малыша», но Шуга даже не пошевелился, замкнувшись в своей туче, казалось, до самого конца полета.
Немного почему-то было обидно, но все же лучше так, ведь пока Юнги спит или пытается это делать, можно спокойно заняться своими делами, и этим делом Чимина на сегодня был очень милый парень, сидевший напротив, и уже улыбнувшийся пару раз ему в ответ.
Десять часов длятся до безумия долго, когда ты чего-то ждешь и тебе нечем занять себя. Шуга уже в первый час полета начал волноваться, что сойдет с ума от скуки. Музыка в наушниках надоела очень быстро, как будто до этого дня он только и делал, что прогонял по кругу одни и те же плейлисты, а сон ходил вокруг да около и все равно не приближался, даже мерный шум двигателей и темное небо за стеклом иллюминатора не усыпляли достаточно, чтобы уже просто отключиться. Дрейф на поверхности дремы начинал потихоньку раздражать, словно щекоча нервы легким перышком.
И сложнее всего было не замечать заигрывания Чимина с человеком, чье имя он узнал только двадцать минут назад. За музыкой на полную громкость в наушниках Шуга не слышал ни слова, к счастью, и не знал, о чем они так увлеченно разговаривали, но, к сожалению, видел, как Чимин смотрит на этого парня, и понимал, что происходит между ними. Противнее всего — это невозможность уйти куда-нибудь подальше или исчезнуть и перестать существовать, ведь Юнги буквально застрял между флиртующим Чимином, у которого ни стыда ни совести, и двумя стеклами иллюминатора, за которыми несколько сотен метров до земли. Не сказать, что Шуга когда-либо имел суицидальные наклонности, но сейчас он был бы не против открыть дверь и выпрыгнуть из этого чертового самолета. Жаль, конечно, что это сделать просто физически невозможно. Так что ему оставалось только снова и снова предпринимать тщетные попытки поспать хоть немного, а в душе очень хотелось поплакать.
Время текло, как засахарившийся мед, цепляясь за разум, и мысли застревали в нем намертво. В некоторые моменты Юнги казалось, что фильм из его собственных размышлений в голове кто-то ставил на паузу, будто чтобы он мог внимательнее присмотреться к ним, хотя большая их часть была ему неприятна. Потому что связана с, угадайте кем, конечно, да, Пак Чимином, чтоб он в аду горел. Мучительная дрема занимала, как оказывалось, гораздо меньше времени, чем казалось, когда Шуга то и дело смотрел на часы, надеясь чудесным образом обнаружить, что осталось каких-нибудь там пару часов, но нет, иногда время даже останавливалось. И вроде бы в какие-то моменты приходило смутное и приятное осознание, что он медленно, но верно засыпает, а потом вдруг это все рушилось, как карточный домик, от одного движения на соседнем сидении, и приходилось начинать заново. Пока в очередной раз вынырнув на поверхность реальности, Шуга не заметил, что Чимин встал и ушел в туалет. «Боже, вот там и оставайся до конца полета», — подумал он, а потом тот самый парень, сидевший напротив, тоже поднялся и пошел в тот же туалет.
Юнги наблюдал за всем этим с сонным, ничего не понимающим выражением лица, но, однако, все причинно-следственные связи в голове у него сложились пазлом буквально за пару секунд, и он закатил глаза так, что чуть не вырубился. «Даже думать не хочу, чем они там…» — пронеслось в мыслях и оборвалось отчаянным криком, которым он попытался прогнать картинку, любезно предоставленную фантазией. Иначе, как шлюхой, Шуга теперь точно не мог назвать Чимина, у которого, похоже, такой интересный любимый способ времяпровождения. Нормальные люди читают, слушают музыку, смотрят фильмы или просто спят, а Пак Чимин соблазняет незнакомца и идет трахаться с ним в туалете самолета. «Видит бог, если кто спросит, я не с ним и вообще первый раз его вижу», — подумал Юнги, переключая музыку на спокойную классику и надеясь, что, может быть, повезет уснуть, пока подопечной шлюхи нет рядом.
Надежда обычно, как говорят, умирает последней, хотя с ним она попрощалась как раз самой первой, и все же, несмотря на это, Шуга в самом деле уснул и даже увидел короткий, обрывистый сон, который сразу же забыл, внезапно очнувшись. В первое мгновение он с недовольством подумал: это из-за вернувшегося Чимина, но потом осмотрелся мутным взглядом и не увидел его рядом, а посмотрев на часы, понял, что того нет уже больше часа.
Четыре мата и ни одного приличного слова. Шуга снова закрыл глаза, потирая переносицу, и ощутил отвратительное для его гордости зарождающееся волнение с мыслью: все ли в порядке? Убедить разум оказалось проще простого, конечно, да, что могло случиться вообще, и Чимин не ребенок, ну, может быть в душе, но явно не сейчас. А вот с сердцем пришлось повозиться. Причем, Шуга и не заметил, как намеренно настраивал сам себя против Чимина, припоминая самые раздражающие моменты, связанные с ним, то есть, почти все, что были, но, что самое важное, специально упуская из виду хорошее и просто нейтральное. Это была защитная реакция, на самом деле, инстинкт самосохранения, потому что, пусть пока и неосознанно, но этого хватало, Юнги понимал, чувствовал: в такого, как Чимин, как бы он себя не вел, достаточно просто влюбиться и не заметить этого. Исключений нет и не было, Шуга в списке с самого начала, разница только в том, как долго он сможет противостоять невероятному обаянию лучшей шлюхи Сеула.
«Не думай об этом, не думай!» — повторял про себя Шуга, закрывая и потирая лицо руками. Так хотелось, чтобы время шло быстрее, но от этого желания оно только замедлялось еще больше, медленно сводя с ума. Какое-то неприятное чувство беспокойства зародилось внутри и не давало телу расслабиться, да к тому же музыка в наушниках заиграла настолько грустная, что пришлось убрать их из ушей на время. При этом Шуга не мог даже вспомнить, откуда у него в плейлисте вообще взялась эта мелодия. В груди, под ребрами, что-то скреблось и дергало нервы почти так же невыносимо, как это делает Пак Чимин, который, к слову, вернулся где-то через десять минут.
Пошатываясь, он прошел по проходу и тяжело опустился на свое место, вздохнув и расплывшись в довольной улыбке. По глазам с увеличенными зрачками сразу стало понятно, что он еще и под кайфом. Шуга смотрел на него с лицом лица и ничего не говорил, но Чимин как будто услышал его мысли и повернулся, спрашивая взглядом: «Что?» — и получая в ответ такое же немое, саркастичное: «Ничего». «Уверен?» — спросил Чимин движением брови, на что Шуга ответил: «Ты совсем ебанулся», — покачав головой.
— Не понимаю, что тебе не так? — не выдержал и спросил вслух Чимин, всматриваясь в недовольное лицо Юнги, который чуть не задохнулся от негодования.
— Совершенно ничего, — ответил тот, всплеснув руками, — кроме того, конечно, что ты шлюханишься даже в самолете.
— Я просто приятно провожу время, Шуга-хен, если ты сам хотел меня, мог просто сказать.
— Ты, блять, серьезно?
— Вполне, а ты лучше признай, что хочешь меня, вместо того, чтобы злиться и оскорблять, — сказал Чимин самодовольно и с томным вздохом сполз немного в кресле, расслабляясь и продолжая следить за одним и тем же выражением лица Шуги, и без слов говорившем:
— Иди на чей-нибудь другой хуй, Чимин, и не разговаривай со мной до конца полета.
Обидно было, конечно, но слишком ожидаемо, и Чимин просто хмыкнул: «Как хочешь», — возвращаясь к своему новому знакомому, который уже жаждал его внимания, а Юнги вернул себе музыку обратно и, не в силах искать самую подходящую, измотанно уставился в иллюминатор под современную классику, наполненную леденящей душу тоской.
Слишком долго, мучительно долго ждать, когда же этот перелет закончится. Снаружи ночь: темнота вокруг и со всех сторон, на одну половину — россыпь звезд, каких не увидишь в городе, на другую — пустота, в которой где-то далеко внизу шумит океан и, наверное, холод, от которого ресницы покрываются инеем. Всматриваясь во все это, Шуга чувствует легкую дрожь в руках и частые любопытные взгляды на себе. Чимин говорит о нем тому парню, ясное дело, и почему-то очень хочется что-нибудь с этим сделать, но нечего. Лучшим решением было, конечно, отдаться сну на все оставшиеся несколько часов полета, но в исполнении ужасно сложным. И все-таки, у Шуги это получилось с горем пополам, только, если бы он вспомнил, проснувшись потом, то подумал, что решение оказалось просто отвратительным. Но он не вспомнил.
Это было нечто дико сюрреалистическое. Сначала вокруг мелькали вспышки света в оглушающей тишине, а потом он оказался в какой-то комнате в викторианском стиле, по периметру которой горело теплое пламя. Огонь освещал помещение, но не сжигал его. Шуга стоял на коленях, пол под ним был из мутного, толстого и чертовски холодного стекла. Он держал в руках черную ленту и не понимал, что происходит, словно в мгновение очнувшись в чужой жизни. А напротив так же на коленях стоял Чимин и со слезами, застывшими в глазах, смотрел на окровавленное яблоко в своей руке. Они встретились взглядами, и тишина вдруг рассыпалась осколками с громким звоном, откуда-то снаружи послышался шум неистовой бури, уничтожавшей все на своем пути, и Шуга почувствовал, что должен что-то сделать, но не мог понять, что именно. Это была его роль, о которой никто ему ничего не сказал.
У Чимина дрожали руки. Он крепко сжимал яблоко, смотрел на Шугу и ждал. Кольцо огня медленно сужалось, но от него становилось только холоднее. Дрожь прошла по телу. Показалось, будто комната вот-вот разрушится, и их завалит обломками потолка и стен. Шуга попробовал спросить у Чимина, что происходит, но голоса не было, ни звука не удалось произнести, и тогда он решил встать и просто уйти отсюда.
Но тело застыло камнем. Юнги оказался заперт в нем, как в клетке, ничего нельзя было сделать, и только сердце тихо билось в груди на последнем издыхании. Чимин тоже не мог пошевелиться, но даже не предпринимал попыток, потому что принял свою судьбу и смирился с ней. Его глаза уже закрывались, позволяя двум слезинкам быстро скатиться по щекам и упасть на колени. Шуга видел, как его грудь под легкой шелковой рубашкой тяжело вздымалась, а потом застыла. Чимин перестал дышать, и его пустой взгляд остановился на окровавленном яблоке, которое таяло в его ладони.
Юнги не чувствовал жалости или горечи, наблюдая за безжизненным застывшим телом парня перед ним, но в груди сильно, невыносимо больно закололо, и что-то начало ломать ребра изнутри. А пламя подбиралось все ближе и ближе, пока не коснулось тела, поглощая его в себе. И Шуга не мог проснуться, чувствуя, как сгорает заживо, и видя, как Чимин остается цел, будто он — самая прекрасная в мире фарфоровая кукла, каждая черта которой, наполнена непомерной печалью и всепоглощающей тоской.
Казалось, на мгновение Шуга проснулся от чьего-то нежного прикосновения, но тьма не рассеялась, а наоборот сгустилась. Затем, с чьим-то высоким криком, потусторонний белый свет ослепил на несколько секунд, погас и стал приглушенным красным. Привыкнув к нему, Шуга огляделся: помещение, стены которого невозможно увидеть, так они далеко; тяжелые люстры под потолком; и длинный стол красного дерева с расставленными пустыми тарелками и приборами, украшенный букетами красных роз и двумя бокалами с вином. За этим столом сидит он, и с другой стороны, снова напротив, Пак Чимин. Только теперь его глаза завязаны той самой черной лентой. Шуга окликает его таким охрипшим, тихим голосом, как будто молчал несколько лет. В этот раз он может говорить, но двигаться — с большим трудом. В напряженной тишине слышится вдох. Услышав голос Юнги, Чимин поднимает голову на звук и осторожно убирает ленту с глаз. Она бесшумно падает на пол, когда парень поднимается со своего места. Из-за серых линз его глаза кажутся стеклянными и пустыми. Он подходит к Шуге, проводя кончиками пальцев по столешнице, тот следит за каждым его движением, и, наконец, нависает над ним, смотря в глаза своим странным, отрешенными взглядом, и томно вздыхает, опускаясь ему на колени. У Юнги перехватывает дыхание и замирает сердце, но он не подает вида и продолжает молча наблюдать, как Чимин устраивается поудобнее. Вздыхая шелестом осенней листвы под ногами, он проводит теплыми пальцами по лицу Юнги, легким движением руки убирает с его лба волосы, которые, это ощущается прямо физически, светлеют до цвета слоновой кости.
Чимин говорит что-то, но Шуга не слышит его, не понимает даже по губам, от которых не отводит взгляд. Грустно усмехнувшись, Чимин, не оборачиваясь, берет со стола кусочек нарезанного яблока, возникшего из пустоты, и дает его Шуге. Тот не отказывается и съедает отравленное яблоко, после чего чувствует, что снова может владеть собственным телом. И вопреки всем своим же мыслям, не отталкивает его, а притягивает ближе и осторожно целует, как будто боится, что Чимин пойдет трещинами и разобьется, как хрупкая и дорогая статуэтка. Но Чимин не разбивается, он только плачет ядовитыми слезами, потому что уже пропитан этим ядом насквозь, и несчастливо улыбается, потому что сам сделал это с собой. Его слезы обжигают руки Юнги, но он не замечает боль, расстегивая шелковую белую рубашку Чимина, обнажая грудь и припадая к ней губами.
В красном свете ламп, все вокруг, почему-то, начинает медленно таять, плавиться, словно шоколад под палящим солнцем, открывая таящуюся за стенами тьму. Видение грозит исчезнуть совсем скоро, и Шуга ловит каждое мгновение, каждое движение Чимина на нем, каждый его вздох и поцелуй, потому что не помнит ни о ненависти, ни о чем другом, и только чувствует горящее внутри желание, но не сжигающее дотла, а тихо и нежно согревающее. И в последние секунды он смотрит в его полные тоски глаза и шепчет: «Чимин-а», — желая сказать, возможно, самые важные слова в их жизни, но… не успевает.
— Эй, Шуга-хен, — слышится сонный голос Чимина рядом, — ты только что простонал во сне мое имя?
Шуга с трудом открыл глаза, убедился, что действительно проснулся, и только потом заметил Чимина, лежащего у него на плече и обнимающего в полусне.
— Тебе показалось, — ответил Юнги, закрывая глаза и чувствуя, как бьется собственное сердце: слишком быстро, слишком тяжело, слишком неправильно.
— Надеюсь, нет, хен, — пробормотал Чимин, устраивая голову поудобнее и засыпая.
Ему было спокойно и уютно у него на плече, и он уснул, улыбаясь, а Шуга больше так и не смог вернуться в сон, уже стремительно стиравшийся из памяти. Лишь дрейфовал на краю сознания, чувствуя тепло тела, дыхание и биение сердца Пак Чимина. «Нет сил, слишком устал», — так он оправдывался перед самим же собой, даже не собираясь когда-нибудь признать, что ему просто чертовски нравится, когда Чимин лежит рядом.
Они пробыли в таком положении до самого конца полета, который, казалось, никогда уже не кончится. У Шуги затекла рука, но он все равно, даже чуть-чуть, не двигался, пока Чимин не проснулся и сам не поднялся, сладко зевая и потягиваясь. Тем временем снаружи, за прикрытыми шторками, уже светило солнце. Почти все пассажиры как-то пропустили момент, когда самолет нашел рассвет того же дня, в который они вылетели. Лететь навстречу уже прошедшему дню всегда странно, и такая резкая смена часовых поясов прибавляет тумана в сознании. Чимин правильно делал, что не задумывался об этом, но вот Шуга, например, на какое-то время перестал понимать, где находится, хоть и видел западное побережье США далеко внизу. Дневной свет сбивал с толку. Должно было быть четыре утра следующего дня, но здесь сейчас почти полдень того же дня. Думая об этом, Юнги чувствовал, как шестеренки в его голове застревают и дымятся.
Как найти в густом тумане правильные мысли? Шуга сказал себе: надо отвлечься, и его взгляд нашел Чимина, упершегося головой в спинку соседнего кресла. Стеклянные глаза смотрели в пустоту, совсем как в том сне. Юнги почувствовал: что-то странно переключилось внутри, но не понял, какое воспоминание прошло мимо, вскользь коснувшись сознания. Кончиками пальцев Чимин держал баночку с таблетками, которые незаконно пронес на самолет, и она вот-вот грозила упасть и рассыпать содержимое по полу. Юнги забрал ее, закрыл крышку плотно, до предела, и убрал к себе в карман, не собираясь возвращать, а Чимин этого даже не заметил, продолжая смотреть в никуда. Он очнулся, только когда самолет начал снижаться и загорелось табло «пристегнуть ремни», встрепенулся, завертел головой и, улыбаясь, повернулся к тому парню напротив, с которым познакомился и переспал в начале полета.
Самолет пошел на посадку, и из-за скачка давления в салоне Шуге показалось, что голова готова взорваться и забрызгать мозгами и кровью все вокруг, особенно, болтливого Чимина. Представив крики ужаса пассажиров, он усмехнулся, хотя это ни капли не помогло телу расслабиться, оно словно налилось свинцом, каждая мышца оказалась под контролем разума, до сих пор пребывавшего в неопределенном тумане. Свежий воздух и земля под ногами были уже просто жизненно необходимы, но до того, как они, наконец, вышли из международного аэропорта Сиэтл/Такома, прошла еще целая вечность прохождения таможни, паспортного контроля и получения багажа.
Первым делом, оказавшись снаружи и не поверив этому, Шуга закурил, и это была лучшая сигарета во всей его жизни, которую он прожил, как будто только ради того, чтобы покурить после десятичасового перелета через несколько часовых поясов с ужасно раздражающе-красивой шлюхой по имени Пак Чимин. Пока Юнги курил, глядя в одну и ту же точку перед собой, он глубоко вдыхал влажный воздух и осматривался вокруг большими, полными восторга глазами. Никто не мог сказать, откуда именно взялась вся эта энергия, наполнившая его, но, определенно, ее было слишком много, и поведение парня казалось более чем странным.
С утра небо было еще ясным и светлым, но теперь серые облака стремительно закрывают его, прячут город от теплых лучей солнца. У Шуги по коже бегут мурашки от холодного ветра и измороси, сигарета кончается слишком быстро, а Чимин, увидев подъезжающий серый Шевроле Тахо, помахал рукой, почти подпрыгивая от восторга.
— Это Ченгюн! — воскликнул он, дергая Шугу за руку и не давая закурить еще одну сигарету. — Пойдем!
И потянул его с собой к машине, из которой вышел высокий парень с гетерохромией глаз: один светло-карий, другой серо-голубой, именно она всегда просто сводила Чимина с ума своей редкостью и красотой, и он так соскучился по старому другу.
— Чимини! — засмеялся Ченгюн, подскакивая к Чимину, и крепко обнял его, подняв в воздух и закружив. — Да ты стал еще легче, неужели растешь вниз?
— Ни слова про рост, Ченгюн, иначе я улечу обратно! — возразил Чимин, звонко смеясь и целуя его в щеку. — Я так скучал по тебе, сколько лет уже прошло.
— Два года — не такой уж и долгий срок, Минни, — Ченгюн потрепал его по волосам и кинул взгляд на Шугу, молча стоявшего позади и все-таки курившего вторую сигарету. — Мин Юнги, верно? Меня зовут Шин Ченгюн, буду вашим гидом по жизни в США.
Он подошел к нему и протянул руку, приветливо улыбаясь и как будто не замечая эту обычную тучу, сгустившуюся вокруг Юнги. Парни кивнули и пожали руки, не сказав больше ни слова, присматриваясь друг к другу, а Чимин, изнывавший от нетерпения, похлопал обоих по плечу и потянул к машине.
— Пойдемте уже в машину, я так устал лететь, — тараторил он, пока Ченгюн помогал с его вещами, и они с Шугой закидывали все сумки в багажник. — Так хочу увидеть этот дом, долго до туда ехать?
— Часа четыре, — ответил Ченгюн и, увидев выражение лица Чимина, тут же добавил: — Но мы можем долететь и за три.
— Ох, поскорей бы! — он вздохнул устало, хоть пока и не чувствовал ее, и сел вперед, чтобы быть поближе к другу. — А насколько дом большой?
— Достаточно, тебе понравится, мы как раз недавно обновили ремонт в паре комнат.
Ченгюн уехал жить в США два года назад, встретив здесь девушку и влюбившись в нее до беспамятства. Примерно в это время Король и купил дом, за которым тот присматривал, пока не настал тот самый «пожарный случай», когда кому-то из семьи понадобилось покинуть Корею и укрыться в каком-нибудь тихом и спокойном месте. А в Ла Пуш как раз ничего не происходит, и Чимин уже в тайне планировал выбираться в Сиэтл каждый раз, как выдастся возможность улизнуть от строгого взгляда Шуги-хена. Уставший, даже несмотря на сон, он все равно следил за ним и не мог не заметить, как часто эти двое посматривают друг на друга, а Чимин так и вовсе почти не отрывается от друга.
Ченгюн был одним из тех, с кем он начал проводить все свое свободное время с того самого дня, когда ему впервые дали попробовать наркотики. Им было весело вместе, и они быстро сблизились. Курили траву, гуляли по клубам и всевозможным тусовкам целыми ночами, а потом один валялся где-нибудь в отключке, а другой возвращался к работе. Так длилось несколько лет, пока Ченгюн не встретил случайно американскую туристку, совершенно глупо заблудившуюся в Сеуле. Она искала какое-то малоизвестное кафе, он помог ей найти его и угостил обедом, влюбившись сразу, как только увидел ее благодарную, смущенную улыбку. С того дня, медленно и неизбежно, Чимин стал терять единственного человека, которому мог доверить почти все, что угодно, единственного, с кем ему было хорошо. И только благодаря наркотикам, ему уже не было так больно снова терять человека, к которому он сильно привязался. Благодаря наркотикам он смотрел на Ченгюна и улыбался всю дорогу, слушая рассказы о его жизни и говоря о своей только хорошее.
