Реабилитация

      Сколько я здесь уже торчу? Сутки, трое, а быть может, всего лишь пару часов? Выйдя из тупого оцепенения, я собираю остатки медленно покидающих меня сил, в очередной раз практически вслепую исследуя окружающее пространство. Внезапно выйдя на тусклый свет, пробивающийся сквозь узкую расщелину в потолке, я задираю голову и долго смотрю на этот кусочек свободы, постепенно осознавая, что вряд ли я когда-нибудь ещё смогу подышать свежим воздухом. Надежда на то, что за мной вернутся, практически умерла. Как и я сам. Гуляющий меж пустот сквозняк пробирает меня до костного мозга, вынуждая обхватить себя руками в тщетной попытке сохранить давно испарившееся тепло. Я хромаю на левую ногу, почти не чувствую пальцев, а синяков и ссадин на мне больше, чем здоровой кожи, но эти повреждения слишком незначительны. Я знаю, что продолжая двигаться, я лишь временно отсрочиваю свою смерть, но не могу заставить себя окончательно сдаться. Лучше бы мне поскорее сверзиться с обрыва и сломать себе шею, благо в такой темени это нетрудно. Кругом полным-полно факелов, но зажечь мне их нечем — моя зажигалка вместе с пачкой сигарет выпала из кармана рубашки на каком-то этапе этого ебанутого квеста. Как раз мой любимый жанр видеоигр — «survival horror». Правда, в моём случае речь скорее о вымирании, чем о выживании. Зачерпнув ладонями горсть налетевшего с улицы свежего снега, я машинально глотаю его, притупляя жажду, скребущую когтями по стенкам горла. Если источники воды тут периодически встречаются, то с едой дела обстоят паршиво. Не помню, хотел ли я когда-нибудь прежде так сильно есть. Даже не есть, а ЖРАТЬ. Долгие годы приёма антидепрессантов успели мумифицировать мой аппетит, хотя его разгул на таких медикаментах куда более частое явление. Не могу сказать, что мне его не хватало. Сунувшись наугад в северо-западный коридор, я медленно ковыляю вперёд, держась руками за покрытые тонкой наледью стены. Невольно вспоминаю повесть Айзека Азимова, в которой люди, живущие на планете, постоянно освещённой лучами сразу нескольких солнц, в качестве аналога нашей комнаты страха используют непроницаемо тёмный тоннель. Многие из них повреждались рассудком, но моим психическим руинам это уже не грозит. Раздавшийся под моей ногой громкий целлофановый хруст застаёт меня врасплох, вынуждая резко вздрогнуть. Осторожно наклонившись вперёд, я шарю ладонями по земле, нащупывая, вероятно, мной же и оброненную сигаретную пачку. Так и есть — внутри лежит моя потёртая зиппо. Дрожащими пальцами чиркнув по кресалу, я поднимаю над головой колеблющийся язычок пламени, осматривая узкий рукав. Обнаружив, что между перекрывающей мой путь грудой камней и стеной есть небольшой лаз, я умудряюсь протиснуться сквозь него и надеюсь, что предположительный перелом ребёр этого стоил. Выхватив взглядом очертания округлого предмета, лежащего посреди прохода, я опускаюсь на корточки и освещаю его зажигалкой.       — Твою мать!       Зажигалка с глухим стуком выпадает из моих пальцев, а я рефлекторно отшатываюсь назад, стукнувшись затылком об камень. Дождавшись, пока сердце перестанет стучать отбойным молотком в грудной клетке, я нахожу зажигалку и снова высекаю огонь, тяжело давшимся усилием воли поборов желание стремительно отсюда съебать. Я остаюсь, потому что должен убедиться в том, что это реальность, а не новые игры моего больного разума.       — Господи, Бэтти, — шепчу я, глядя в широко распахнутые глаза сестры. Такие яркие и в то же время стеклянно-пустые, будто бы глаза куклы. Куклы, которой открутили башку. — Нет. Нет, нет, нет, нет, нет.       Моя речь превращается в бессвязный поток слов и мне хочется выть как побитой собаке. Прижимая к себе голову Бэт, я осторожно снимаю с неё шапку и глажу её по жёстким волосам, не обращая внимания на запах трупного разложения и насекомых, копошащихся между русыми прядями. Разумнее всего было бы её похоронить, но я не хочу расставаться со своей сестрёнкой так скоро, ведь мы не виделись больше года. Её присутствие рядом греет меня даже в таких печальных обстоятельствах.       — Я скучал по тебе. Что говоришь? Ты скучала по мне сильнее? Не фига, я сильнее. Ладно, сойдёмся на том, что мы оба просто пиздецки друг по другу скучали, окей?       Через несколько сотен метров я чуть не проваливаюсь в яму, которая оказывается разорённой могилой — могилой Бэт. Видимо, её тело выкопали чёртовы вендиго. Запалив брошенный на ветхом столе факел, я натыкаюсь на тетрадь, исписанную хорошо знакомым мне почерком Ханны. Я не уверен, что хочу читать эти хроники одиночного безумия, так похожего на моё собственное, но что мне ещё остаётся? Где-то на середине я понимаю, к чему всё идёт. На последних страницах аккуратный почерк Ханны превращается в непонятную тарабарщину. Я захлопываю дневник и отрешённо закуриваю, бессмысленно глядя в точку перед собой. С того самого вечера, как Ханна и Бэт пропали в лесу, я не верил, что они остались в живых, но одно дело в теории смириться с этим фактом, и совсем другое — наткнуться на голову Бэт и узнать, что Ханна выкопала и съела её труп, превратившись в вендиго. Отличный, блядь, сценарий для фильма ужасов, жаль только отец его от меня уже не услышит.       — Она просто хотела выжить, понимаешь? — спрашиваю я Бэт, глядя в её по-прежнему красивые глаза. — Она просто хотела выжить.       И технически у неё это получилось.       

***

      Я курю уже несколько лет, изначально начав потому, что никотин притупляет тошноту, которую вызывали мои таблетки. Честно говоря, особой разницы заметно не было, но мне начало это нравиться. Возможно, подсознательно я надеялся сдохнуть от рака лёгких или осложнений ещё кучи серьёзных болезней, которые порождает никотиновая зависимость. Считается, что курение ещё и аппетит притупляет, но мне, наверное, и целого блока не хватит, чтобы отлепить желудок от спинных позвонков.       — Как думаешь, если я от себя кусок откушу, это будет считаться каннибализмом? — на полном серьёзе гружусь этой сомнительной этической дилеммой я, вытряхивая из пачки последнюю сигарету.       Бэт, конечно, молчит, но в моей голове тут же раздаётся её саркастичное «одно знаю точно: твои мозги ядовиты для зомби».       — Интересно, а в России вендиго водятся? Там на перевале Дятлова тоже какая-то мистическая хренотень с людьми произошла. Девять туристов погибло. Аж полвека назад, а до сих пор куча теорий ходит. Климат для вендиго точно подходящий. И свои индейцы имеются, уральские. Манси зовутся.       Самым почитаемым животным у них считается медведь, а ещё есть женщина-бабочка. Крис бы сейчас снова вставил свои пять центов про эффект бабочки, а Сэм бы картинно закатила глаза. Только вот людоедов в их низшей мифологии нет, если не считать великанов. Я проваливаюсь в зыбкий полусон, роняя из ослабевших пальцев догорающую сигарету. На последнем рубеже яви я вспоминаю традиционные геометрические узоры манси, изображающие оленей.       — Кстати, я читал, что у вендиго на голове рога. Большущие такие, прямо как оленьи.       Мне снится, как Ханна лопает мою черепную коробку; мне снится, как я падаю вниз с фуникулёра; мне снятся тянущие ко мне руки трупы Криса и Сэм; мне снится, как я скачу по лесу в оленьей шкуре, упиваясь запахами хвои и прелых листьев.       

***

      Я падаю сдувшимся водяным матрасом рядом с трупом какого-то мужика, уже не имея воли, чтобы снова подняться. Да и желания — тоже. Все мои мысли скипидаром вытравил голод, скручивая внутренности требовательными спазмами. Судя по снаряжению, лежащий рядом со мной труп был туристом, и появился здесь относительно недавно. Хотя о сроках я судить не берусь, отрицательная температура — мощный консервант. Мы оба лежим на боку, буквально лицом к лицу. У него нет глаз. Зияющие пустой чернотой и потёками засохшей крови провалы выглядят довольно жутко. К счастью, у меня больше нет сил бояться. Я машинально подношу ладонь к его лицу, сковыривая багровый лёд застывшей на белой коже крови. И кладу его к себе в рот, рассасывая будто освежающий дыхание леденец. Из-за медикаментов еда давно утратила для меня вкус, словно все языковые рецепторы отмерли. Забавно, что самой вкусной пищей в моей жизни становится мертвечина. Я запоздало вспоминаю, что Бэтти боится вида крови, и бережно поворачиваю её лицом к стене. В детстве, когда мы играли в прятки и она водила, ей вечно не хватало терпения, чтобы не подсматривать во время отсчёта. Разделывать промёрзший труп — дело муторное, но с этим мне здорово помогает зажигалка. Терпеливо отщипывая куски подтаявшего мяса, мало-помалу я перестаю чувствовать холод, крепко сковывающий каждую клетку моего ослабшего тела. Вскоре я отшвыриваю зажигалку в сторону — заострившиеся зубы и длинные когти, вылезшие заместо сошедших ногтей, значительно упрощают процесс питания. Ханна понятия не имела, во что превратится, когда начала есть Бэт. Я же прекрасно представлял, что меня ждёт. Человек из меня вышел паршивый, быть может, хотя бы вендиго получится сносный. Я надеюсь, что остатки ясного сознания быстро меня покинут. Быстрее, чем я полностью осознаю весь ужас того, чем я стал.       — Эй, смотрите, тут есть выживший! — доносится до моего слуха чей-то громкий бас.       Яркий свет фонаря, лезвием вспарывающий сетчатку, заставляет меня недовольно оскалиться. Впрочем, я рад пожаловавшим ко мне гостям — труп, за обгладыванием костей которого они меня застали, был последним. А тут целых четыре порции свежего мяса. Мягкого. Сочного. Горячего.       — Назад! — кричит главарь поисковой группы то ли меня пугая, то ли предупреждая своих людей.       Это последнее, что он говорит в своей жизни, потому что я одним молниеносным прыжком валю его на спину и жадно вгрызаюсь в его широкую глотку, попутно разрывая несколько слоёв верхней одежды и чиркая когтями по податливо расходящемуся животу.       — Стреляй в него, Патрик! — визгливо требует низкорослая женщина в меховой шапке, чей панический взгляд я ловлю, вскидывая к верху забрызганное тёплой кровью лицо.       И Патрик стреляет. Три или четыре пули попадают мне в плечи и грудь, но убойной силы его табельного пистолета недостаточно, чтобы отбросить меня назад, как это сделала бы дробь. Затем у Патрика заканчиваются патроны, и он кидает в меня пистолет, от которого я легко уклоняюсь. У меня нет времени на долгие кулинарные прелюдии, поэтому я просто сворачиваю ему шею, отправляясь вдогонку за его шумной подругой. Она не успевает далеко убежать и поскальзывается на льду, с громким всплеском комично приземляясь на живот. Я поднимаю тяжёлый, практически плоский камень, и водружаю его на её ноги, используя как пресс-папье. Остаётся поймать последнего, четвёртого участника этого маленького отряда. Судя по всему, мои бывшие друзья благополучно добрались до цивилизации. По крайней мере, некоторые из них. Но либо они не стали рассказывать о том, от кого именно сбежали, либо местные копы посчитали россказни о вендиго глупыми сказками. Я достаточно долго обследую закоулки шахты, начиная подозревать, что упустил важную часть своего комплексного обеда. Клокочущая внутри меня ярость подстёгивает завыть, но я сдерживаюсь, не желая оповещать противника о своём местонахождении. В итоге человека выдаёт приступообразный лающий кашель, вынуждающий его согнуться чуть ли не пополам. Заметив всполохи движения видоизменившимся правым глазом, я бесшумно подбираюсь к нише, в которой он прячется, и по старой привычке говорю:       — Бу.       Оказавшийся пожилым индейцем коп с отвращением рассматривает моё лицо, прекрасно зная, что стрелять в меня бесполезно.       — Чтоб ты подавился, выродок, — с хриплым смешком произносит он.       А потом я вонзаю когти в кожу его головы и снимаю с него скальп, в память о славных деяниях его предков.