yes, chief!

chittaprrr: хён я взял больничный не думаю что выйду на этой неделе можешь сказать куну chittaprrr: хён?.. тэн никогда не отличался крепким иммунитетом. хоть он и болел обыкновенной простудой ещё в начале сентября, сейчас он никак не может понять, где же он мог подхватить какую-то заразу и слечь с температурой под сорок. сообщения так и висят непрочитанными и давят, как груз на ослабевший разум читтапона. сначала его взгляд упал на чат в какао толке с куном, но потом невольно сам собой сполз на чат с джоном. «интересно, как он там?», — думается тэну. — «думает ли он обо мне? или занят работой?» джон действительно думает о нём. но не как о чём-то, что может приносить положительные эмоции. он смотрит на экран с всплывающими уведомлениями, пробегается по ним глазами, стоя утром в раздевалке. она полна народу, в маленьком помещении стоит шум и гам, но даже сквозь чужие голоса джонни может услышать единственный, на который реагирует мгновенно. — джонни-хён! — приятный тембр, едва слышимая хрипотца, но такой энтузиазм в выражении и нескончаемая энергия. — доброе утро! экран телефона гаснет, как и мысли о читтапоне, который сейчас кутается в два одеяла и тихо мечтает хотя бы о минутном отдыхе от жуткого жара. ёнхо поднимает глаза и видит, как в замедленной съёмке, приближающегося к нему лукаса. того лукаса, который терпеть не может, когда его называют сюйси, но прощает это только джону; тот лукас, который дурак и растяпа, крадущий сигареты, который предан кухне и своей работе, всему коллективу. тот лукас, который для джона — эффект плацебо, как бы горько это не звучало. и эффект плацебо этот работает на ура, потому что на лице сама собой навевается улыбка, а в голове расцветают мысли, что, наверное, полгода назад всё было и правда как-то проще. джон не знает, как ему вести себя сегодня. у него весь день мнимое ощущение, что нужно как-то утвердить то, что происходит между ним и лукасом снова, и простые переглядки во время рабочего дня никак не прокатывают. лукас остаётся того же мнения, и на все порядком напрягающие разговоры куна старается не обращать внимания, не выдавать себя, но внутри скребется очень странное ощущение дискомфорта — будто он делает что-то запретное и неправильное. будто его «попробуем сначала» — полный бред. — а ты не знаешь, где тэн? — с надеждой в голосе спрашивает у лукаса кун, не поднимая глаз с разделочной доски. сердце неприятно ухает от неожиданного вопроса. лукас до последнего не хочет верить, что тэн действительно куда-то делся — он оглядывает цех, высматривает среди стеллажей, но того нигде нет. парень думает, как вчера в квартире джона ему это не приходило в голову, но сейчас — полная путаница. — не знаю, — поникше говорит он, продолжая бегать глазами по кухне. — можешь... у джонни спросить. рёбра изнутри всё ещё скребёт дискомфорт. такие большие сомнения всплывают у лукаса в голове, что он не может спокойно вздохнуть. лихорадочно думает о тэне с джоном, прокручивает в голове их взаимодействия, которые он замечал, вспоминает вчерашнего джона. конечно, это не его дело, что у них там творится, но вчерашний джон — жгучие поцелуи, смелые руки и ни капли сомнения во взгляде. а у лукаса сомнений сейчас этих по уши. он отвлекается от работы, так как решает нужным сходить на склад за продуктами, и очень вовремя миновать джона. а ещё проверить свои бредовые догадки. чону сегодня забыл успокоительное на тумбе на съёмной квартире, аренду которой затянул до самого дедлайна, что является для него очень и очень большим риском. он сегодня невыспавшийся, нервный, усталый и совершенно не думающий ни о чём, кроме работы. лишь бы не думать о том, что он рискует ночевать сегодня под мостом. — утка по-пекински и филадельфия дважды, — оглашает он на кухню, вешает листок на стол заказов и всё вокруг останавливается. лукас поворачивает к себе джона лицом, мягко придерживая длинными пальцами подбородок, тянется вверх и целует в губы, прикрывая глаза. шаг назад. второй. чону не может отвести глаз от улыбающегося лукаса, от смеющегося джона, от того, как лукас спрашивает у того что-то, облизывает свои розоватые губы, и смотрит так лучезарно, потому что взгляд у него всегда такой яркий и живой. чону не слышит собственного сердца, не чувствует ничего, будто его поместили в вакуум, давящий со всех сторон. «только не снова,

пожалуйста,

пожалуйста.»

х

— что она здесь снова забыла? — ворчит джемин, угрюмо опираясь на барную стойку и просверливая взглядом джэхёна, который стоял спиной к нему с джено и разговаривал с девушкой. — господин ким ещё в пятницу отмучался, а эта всё ещё здесь. крутится и крутится... нет, ты посмотри, джено-я, она так с ним кокетничает, аж тошно. уг-х, тэён, куда ты вообще смотришь, хён... джено даже не старается внимательно слушать джемина. он, конечно, слышит его пустые возмущения, а взгляд всё равно направлен на неё — милую девушку с пленительными глазками, которые так пленили джено, когда он был ещё совсем мальчишкой, что всё ещё где-то на дне осадок приятно отдаёт сладкой вишней: именно так пахло от сыльги. джено не романтик, он просто любит вишню. а джемину больше по душе клубника, и когда тот толкает зависшего ли в плечо кулаком, недовольно хмуря брови, джено, почему-то, именно про это и думает, глядя на парня с секундным испугом. — пыришься, а? — хитро кривит ухмылку джемин, а в глазах его звёздочками блестит некая издёвка. — подойди, поговори с ней, я же вижу, что хочешь. — может и подойду, поговорю, — бурчит джено, отводя взгляд от назойливо-розового парня. сыльги и джено расстались не из-за крупной ссоры или огромного пробела в недопонимании. они расстались потому, что решили, что они друг другу совсем не те самые родственные души. ещё подростками они познакомились на каких-то совершенно не интересных курсах, которые джено пришлось посетить лишь единожды. он не помнит, о чём там была речь, какой был результат, зато помнит, что сыльги была очаровательна в своём скромном сарафане, и особенно очаровательно она была с милой улыбкой, когда попала в одну с ним группу по проекту. а там всё пошло вереницей, как обычно и бывает. а сейчас эта вереница снова поднялась из каких-то глубин судьбы, правда, уже совершенно другая по строению и содержанию. сыльги отводит глаза от джэхёна, сталкиваясь взглядом с джено. его тут же бьёт будто электрическим разрядом, и лицо глупо выражает растерянность. девушка, не глядя, говорит что-то джэхёну, заботливо кладя изящную руку на его предплечье, а после будто взглядом манит — зовёт джено к себе. — давай уже, топай, — джемин мог бы подтолкнуть своего друга пинком под зад, но сдержался, складывая руки на груди и выжидая развития событий. джено делает неуверенный шаг, потом ещё один и смелеет, когда джэхён так же оборачивается и смотрит на него. менеджер выглядит сегодня на удивление ухоженным, по сравнению с последними днями, и джено это несомненно радует, потому что джэхён для зала — надежнейшее и важнейшее существо. сыльги застенчиво убирает прядку волнистых волос за ухо, оглядывая подошедшего парня. — привет, — так по-детски лепечет она. — я... рада тебя встретить. мы же так давно не виделись. кан беззлобно усмехается, а в голове у джено его пятнадцать лет, его неловкая шутка, заставившая сыльги смеяться, и её голос. тогда он был звонким и ясным, сейчас — бархатный и более зрелый. — да, привет, — джено прокашливается, кидая мимолетный взгляд на джэхёна. — действительно давно. ты что-то хотела сказать? сыльги смотрит на джэхёна, а тот несколько устало вздыхает. это не может быть хорошим знаком, так как ни к чему хорошему привести такой настрой не может априори. — просто мы говорили об интервью, — начинает джэхён, явно настраиваясь на поверхностный разговор. — критики нашли какую-то мелочь, из-за которой, якобы, могут до косточек всех нас тут обглодать. — у меня опасения по поводу репутации «рубенса», — поникшим голосом говорит сыльги, как бы снова возобновляя разговор с джэхеном, только в присутствии джено. — ох, мне жаль, что так вышло... — да что случилось? — у джено волнительно ноет сердце под рёбрами. — что вышло? и джэхён, и сыльги смотрят на него, как на неразумного ребёнка, который будто ещё недорос до таких разговоров, и будто он подслушивает болтовню родителей про какие-то серьёзные вещи. — слухи, джено, они такие до ужаса едкие, — морщится сыльги. — и это далеко не моя вина, что там доён наговорил или проболтался. он мог сказать что-то лишнее про своеволие работников или про их распущенность, а редакция посчитала обычным делом, или могла всплыть еще какая-нибудь информация... — да ну брось, — фыркает джэхён, всплескивая руками. — ты же не хочешь сказать, что- — для этого места настали не самые лучшие времена. сыльги по-ребячески пожимает плечами, когда юно с джено переглядываются и выглядят абсолютно выбитыми из колеи таким смелым заявлением.

х

чону сидит закрытый в ванной при кухне, обхватив колени руками. и не знает, что происходит. он чувствует себя не просто плохо — отвратительно. он вспоминает лето, вспоминает, как вышел на работу после отпуска, когда ему надо было навестить родителей на окраине кореи, и увидел практически то же самое. тот же самый поцелуй тех же самых людей. и тогда он думал, что свихнётся от несправедливости и ревности, о которой лукас даже не знал, но нет. свихнуться он готов сейчас. лукас — кретин. самый настоящий. козёл, идиот, эгоист, извращенец, долбоёб, хуесос. лукас — очень красивый, с целой вселенной в глазах, с чудесной улыбкой и морщинками в уголках глаз, с приятным голосом и, чону запомнил, терпкими, но ненавязчивыми духами. чону тянет себя за волосы и ноет, утыкаясь лбом в колени. он до последнего не хочет признавать этого. бездумно тычет самого себя в тот факт, что лукас постоянно доёбывал его, просто отвратительно подкатывал, говорил такие сумасшедшие неприличные вещи, от которых в горле ком и тошнота. он до последнего хочет думать, что он должен быть счастлив, что лукас наконец отвязался от него и вернулся к тому времени, когда не нуждался в ежедневном задании «доеби ким чону своими тупыми приколами». но нет. чону не счастлив. чону сидит на холодном кафеле и тонет в собственных мыслях, спутавшихся в огромный ком и душащих его с каждой минутой раздумий сильнее. не знал бы он этого вон юкхея — и всё было бы хорошо. одержимость чужим вниманием — самый сильный и тяжёлый наркотик для чону. стрелки часов неумолимо бегут вперёд, не желая останавливаться. за окном опускаются сумерки, в зале включается мягкие золотистые бра, посетителей становится немного больше, но даже увеличившееся количество работы не выводит чону из раздумий. записывая витиеватые буквы в блокноте и вяло прощаясь с гостями, он всё никак не может оправиться от своего состояния. мысли иногда возвращаются к съёмной квартире и таблетках на тумбочке, а ещё о том, что наверное надо бы заплатить аренду. только вот денег взять и правда неоткуда. всё возвращается в ванную спустя несколько часов, когда чону усталый и измотанный остался почти один. не только в прямом, но, может, и в переносом смысле. ким думает о своих коллегах: джемин, весь такой яркий, дерзкий и ребячливый, по-настоящему обаятельный и очаровательный парнишка, который рубит чаевые своим мастерством. чону не общается с такими близко — боится резкости. джено немного неловкий, но азартный (видно, от джемина набрался), любит покомандовать и сделать вид, что ему не всё равно. только помощи от него реально никакой и нет. ренджун — раздражительный, иногда даже злой, но очень справедливый и гуманный; добрым и сострадательным назвать его нельзя, он так увлекается собственными делами, что на других даже и не смотрит. а чонло будто совсем ещё ребёнок, хоть ему и двадцать лет отроду, но он всё ещё цепляет смешные брелки на рюкзак и дразнится с хёнами, а особенно с джено. чону думает, что все они — замечательные люди. он рад, что имеет честь работать с ними, контактировать и пересекаться, но есть большое, большое но: ему хотелось бы поддержки. опоры, когда так не хватает того, что даёт пинок под зад и заставляет вставать и идти дальше. нет мотивации, нет желания, нет цели. и чону понимает это только сейчас. походка у него тяжелая, ноги налитые свинцом; в голове всё гудит и пульсирует от усталости и истощённости. чону выходит в зал и его взгляд падает на абсолютно пустое помещение — ни официантов, ни посетителей, у барной стойки и стойки хостеса никого. он не до конца понимает, сколько сейчас времени, потому что банально потерял в нем счёт, а когда смотрит на экран телефона, то не то что не вздыхает удивлённо — почти никак не реагирует. почти половина десятого вечера. лукас обессиленно кидает тряпку на вычищенную до блеска столешницу и тяжело вздыхает. он ругает себя снова и снова за свою беспечность и похуизм, а ещё злится на юту, хотя, вина была исключительно его — шеф практически за шкирку вернул его обратно в «рубенс», когда тот попытался смыться раньше конца своей смены с джоном и заставил допоздна драить кухню, иначе два исхода: либо обезглавливание, либо минус зарплата. голова лукасу, вроде бы, нужна, но зарплата важнее, поэтому сейчас парень позволяет себе отдохнуть от, наконец, завершения надраивания цеха и присесть на пол, облокотившись на столешницу и потереть саднящие от ручной работы руки. ресторан работал сегодня по сокращённому режиму, поэтому лукас уже даже успел надеть куртку, лишь бы побыстрее уйти домой. но домой быстрее уйти никак уже не вышло, поэтому за временем следить совсем не хочется. люминесцентные лампы тихо жужжат в идеальной тишине кухни, нет привычного шума вытяжек и шкварчания масла на сковородах, ни единого голоса и звона посуды. так непривычно и так угнетающе. — алло? — у чону холодеют пальцы, когда у того звонит телефон и он через страх поднимает трубку. — дорогой мой, — самый страшный голос, который хотелось бы слышать сегодня меньше всего, режет уши. — ты доигрался. я когда тебе говорил деньги за аренду отдать? чону старается сглотнуть ком в горле. не выходит. — д-две с половиной недели назад... — ким чувствует, как внутри нарастает паника. — какие две с половиной?! чону, я предупреждал тебя, что- — мистер пак! — голос парня дрожит, как и пальцы, стискивающие угол деревянной барной стойки. — я оплачу, честно! я оплачу завтра, у меня есть деньги, только подождите- — ну если у тебя есть деньги, ночуй сегодня где-нибудь, но только не в моей квартире. в ушах начинает звенеть от искреннего ужаса. — я... — на глазах ощутимо выступают слезы, от чего чону становится совсем паршиво. — мне негде. пожалуйста, ещё один день... — я тебя предупреждал. телефонные гудки, холод, озноб и горечь на языке. а ещё рвущаяся на кусочки реальность, которая порой может оказаться очень и очень жестокой. чону кладёт телефон на поверхность стола, не пытаясь даже вздохнуть полной грудью. он не пытается даже предпринять какие-то попытки возмутиться, почему его арендатор позвонил так поздно, но потом понимает, что тот знает его рабочий день наизусть. он не пытается как-то облегчить свою ношу: перевести дыхание, досчитать до ста, здраво оценить ситуацию. он думает, что хуже уже некуда, а дальше отпускает себя и даёт волю всему тому, что накопилось за день. крупица за крупицей. слово за словом. мысль за мыслью. лукас слушал глухой разговор за дверью кухни, внимательно пытаясь вникнуть в происходящее. он понимает, что это не его дело, что помочь он никак не может, а самая главная проблема — это чону. тот самый чону, который «определись, как ты будешь со мной контактировать, либо не контактируй вообще». ким пытается сделать глубокий вздох, но понимает, что это большая ошибка — воздух поперёк глотки встревает, а глаза предательски щиплет. когда из горла вырывается жалкий всхлип, взгляд чону опускается на разнообразие бара, который очень невовремя оказывается рядом. одно неверное решение принимается мгновенно: парень рывком хватает первую попавшуюся бутылку, уже не замечая, как горячие слезинки катятся по щекам, откручивает пробку и делает большой глоток. чону заходится в лихорадочном кашле, чувствуя, как горит горло, как сводит челюсть от отвратительного вкуса, потому что непереносимость алкоголя штука серьёзная, и если до этого момента она казалась чону минусом, то сейчас — незаменимая привилегия. сдохнуть от аллергической реакции сейчас самое то. лукас резко толкает дверь, когда подозревает что-то неладное, и не ошибается. он так же боится, ему так же страшно представить, что случилось, и когда он замечает обернувшегося на него чону, такого заплаканного, хрипящего, ссутулившегося, всё внутри немеет. немеет от непонимания. — чону, чону, — лепечет он, подходя ближе. — что такое? ты- взгляд падает на коньяк в дрожащей руке, и лукас осознаёт — всё плохо, раз чону делает это. тот только отшатывается, жмурится и горько, горько плачет, так, что в сердце от такого зрелища вонзаются иглы. чону думает, что сегодняшний день — что-то фантастическое, потому что за сегодня произошло столько плохого, сколько чону, казалось, и уместиться не может в один день. с трудом ощущая съезжающий под ногами пол и стену за спиной, чону обессилено сползает под барную стойку, глядя прямо перед собой, но не видя ничего. не придавая значения тому, что воспринимают его органы чувств: будто он ослеп, в его уши натолкали ваты, а тело настолько охладело, что уже ничего не чувствует. и он, вроде как, понимает, что рядом садится лукас, но не хочет думать о том, почему он так сделал. а мысли сами лезут в голову, заполоняя собой всё сознание и норовя порвать его к чертям. дрожащей рукой чону еле ставит на пол, не глядя, рядом с собой бутылку коньяка. ему на самом деле было плевать, коньяк это, вино, сякэ, главное, что алкоголь, потому что алкоголем чону мог добить себя до конца. и когда сил не остаётся совсем, как сейчас, одна бутылка может заменить пулю в висок или горсть таблеток в горло. горячие слёзы с новой силой начинают течь по щекам, когда чону понимает это. он закашливается просто при дыхании, сглатывает воздух, вжимается затылком в твёрдое дерево позади себя, и всё ещё помнит, кто сидит справа от него, кто не может ничего сделать, потому что не знает, как вести себя в таких ситуациях, а самое главное, кто в большей степени является его главной головной болью. — отдай бутылку, — осторожно и совершенно неуверенно говорит лукас, внимательно отслеживая каждый судорожный вдох и выдох чону. а у того сердце ещё сильнее жмётся, до боли в груди, от того, что из-за него, именно из-за него лукас звучит так неуверенно. лукас, лукас, лукас. одно это имя встревает поперёк горла, когда чону решается сказать хоть что-то. что-то, что немного поможет ему оправдаться. — прости. и с первого слова провал. снова громкие всхлипы, слёзы мокрыми пятнами оседают на рубашке, солью на губах. и чону даже не знает, из каких уголков себя собирает силы попробовать ещё раз. — прости, просто... знаешь, мне плохо. м-мне всегда плохо, и, наверное, я понимаю это только в такие моменты. к-когда я не могу связать слова, к-когда не могу объяснить, что именно так меня... добило, что у меня на душе, что... что... что было последней каплей. и всё это... чону понимает, что несёт абсолютную несвязную чушь. из груди снова вырывается истеричный всхлип, он дёргается, будто в судороге вытягивая вперёд ногу, тянет мысок, пытается хоть как-то снять напряжение, до боли вжимается лопатками в стенку. и у лукаса от всего этого ком в горле встаёт. — всё п-просто накопилось, просто последнее время... случилось кое-что. закончив говорить, чону искренне хочет проглотить язык. перед заплаканными глазами вспышками мелькают сегодняшние воспоминания, будто кадры, с лукасом, с джоном, и лучше бы он их забыл навсегда, не видел бы никогда, никогда бы не связывался с «рубенсом» и работой официанта в принципе. и особенно он жалеет, когда лукас хрипло спрашивает: — можешь сказать, что именно? всё, думает чону. он не сможет больше. от кончиков пальцев до макушки накатывает волна. такая сильная, как цунами, невыносимая, из-за которой хочется кричать, рвать на себе кожу, сломать себя, хоть что-то сделать с собой. и если первые несколько секунд чону держится, то после он снова резко приставляет горлышко бутылки к губам и даже не пьёт, хлещет огромными глотками алкоголь. он давится, едкая жидкость льётся по горлу, по носоглотке, парень отрывается от горловины и проливает коньяк на себя, задыхаясь, откашливаясь горечью на паркет. и снова, снова рыдает, так, как очень давно не рыдал. а ещё думает, что он в конце-концов сошёл с ума. он не слышит, что испуганно лепечет лукас. чону не чувствует, как тот пытается одёрнуть его за руку, он кричит и с силой прикладывается затылком о перегородку сзади. дважды. очень, очень больно. невыносимо. чону ещё страшнее от того, что он не может заменить моральную боль физической. и как бы сильно он не ударится головой, как бы громко он не закричит, как бы много алкоголя он бы ни выпьет, ему не поможет ничего. и чону кажется, что это конец, только вот лукас хватает его за плечи и прижимает к себе так сильно, как только может. осознание приходит к нему не сразу. он всё ещё плачет, всхлипывает, не понимает и не воспринимает ничего вокруг, впиваясь пальцами в чужую одежду, до звёздочек в зажмуренных глазах утыкаясь в чужое плечо. и только потом постепенно осознаёт происходящее, избавляясь от пелены сильнейшей истерики. лукас обнимает крепко, обхватывает руками чону как можно больше, чтобы тот не мог дёрнуться, держит так сильно, будто хрупкое тело в его руках развалится или растает. и действительно по-настоящему боится, потому что ему никогда не доводилось видеть такое. его с головой выдаёт дрожь по всему телу. — чону, — подрагивающим голосом говорит он на самое ухо парня. — пожалуйста, не делай себе больно. я знаю, я... уже не имею права просить тебя хоть что-то, но, пожалуйста... я умоляю тебя. услышь меня. у чону в ушах громко отдаёт гул собственного сердца. — не делай так больше. прошу. чону очень-очень холодно где-то глубоко внутри, и он верит, что трясёт его именно из-за этого. на пару секунд он не верит ничему, что чувствует: ни крепким рукам, которые всё ещё сжимают его в объятиях, ни тёплому дыханию над ухом. и чем больше он осознаёт своё положение, что он и правда чувствует подушечками пальцев грубую ткань куртки юкхея, что он чувствует тепло его тела, тем больше режет глаза от вновь подступающих слёз. — обещай, что когда я отпущу тебя, ты не сделаешь это снова. лукас ослабляет руки. чону теряет чувство нужности, теряет самообладание, и боится, что потеряет что-то очень важное, куда важнее арендованной квартиры или банки с таблетками, если лукас сейчас его отпустит. и будто в последний момент, в момент, когда он почти перестает чувствовать чужие объятия, он сам цепляется за парня, сидящего напротив, как за единственное, что у него осталось. точнее, за единственное, что ему важно сейчас. он вжимается в него до напряжения в мышцах, трётся лбом о его плечо и сжимает зубы. снова вздрагивает и шепчет, как в бреду: — не отпускай меня. пожалуйста, только не отпускай...