Господь любит её

Утро встречает Джессику чувством полного ничтожества под приправой из самобичевания и разбитости. Тупая головная боль преследует её всё то время, что она пытается придерживаться нормального режима, пока жизнь катится в ад. Появление Клер воспринимается с должной прохладой. Прошлая ночь не пестрит яркими воспоминаниями до появления Джона, однако Джессика почему-то уверена, что в полумраке несколько раз замечала лицо Клер. Значит, она проживает где-то недалеко от неё. Возможно, в соседней комнате. Умный ход. Вниз Джессика спускается, желая лишь одного: полного покоя. Ночные кошмары вытрясли из неё всю душу, а присутствие Джона зашило разорванные раны небрежной толстой нитью. Теперь всё это пульсирует, сочится кровью и гноем. Нестерпимо болит. И вместе с этим растекается остатками удовольствия внизу живота, от которых она так сильно хочет избавиться, но не может. Поступки Крестителя ломали ей мозг. Первое впечатление о Джоне было ничтожно простым. Жестокий. Повторные встречи позволяли собрать картину воедино. Эгоистичный. Сломленный. Болезненный. Поэтому после того как Джессика открыла глаза в том чёртовом бункере, который должна была подорвать ко всем чертям, она выжидала. Джон должен был сделать ей больнее в пятьдесят… нет, в сто раз. Такова была его сущность. Появление помощницы в округе Хоуп нарушало повседневный уклад братьев Сид. Джессика не хотела знать, какое психологическое заболевание позволило Джозефу отнестись к ней так доброжелательно? Однако остальные его родственники явно не пылали к ней подобной страсти. Оттого было легче представлять их смерть. Датч твердил, что такие люди, как Сиды, опухоль мира. А с опухолью нужно бороться радикально. Оставишь хоть что-то. И это что-то за короткий миг разрастётся до прежних масштабов, а, может, даже станет в два раза больше. И Джессика боролась, пока не проиграла. Она была полна сомнений и терзаний. Едва ли уверенная в том, что поступает правильно. Убийство никогда не значилось в списке её сильных сторон. Да, Джессика могла быть безжалостной. Жизнь научила её цепляться зубами за то, что дорого. Однако убивать? Уж нет. Этому она никогда не училась. И не хотела. Именно это и сыграло с ней злую шутку. Не дало возможности нажать на курок, когда всё к этому и располагало. Джессика утонула в бездонном синем море. Теперь в её теле живёт кто-то другой. Кто-то, кому она больше не может доверять. Ведь в отличие от самой Джессики, погрязшей в терзаниях, Джон ни капли не изменился. Он был на грани смерти, но избежал её. Наверное, Джозеф теперь твердит ему, что Господь не дал забрать младшего из цепких рук Отца. Что это благословение. Или подобную чушь, в которую могут верить только последователи Врат Эдема. И Джон. Жестокий, эгоистичный, сломленный Джон должен был обернуть против Джессики всю ту боль, что она ему причинила за последние недели. Обернуть и приумножить. Не оставить на её теле живого места. Уничтожить и сломить. А после упиваться открывшейся картиной, словно самый настоящий ценитель искусства. От него нельзя было ожидать другого. Однако… — Ты сегодня едешь со мной, — говорит Джон, едва появившись на пороге кухни. Джессика как раз доедает овсяную кашу, пытаясь поддерживать нейтральный разговор с Клер, склонившейся над работающей плитой. — Куда? — Увидишь. Пойдём. Джон не смотрит на неё, отвернувшись, чтобы направиться на выход из ранчо. Нахмурившись, Джессика отставляет тарелку, направившись за Крестителем. Слушаться его беспрекословно было странно, однако она хотела выжить и сбежать. А для этого следовало ослабить бдительность. На улице тепло и сухо. Солнечные лучи ударяют по глазам, вынуждая Джессику щуриться в попытках рассмотреть хоть что-то. Недалеко от входа их уже ожидает машина с двумя сектантами на передних сидениях. Сам Джон открывает заднюю дверь, жестом приглашая её сесть внутрь. Слишком галантно. — Не заставляй меня ждать. Джессика ныряет в салон, моментально отодвигаясь к противоположному окну, замирая. Джон садится следом, захлопывая дверь. Автомобиль трогается с места, увозя их прочь от ранчо. Ухабистая дорога то резко ныряет вниз, то неожиданно стремится вверх. Джессика следит за сменяющимся пейзажем, предпочитая игнорировать сам факт присутствия одного из вестников в непосредственной близости. Раньше Джон вызывал у неё опасение. Взаимодействия с младшим-Сидом буквально описываются известным слоганом «бей, беги, замри». Теперь к смеси из негативных эмоций прибавляется нечто, в чём Джессика совершенно не хочет разбираться. Она украдкой смотрит на его покрытые чернильными татуировками руки. На длинные пальцы. На уверенный жесты во время разговора. А перед глазами совершенно иные картины. Как его руки скользят по её телу, разгоняя мурашки. Как длинные пальцы проникают внутрь, растягивая и лаская. Как он владеет ею и наполняет удовольствием. Ей стыдно за себя и за эти мысли. Это неправильно. Порочно. Джессика должна ненавидеть его за то, что он делает. Джон терзает её сознание и тело, оставляя с десяток безжалостных отметин, словно клеймит. Это должно сопровождаться отвращением, но сопровождается болезненным удовольствием, от которого она никак не может избавиться. Это сводит её с ума. Спустя практически полчаса, проведённых в относительной тишине, автомобиль, наконец, выезжает на пологий берег. Манящий отблеск воды хорошо контрастирует с тремя избитыми мужчинами, чьи колени утопают в жёлтом песке. Над ними возвышаются несколько сектантов с оружием, что при виде Джона улыбаются и отступают. Кажется, что появление самой Джессики остаётся едва ли замеченным, хотя в заплывших от побоев глазах сопротивленцев она видит отблеск узнавания. Совесть всплывает из пучин души, накидывая петлю на шею. Стискивая ладони в кулаки, Джесс останавливается чуть позади, окидывая взглядом происходящее. — Не стесняйся, — улыбается Джон, обернувшись к ней. — Подойди поближе. Узнаёшь? — Что ты собираешься с ними делать? — шипит она. — Подойди и узнаешь. Один из сектантов, ехавших с ними, упирается ей меж лопаток дулом пистолета, подталкивая ближе к Крестителю. И Джесс не остаётся ничего другого, как преодолеть разделяющие их дюймы, чтобы оказаться ближе. Ей отчаянно хочется взглянуть в лицо каждого сопротивленца, но вместе с этим она не может. Она подвела их. Теперь это ощущается в несколько раз сильнее, чем раньше. Джессика даже не на их стороне. Она не стоит на коленях под палящим солнцем, избитая и обезвоженная, смотря на безжалостного Вестника, что будет решать их судьбу, как в чёртовом средневековье. В отличие от них Джессика умыта и причёсана. В штанах и футболке с принтом Врат Эдема. Накормлена и оттрахана. Как и полагается личной сучке. Так вот, что ты задумал, Джон? — Какой прекрасный день, чтобы уберечь заблудшие души от дьявольского пути, — улыбается Джон, склонившись над сопротивленцами. — Знаете ли вы в чём ваша вина? — разумеется, никто ему ничего не говорит. — Ничего страшного, я понимаю. Тяжело признавать собственные ошибки. Тогда, позвольте, я скажу? Убийства и грабёж. Прикрываясь личными нуждами, вы забирали еду, предназначенную для женщин и детей, обрекая тех на голодную смерть. — Вы поступаете точно так же, — неожиданно рычит один из мужчин, вскидывая голову. — Убиваете и грабите. Так чем вы, блять, лучше? Джон резко поворачивается в его сторону, расплываясь в довольной улыбке. Джессика чувствует, как внутренности склизким комом падают вниз живота. — Как тебя зовут? Мужчина поджимает губы. Его взгляд пылает ненавистью. Однако его дерзость едва ли трогает младшего-Сида. Тот преодолевает короткое расстояние между ними, стискивая чужие щёки меж большим и указательным пальцем, надавив. — Как тебя зовут? — Дэвид. — Дэвид, — прокатывая имя на языке, тянет Креститель. — Что ж, Дэвид, позволь мне объяснить тебе и твоим друзьям, насколько сильно ваши души сбиты с пути. Они мертвы только потому, что запретили себе верить. Слишком погрязшие в лживую реальность, живущие иллюзиями, они запрещали говорить «да»: себе, правде и спасению. Я столько раз просил вас поверить. Столько раз… но разве вы слушаете? Нет! Конечно, нет. Вы только берёте и уничтожаете, а потом страдаете. Но, скажи мне, Дэвид. Разве ваше страдание не заслужено? Разве через него вы не найдёте путь к спасению? — Пошёл ты. Лицо Джона застывает подобно восковой маске. Джессика едва ли успевает моргнуть глазом, когда младший-Сид выпрямляется, теперь выглядя отчуждённо-опасным. Таким, каким она встретила его впервые в том подвале, когда пришла спасать Хадсон. Он протягивает раскрытую ладонь по направлению одного из сектантов, и тот молча вкладывает в неё острый нож. Все присутствующие знают, что последует потом. — Я спрошу ещё раз. Всего один. Вы готовы покаяться? Отринуть всё грязное прошлое, очиститься и ступить на новый правильный путь? Но вместо этого Дэвид смотрит на неё, стоящую поотдаль. Требовательно и яростно, словно видит в ней причину всех бед. — Какого чёрта ты там стоишь, Джессика? — шипит он, когда сектанты хватают его под подмышки, фиксируя. — Какого чёрта ты с ним?! — Я… — Она не обязана тебе отвечать. Одним чётким ударом Джон разрезает рубашку на чужом теле, не слишком заботясь о том, что острие ножа пропарывает тонкую кожу. Лицо Дэвида окрашивается в гримасе нескончаемой муки. Он дёргается, пытаясь выбраться из хватки, но вместо этого наносит себе лишь больше ран. Кровь стекает по потной коже вниз, теряясь в тёмной ткани. Тошнота подкатывает к горлу, когда Джессика, не выдержав, рвётся вперёд, почти моментально ощущая болезненные хватку на плече. — Хватит! Прекрати, — шипит она, брыкаясь. — Джон! — Не тебе решать, Джессика, — чеканит Креститель, вырезая букву за буквой. — Он сам выбрал свой путь. Сам решил, как будет расплачиваться за грехи. Прими этот выбор и наблюдай. Я обнажу его самый потаённый грех. Зависть. Верно, Дэвид? — Пошёл на хер, сукин сын! Чтоб ты сдох! — За-ависть. Тебе определённо подходит. Я вижу её чёрные щупальца, что обвивают твою душу. Кровь встаёт перед глазами красной пеленой. Джессика дёргается вновь и вновь, пока не ощущает дуло пистолета, упирающее в поясницу. Ей хочется выть. Экзекуция длится от силы несколько минут, но, кажется, что растягивается до гребаной бесконечности. Ужасающая. Наполненная криками и болью. Когда последняя неровна буква, наконец, выведена, Джон отстраняется на пару мгновений, чтобы оценить проделанную работу. Дэвид даже не пытается говорить, повиснув в руках сектантов. И только вздымающая окровавленная грудь говорит о том, что он всё ещё жив. Пока ещё. — Хорошо. Очень хорошо, — твердит Креститель, улыбаясь. — Ты молодец. Первый этап позади. Я бы мог закончить на этом, но Господь меня не простит, если я брошу дело на полпути. Твой грех слишком плотно укоренен в тебе. Ты должен избавиться от него, чтобы жить дальше. Понимаешь, о чём я говорю? В ответ сиплое дыхание. — Конечно, ты понимаешь. Многие понимают только тогда, когда уже поздно. Джессика жмурится, чувствуя как от слёз слипаются ресницы, когда берег пронзает крик агонии. Собственная беспомощность бьёт под дых железной кувалдой. Она мысленно отсчитывает цифры. Она не здесь. Очень далёко. Очень. Всё это нереально. Этого места не существует. Когда Джесс открывает глаза, то Джон уже стоит на ногах, держа в окровавленных руках кусок чужой плоти. И улыбается. Едва живого Дэвида бросают на рыхлый песок, не слишком заботясь об открытой ране на его груди. Джессика почти не находит в себе силы, чтобы дышать. Кажется, что каждый вдох — это маленькая борьба с собственной паникой, растекающейся по венам кислотой. Она смотрит на Джона, но видит только ужасающего монстра в его оболочке. Ни грамма человечности. Только жестокость. Крики второго мужчины она не слышит. Собственное сердцебиение стучит в ушах барабанным боем, не давая сосредоточиться. Но Джессика не закрывает глаза и не отводит взгляд. Она смотрит на зверства. Смотрит за лезвием, что входит и входит в кожу, порождая на свет красные разводы. Она хочет выжечь эту картину на подкорке сознания, чтобы никогда не забывать, с кем имеет дело. Джон заканчивает с ним намного быстрее, обернувшись к ней с улыбкой на губах. Ему льстит, что Джессика наблюдает, не вмешиваясь. Второй кусок плоти присоединяется к первому, составляя на диво сюрреалистичную композицию. Солнце печёт макушку. Со стороны воды доносится прохладный ветер, проникающий за шиворот футболки. Однако Джессика трясётся в ознобе, словно её температура давно вышла за установленные рамки. Ей хочется сдавить шею младшего-Сида, пока не послышится хруст. Уничтожить его, чтобы о его существовании ничего не напоминало. Но не сейчас. Не сейчас. Когда Джон переходит к третьему мужчине, то Джессика понимает, что по сравнению с остальными сопротивленцами, тот был совсем молодым. Бледный и несчастный. Он нервно сглатывает, когда Креститель склоняется над ним, улыбаясь. — Как тебя зов… — Дом. — Тебе не говорили, что нехорошо перебивать, Дом? — Простите, я просто… — Тебе есть что мне сказать? — Да, — он кивает и жмурится, прежде чем вновь открыть глаза, взглянув в лицо Джона. — Я имею в виду, что хочу сказать вам «да». Хочу отринуть прошлое и покаяться. Прожить новую жизнь. — Значит, ты понял, что всё это время ошибался? — Да. — И готов следовать к Вратам Эдема, даже понимая, что это решение могут не поддержать те, кто тебе дорог? — Да. Да-да-да. — Очень хорошо, ты на правильном пути, Дом. Тогда тебе не составит труда ответить на ещё один мой вопрос? Бледный и измученный Дом кивает, прежде чем спохватиться, ответив: — Да. — Какой твой грех? — Что? — Ты меня слышал. — Я… не знаю. — Подумай хорошо. Не торопись. — Я правда не знаю. Не знаю. Уголки губ Джона медленно опускаются. Он задумчиво крутит в руках нож, хмыкая. Словно действительно прикидывает какие-то факты. — Не расстраивай меня, Дом. — Простите. — Какой твой грех? — Наверное, лень. Да! Лень. Точно лень. — Хм-м. Правда? — Да. — Хорошо, тогда ты готов с ним бороться. — Готов. — Отлично, — Джон вновь улыбается. А Дом стремительно бледнеет, когда сектанты хватают его, не давая вырваться. Несколько попыток не приводят ни к чему хорошему. — Почему вы?.. я же покаялся! — Грех нужно обнажить, иначе его не получится смыть. Джессика чувствует как поперёк горла встаёт тошнотворный ком. Дом не кричит, но скулит, как побитая собака, что всё равно ползёт к собственному хозяину, несмотря на всю боль. И она не может его винить. Хочет, но не может. Потому что она сама не в лучшем положении. Такая же предательница, которая просто хочет жить. Джон вырезает слово, но куда аккуратнее, словно бережно. А после одобрительно хлопает мертвецки бледного Дома по плечу, помогая встать. — Спасибо, — шепчет тот, словно в бреду. — Спасибо. — Ты молодец. Осталось немного до твоей новой, лучшей жизни. Пойдём. Джессика стоит на берегу, чувствуя, как нечто внутри неё рушится без возможности восстановления, когда две мужские фигуры заходят в воду. Джон что-то говорит бывшему сопротивленцу, а после окунает в воду, через несколько мгновений поднимая над поверхностью. Они обнимаются. Кажется, Дом плачет. Ей сложно рассмотреть из-за плывущей перед глазами картины. Это не её жизнь. Не может ею являться. Когда Джон выходит на берег, то на нём нет крови. О случившемся напоминает только довольная сытая улыбка. Джессика дёргается назад, неожиданно понимая, что её больше никто не держит, но Креститель оказывается быстрее. Обхватив пальцами её локоть, он тянет девушку обратно, второй рукой зарывшись в чёрные волосы на затылке, сталкиваясь с ней лбами. — Теперь ты видишь, насколько людская сущность переменчива? — шепчет Джон, прикрыв глаза, словно наслаждается тем, что происходит между ними. — Я жажду, что в один прекрасный момент, ты тоже позволишь себе открыть глаза. Джессика морщится. Кажется, внутри неё так много желчи, что больше ничего не осталось. Ни костей, ни внутренностей, ни мышц. Джон отступает и смотрит на неё своими синими глазами, на дне которых она видит собственный труп.