Избранная Драконом

— Я хочу вернуться. Вернуться и снова стать Блум. Где-то, в другом измерении и его маленькой городской больнице, тишину палаты, где поддерживалась хрупкая жизнь безнадежной пациентки, девушки в коме, прорезал противный писк приборов. Где-то там навсегда остановилось сердце Катерины Измольской.

***

Воздух, такой же густой, как и во Тьме, пропитался терпким, медовым запахом восковых свечей. Я не тороплюсь открывать глаза, давая себе время почувствовать, как в каждую клеточку тела, тоже, кажется, пропитанную свечным ароматом, возвращается жизнь. Под пальцами раскрытой ладони, которой я пробегаюсь по траурно-чёрному, — шёлк богатой постели. Комнату, такую же мрачную, как и Тьма, не освещают приглушенные огоньки, неподвижные без намека на ветер или сквозняк. Мёртвый огонь. Я торопливо выбираюсь из постели, наслаждаясь ощущением дерева под босыми ногами, и даже зажмуриваю глаза. Я жива. На уровне шестого чувства, я знаю, где нахожусь. Под мягкими шагами чуть проседают тихим скрипом половицы, пока я крадусь, ведомая нитью связи. Она скользит под пальцами теплом, но я не прикасаюсь, чтобы Он не почувствовал. Внутри разрастается волнение: что случилось, раз ожила не только я, ожидая встретить руины мира, но и Домино. Комком оседая в животе, волнение усиливается, стоит глазам привыкнуть к полумраку, — вот он. Валтор сидит в кресле, упершись лбом в переплетение пальцев, и я замираю, не дыша, наблюдая за чем-то слишком интимным. Он спит? А сердце, после тревожной паузы, разбивает тишину в ушах дробным перестуком. Только я не уверена, что ускоряется оно от любви к родному до зуда в костях мужчине, а не разгоняет по телу злобу к монстру, которым он является. Беззвучные следы остаются позади, и я забираюсь в огромное кресло, прижимаюсь грудью к широкой спине Валтора, обнимая его и пропуская пальцы сквозь прорези рубашки. С первым прикосновением кожи к коже, над его сердцем, существование которого парадоксально само по себе, Валтор ощутимо вздрагивает. Не верит. И я не верю. Ладонями, под которыми тотчас же напрягаются мышцы, поглаживаю торс сквозь тонкую ткань, не скрывающую тепло тела. Поднимаюсь к плечам, разминая их уверенными движениями, и скатываюсь к кистям рук, для чего приходится ещё теснее прижаться, впаяться в него, носом утыкаясь в выемку под ухом и глубоко вдыхая его — в противовес сладким свечам — ледяной запах. Валтор выпрямляется, ловит мои пальцы, прижимает к губам, покрывая россыпью поцелуев, и что-то беззвучно шепчет. — Никто, — читаю в движении губ, что воздухом щекочет ладошки, — моя… — Шшш, — прерываю лихорадочный шёпот. — Блум… — Ты умный, соблазнительный, сильный, невозмутимый, решительный. Каждое слово я сопровождаю мокрыми поцелуями, после которых его бледная кожа поблёскивает влагой, золотом свечей. Валтор тяжело дышит, его грудная клетка неравномерно поднимается подо мной. — Ты лгал, сотворил столько зла, приносил разруху, смерть. Укусы на местах поцелуев оставляют после себя темнеющие следы зубов, наливающиеся кровью синяки. Моё дыхание тоже сбивается, я пьянею от близости к нему, потому что рядом со второй частью Пламени сходит с ума мой своенравный Огонь. Он хочет больше, до дна выпить, больше. — Моя милая… — Я люблю тебя, но ненавижу твои деяния, — шёпот превращается в шипение, остервенелое, злое. — Я буду с тобой, мой путь, но никогда не буду твоей. И никогда не прощу тебя. Валтор поворачивается чуть набок, перетягивает меня на колени, бережно, будто я могу раствориться в воздухе от неаккуратного движения. И смотрит, долго, оценивающе, облегчённо. От этого взгляда снова ухает вниз сердце, не веря искренности написанных в нём эмоций. Мне потребуется время, чтобы снова научиться доверять, если это будет возможно после удара, который он мне нанёс. Валтор смотрит, стремясь проникнуть в душу, где уже нагрето его место, недавно покинутое, и наклоняется к моему лицу. А я, резким движением отбросив его руки, выскальзываю на свободу, отходя на несколько шагов. Я буду рядом, на расстоянии вытянутой руки, но далеко. Ему не уйти от меня — мы в равной степени нуждаемся друг в друге, — но и не достать меня, пока я могу сохранять баланс между разумом и чувствами, между Валтором и Блум. Пока я могу сохранять баланс, как неопытный канатоходец, впервые ступивший на веревку над пропастью. Только я уже знаю, каково падать.

***

Коридоры дворца выглядят заброшенными без наведённого в них лоска и снующих в бесконечных заботах слуг, чем запомнился мне дворец Солярии. Не сказать, что я была с визитами во многих королевствах, только у Стеллы, так что опыта в ориентировании у меня маловато. Я иду, поворачивая наугад то влево, то вправо, петляя по широким лестницам, которые порой кажутся бесконечными (или это я так устала с непривычки?), пока не нахожу широкую арку, ведущую к парадному входу и тронному залу. Высокие двери тронного зала охраняют гордые, похожие друг на друга стражники, и я вдруг тушуюсь. Даже стоя в нарядном платье, которое сидит на мне, как влитое, я чувствую себя обнажённой. За этими дверьми — мои кровные родители, которых я совершенно не знаю. Я видела много портретов, читала и слушала рассказы об их жизни, но этого чертовски мало, чтобы заменить годы, проведённые порознь. Поймут ли они меня? Примут ли такой, какая я есть: неуклюжей, язвительной, влюбившейся в Валтора? Потому что я беззащитна, обнажена перед ними. — Принцесса Агния, — говорят одинаковые стражи, склоняясь в поклоне и отвлекая меня от тяжелых мыслей. Меня назвали Агния? Представив, как поступила бы Стелла, опыт при дворе которой несравненно большего моего, киваю мужчинам с лёгкой, немного нервной улыбкой. — Король и королева… Мы все ждали Вашего возвращения, принцесса. Они ждали. Король Орителл и королева Марион, ожившие портреты, воплощённые записи в книгах, поднимаются из роскошных кресел, когда я вхожу и за мной защёлкиваются тяжелые двери. На лицах — та же неуверенность, что у меня на душе, — но их руки простираются ко мне безмолвным приглашением. Я откликаюсь на него, бегом преодолевая тронный зал, не оглядываясь на этикет и нормы приличия, и падаю в объятия — первые в жизни объятия наследной принцессы Домино, вернувшей родителей. Я никогда не вспомню, какими они были, когда я только родилась, но не забуду этот момент. — Мама, папа? — Голос подводит, садится беспомощно, а они то отстраняются, чтобы посмотреть, какой я стала, то снова прижимают к груди, не в силах выразить поглощающее желание быть рядом. — Я Блум. И я рада встретиться с вами. — Моя малышка Агния, — между моими биологическим и приёмным отцами определенно есть ментальная связь. Майк называл (и будет называть) меня малышкой, насколько бы взрослой для этого прозвища я ни была. Воспринимать, в общем-то, малознакомого мужчину, как ближайшую родню стало проще. — Ты расцвела. — Огонёк, — мама, гладя меня по растрёпанным волосам, отвела их от лица, заправляя за уши, как это делала Ванесса. В её ласковом голосе звенят слёзы, которые выдаёт блеск глаз. Я тоже всхлипываю, тру нос, и мне всё равно, насколько опухшим и красным станет моё лицо. — Прости, что нас не было рядом, родная. — Вы не виноваты, мама, папа, — сквозь слёзы я улыбаюсь, искренне, без тени лжи. Не могу поверить, что они, живые и здоровые, стоят передо мной. — Я познакомлю вас с людьми, которые меня вырастили и которых я зову своими родителями. Они помогли мне стать той, кого вы видите. Они научили меня быть счастливой и следовать велению сердца. Но — впервые глядя на тех, кто дал мне жизнь, — я знаю, что есть вещи, которые невозможно простить, даже если очень любишь.

***

В этой шахматной партии не было белых и чёрных. Были только серые фигуры, в которых так легко запутаться: где свои, а где чужие. По доске клетчатого мира шагали, сбивая друг друга с ног, мы — глупые шахматы, за которыми наблюдал незримый Создатель. Души, наречённые стать кем-то большим, чем слабым, смертным человеком. Я пыталась разделить мир на своих и чужих, но обе стороны принесли мне как добро, так и зло. Валтор, единственный, кому я безоговорочно доверяла, почти убил меня ради власти, или избавления от слабости, или, как уверял меня Дракон, ради покоя. Фарагонда, которую я считала шантажисткой, ведущей подковёрную игру, первая выступила в мою защиту, когда шло камерное разбирательство в деле о краже кодексов. Меня оправдали, ссылаясь на мою главную роль в победе над Фениксом и заклятие бесследно пропавшего Авалона. А я и не лгала, говоря, что была одурманена. Я была пьяна взаимностью, столь новым проявлением чувств, но теперь моя голова чиста. Реликс не разрушил нашу Вселенную, но помог возродиться мне и моему королевству, начиная заледеневшим дворцом и заканчивая уснувшими на два десятилетия жителями. В день, когда я приму титул королевы и имя Агния Дракарис, они станут моими подданными, которых я должна полюбить с той же самоотверженностью, какая сопутствует любви к семье. Энчантикс, еще крепче связавший меня с Домино, только подтвердил очередную неизбежность моей жизни — восхождение на трон, Свет Домино, картинно спускающийся мне в руки, и груз ответственности, придавливающий весом короны к земле. Валтор говорил, что народ с восторгом встретит королеву-освободительницу, которая сняла проклятие с планеты, но, хотя он уверял меня в обратном, мне казалось, что возрождение — его рук дело. В незапамятные времена, живым свидетелем которых был он один, Валтор тоже был рождён в обители Дракона, его сын и сильнейший демон Бездны. Нетронутым остался Магикс, и Алфея не шелохнулась, не догадываясь, что происходило в горах севернее школы, а моего отсутствия в школе даже не заметили или не придали значения, привыкнув к тому, что я могла наплевать на правила. Неприкасаемая, которая осознала степень собственной свободы — не ограниченная ничем. Когда спустились сумерки, тревогу забила Гризельда, уж не уверена, что из беспокойства обо мне, скорее из обиды, ревности или что её мучило после показательного выступления Авалона. Как бы то ни было, а двигало ей желание поймать меня на горячем и отыграться за разбитое сердце, отправив вылизывать до блеска забытые всеми уголки школы. Сроком на полгода или год… Полноценная отсидка по нестрогой статье. Только вот я нашлась на том же месте, где — по ощущениям лет пять назад — Ривен нашёл принцессу Лейлу, отбросил сигаретный бычок и, как парень неглупый, пошёл за помощью. О том, как надругались над моим бессознательным телом я узнала от Мелиссы, которая по случайному совпадению возглавила делегацию, прибывшую ко мне в палату: Винкс, неравнодушные преподаватели (передаю привет профессору Визгису), особо сочувствующие студентки, чьих имен я даже не знаю, и, слава Дракону, Офелия. Все явились, чтобы полюбоваться на героиню, ту Блум, какую они всегда хотели видеть. Храбрая и самоотверженная фея Огня Дракона, без оглядки полезшая в пекло, в жерло вулкана, не боясь за свою жизнь, но думая о жизнях, которые спасёт. Они видели ту Блум, что была непостижимо далека от жалкой и наивной реальности с кучей амбиций и нереализованных возможностей. В сознание привести меня не успели, потому что, как вишенка на торте, последним явился презентабельный — со слов Мелиссы и вздохов незнакомых мне фей — посол с отличительным гербом королевской семьи. Искра, в которой изображены два пересекающихся кольца, похожие на обручальные. Знак, отправленный на страницы ветхой истории восемнадцать с небольшим лет назад. Новость о возрождении Домино полетела по школе и Вселенной со скоростью света, а меня первым рейсом телепорта, известного в народе как портал, вернули на родину. Стоит ли говорить, что больше этого посла никто не видел? Кодексы — любая форма, в которую могли облечься ключи к силе первозданного Хаоса — тоже исчезли, и даже Валтор не знал, где они могут находиться. Без своего хозяина, запертого в Зале Реликса, замок Даркара опустел: не осталось ни шкатулки с символами на, как выяснилось, языке Дракона, ни мерзко щёлкающих костями тварей, к которым можно отнести и Тёмного Феникса собственной персоной. Оголённые кости и мышцы его бездушной оболочки надолго отбили у меня всякое желание заниматься медициной и изучать анатомию. Но не артефакторику. Литературу и свитки с конкретными схемами, чтобы разбирать отдельные приёмы и направления в развитии заклинаний высшего порядка на примерах, я набирала в перерыве между новостью о том, что Мелисса рассталась со Спенсером, и куда более шокирующими вестями о революционном движении на Андросе. Символом и вдохновителем которого стала моя милая Мелс, народная героиня и фея-защитница планеты Океанов. Я не знала, когда и почему успела завязаться оппозиция королевской власти, но поступок подруги будто активизировал всё, что дремало годами. И не знала, что делать, какой тактике следовать, опираясь на опыт земных революций в России, Европе, США, чтобы минимизировать жертвы. Дракон, я даже не знала, какую сторону стоит поддержать: легальную или ту, что народ посчитал легитимной, достойной занять правящие посты, — и потому думала, безнадёжно витая в грозовых облаках. — Почему ты тянешь так долго? — я не сразу узнала свой «предсмертный» вопрос и чуть приподняла уголки губ, но улыбка осела в горле не счастьем, а горечью. Выходной покрылся налётом пыли: с самого утра я не вылезала из-за стола, изучая, а затем по памяти копируя схемы заклинаний. Теперь же к протестующему вою желудка присоединился голос заскучавшего Валтора. Мужчина иногда появлялся в моей комнате в Гардении, во дворце Домино, в Алфее, незваный, но — я не хотела в этом признаваться даже себе — желанный. — Потому что я ничего не забыла, — тем не менее, из раза в раз я давала понять, что ему стоит уйти. Со свитка на меня, почти издеваясь, смотрела надпись «Заклинание памяти». Когда Валтор находился рядом, как сейчас: стоял позади, склонившись надо мной, и тепло дышал в затылок, ненавидеть его было сложнее. Но не простить. Я помнила. — Может, восемнадцать лет назад не ты, а Даркар проклял моё королевство, и не ты, а твои мамаши заключили моих родителей в отцовский меч. — В Обсидиан, — поправил он, снова напоминая терпеливого учителя, отчего я окончательно потеряла мысль, связанную с заклинанием. — И предпочёл бы, чтобы ты звала их Прародительницы, — выдохнул мне в волосы Валтор. — А я предпочла бы, чтобы ты не лгал мне. И не протыкал кинжалом грудь, — рука сама потянулась к скрытому свободной блузой шраму, который фиолетовой чертой пересёк рёбра, пройдя между ними. — Но каждое твоё слово было лживее предыдущего. Как я могу верить тебе теперь? Валтор, наверное, криво усмехнулся, и слишком беззаботно для вечного демона пожал плечами, а потом заключил меня в кольцо рук — оно больше походило на клетку — и оставил долгий поцелуй на макушке. Хотела бы я снова ощутить его губы на своих, чтобы он никогда не хотел уничтожить мою семью и стать равным по власти самому Дракону, чтобы мне не снилась сила, которой наполнил меня Реликс, прежде чем исчезнуть, оставив после себя сиротливо пустующее место. — Уходи. — Я думал, что ты мой путь к могуществу. А ты крепко сплела наши пальцы и ведёшь меня к покою, который был невозможен тысячи лет. — Уходи, — тверже повторила я, зажмуривая глаза так крепко, что под веками вспыхнули искры. Когда я открыла их, Валтора уже не было в комнате. В этой шахматной партии не было победителей и проигравших. Все мы что-то потеряли, приобретя нечто другое взамен: любовь, расставание, революцию, новую борьбу. Я лишилась свободы и права выбирать, как поступать, вернув семью и королевство, облюбованное Богом. Вернувшись в жизнь, где чувствовала себя на своём месте, а не потерянной шестерёнкой в огромном механизме мира. Шестерёнка по имени Блум де Серра — цветущая девочка из садов, рождённая Агнией Дракарис, чтобы воплотить Пламя и привести сложную систему взаимных зависимостей в движение. Избранная Драконом и его сыном, древним демоном Бездны. Из-под свитка с заклинанием памяти выглядывал уголок вырванного из тетради листа, на котором нарисованный неаккуратными штрихами, как в горячке, красовался изящный ободок, местами расширявшийся овальными вставками. Белый Круг — проклятый артефакт, как и остров юных, Тир Нан Ог, который не найти ни на одной земной карте. Королевство фей Земли исчезло с лица Вселенной следом за падением Домино, а с ним пропало кольцо, обладающее большой силой, являющееся ко мне по ночам навязчивым миражом. Очередной загадкой, которую мне предстоит разгадать. Но это будет совсем другая история…