Рональд М. Уизли

      "Привет, пап! — пишет Рон в тот же вечер. — Ты не мог бы проверить для меня одну вещь? Мне очень надо знать, не было ли в Министерстве в последние месяцы массовых проверок, особо крупных конфискаций, вспышек какой-нибудь болезни или чего-то в этом роде? Или не в этом (если честно, я даже не знаю, что хочу найти, но у меня есть подозрения, что случай с Джинни был не единственным)..."       Не совсем правда, но и не то чтобы чушь собачья; папа поймет, он знает, что не всегда можно доверить бумаге то, что думаешь. Подумав, Рон дописывает:       "В общем, должно быть что-то не очень серьезное, но такое, что затронуло бы несколько отделов. И у нескольких людей сразу могли измениться привычки, на время или до сих пор (я только предполагаю). Расскажу на каникулах.       С любовью, Рон.       P.S. Не беспокойтесь — пока еще я ни во что не влип, но нужно кое-что сделать. Дамблдор в курсе, и если что, мне помогут. Остальное — потом".       Пара дней уходит на то, чтобы уломать Перси одолжить Гермеса: школьным совам Рон не доверяет, а Стрелку хочет поберечь, да и когда она еще долетит... Но Перси, понятное дело, не в восторге: что это за тайны такие у младшего брата, для которых особая сова понадобилась? Приходится сказать, что Дамблдор велел...        — Тебе?! — глаза у Перси становятся круглые, как блюдца. Ему, отличнику и старосте школы, Дамблдор никогда не давал поручений — тем труднее поверить, что малыш Ронни, который уже третий год только и делает, что влипает в неприятности, удостоен такой чести.       Рон усмехается:        — Ага. Хочешь, его самого спроси.       Вообще-то, конечно, не Дамблдор, а МакГонагалл, и не велела, а одобрила его план, но это уже детали, главное — блеф срабатывает. К самой МакГонагалл Рон привычно заходит после уроков — уточнить кое-какие детали и отчитаться о письме — и слышит одобрительное: "отлично, чем реже звучит в этом деле мое имя, тем лучше". Значит, он все сделал правильно, и можно сосредоточиться на собственных поисках.       Он думает о комнате на восьмом этаже, где Джинни прятала дневник Волдеморта — вернее, тогда еще Тома Реддла. Он точно нашел эту комнату, будучи студентом, до создания хоркрукса, иначе откуда бы знал о ней Том-из-дневника?       Чуть позже вечером он излагает Гарри и Гермионе свои соображения. Гарри недоуменно хмурится:        — Почему ты так думаешь?        — Ну, хоркруксы вообще-то не очень ладят между собой и сов друг другу не шлют. Понимаешь, я еще потом поспрашивал у МакГонагалл... Так вот, хоркрукс — это же, считай, вырожденец. Есть особое заклинание, которым их ослабляют после привязки, иначе они сцепятся уже со своим хозяином или другими хоркруксами, пытаясь выяснить, кто тут настоящий. МакГонагалл говорит, что с дневником так не вышло — то ли его не ослабили, то ли ослабили криво, поэтому Том и получился таким опасным...        — А со мной? Как получилось, что я не стал одержимым?        — Понятия не имею. Могу только предположить, что с тобой как ослабление сработало что-то другое. Может, то самое, что убило Волдеморта... Или все дело в том, что хоркрукс не может разрушать собственное вместилище, будь то предмет или человек. Но я к тому, что они не обмениваются знаниями; узнай Волдеморт об этой комнате после того, как создал Тома, Том бы не мог о ней знать...        — Разве что от другого носителя дневника.        — Другого носителя или вычислили бы давным-давно, или он бы так и остался просто носителем, который никогда ничего в дневник не писал.        — Хорошо, предположим, — Гермиону явно что-то смущает, и она очень осторожно подбирает слова, чтобы не спугнуть мысль. — Но тогда получается, что Волдеморт, будучи студентом, сделал два хоркрукса, и первый был еще до Тома — иначе как бы он узнал, что комната окажется безопасным хранилищем? А это уже, извини, маловероятно.        — Может, будучи студентом, он прятал не хоркруксы?        — А что, например?        — Журналы для парней, — пожимает плечами Рон и еле уворачивается от подзатыльника. — Что? Был же он когда-то человеком!        — Или дневник какое-то время оставался у него, — вклинивается Гарри. — Ну, может же такое быть, что Волдеморт ставил на нем какие-то эксперименты, поэтому нарочно его не ослаблял? А потом, когда понял, что перемудрил, избавился... Тогда Том-из-дневника может знать немного больше — например, как Волдеморт пришел сюда наниматься на работу! Он мог спрятать что угодно, даже новый хоркрукс!       Рон и Гермиона переглядываются. Вообще сомнительно... но других версий нет, а загадочную комнату в любом случае стоит проверить.       На следующий день после уроков они встречаются на восьмом этаже. Оглядываются — вроде чисто. Теперь надо три раза пройти мимо пустой стены напротив картины с троллями в балетных пачках, думая о том, что тебе нужно.       "Нам нужно место, где все спрятано".       "Нам нужно место, где все спрятано".       "Нам нужно место, где все спрятано"...        — Я больше никогда не буду ворчать на нашу библиотеку, — бормочет Рон, вслед за Гарри и Гермионой пройдя через открывшуюся дверь.       В библиотеке, по крайней мере, только книги хранятся, а здесь... Кажется, здесь прятали все, что только могли придумать, с самого основания Хогвартса. Забитые до отказа полки, шкафы, у которых от вещей двери не закрываются, заваленные хламом столы и манекены... Зато сразу становится понятно, почему Том посоветовал спрятать дневник именно здесь — потому что можно провести тут вечность, перебирая вещи, и никогда ничего не отыскать!       Гермиона судорожно выдыхает, вцепившись в его руку:        — Так... кажется, у меня есть план. Помнишь, ты рассказывал про опыты Турпин с книгой?       Рон не до конца понимает, к чему это, но кивает:        — Было дело. Ты еще обещала объяснить, в чем суть опыта.        — Ну Рон, это же так просто, мог бы сам догадаться... Турпин проверяла, как меняется изображение во времени. Наложенная иллюзия заставила бы Локхарта на фото застывать всегда в одном и том же положении, независимо от того, что он делал секундой ранее, то есть он мог резко поменять позу, перескочить с края кадра в центр или что-нибудь еще в этом роде. Если же заклинание просто глушило магию колдофото, он должен был замирать в том положении, в котором его застал глушитель, ясно? Мы используем тот же принцип — прежде чем начать искать неизвестно что, выясним, меняется ли комната во времени...        — И как мы это сделаем? Спрячем что-нибудь? — в голосе Гарри сквозит неприкрытый скепсис, но это лучше, чем пораженное молчание.        — Ну... да! — Гермиона решительно вздергивает подбородок и подходит к ближайшей полке. — А у вас есть другие предложения?       Она снимает часы и кладет их на полку, где очень удачно оказывается немного места между растрепанным справочником и старой пыльной колбой — ровно столько, сколько нужно, чтобы положить небольшие наручные часики.        — Мы будем оставлять здесь какую-нибудь вещь каждую неделю. На этой полке, рядом с этими часами. За месяц сможем сделать вывод...        — Это долго. Давай раз в три дня, — Рон умеет ждать — хоть месяцы до новых приказов, хоть пару недель до письма из дома. Но все еще не очень любит, особенно когда предстоит много работы.       К счастью, на этот раз Гермиона с ним согласна.       Комната не сдвигает предметы у них на глазах — наверное, это было бы слишком просто, — но три дня спустя на полке с часами появляется пятачок свободного места, в самый раз для деревянного кота. Еще через три дня Гарри кладет на ту же полку губку для метлы, и ему снова не приходится ничего сдвигать.       Чтобы проверить себя еще раз, они меняют место тайника — то же самое.       Спустя две недели Гермиона забирает часы и кота, рассеянно вертит их в руках:        — Знаете, что меня смущает? Положить вещь можно куда угодно, и в принципе это не дает ответа на наш вопрос. Мы только знаем, что комната может подстроиться под наши желания...        — А может, так даже проще? Если мы очень захотим найти вещи, спрятанные в каком-то определенном году, комната сама нам их подкинет? — Гарри оглядывается по сторонам, будто ищет подтверждения своим мыслям. Рон и Гермиона вслед за ним вертят головой, но они не запомнили, как выглядела комната раньше, и сейчас сложно сказать, изменилось что-то или нет.        — Можно попробовать... какой год мы ищем?       Гарри морщит лоб, вспоминая:        — Волдеморт приходил в школу в... сейчас... пятьдесят седьмом или пятьдесят восьмом году. Если мы найдем какую-то вещь, которая точно из этих лет...       Повертев головой, он выуживает из ближайшего шкафа журнал.        — Дата выпуска — март тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года... ой, — Гарри слегка краснеет, сворачивая журнал, чтобы Гермиона не увидела.       И, разумеется, Гермиона тут же тянется взглянуть:        — Что там?       Гарри с тяжелым вздохом показывает журнал — на обложке кудрявая ведьмочка в красной мантии, спущенной с плеч, игриво улыбается и посылает воздушные поцелуи. Гермиона почему-то тоже краснеет и, вырвав журнал из рук Гарри, поспешно запихивает его обратно в шкаф.        — Во всяком случае, комната действительно подсунула тебе что-то из тех лет...        — Да, но вряд ли Волдеморт стал бы прятать часть своей души в какой-нибудь легкомысленный журнальчик. Это может быть книга, но совершенно необязательно пятьдесят седьмого года. Или какая-то вещь, на которой вообще даты не указаны... — Гермиона нервно оглядывает хлам на полках. — Впрочем, у меня есть идея. Мы ведь ищем осколок души, верно?       Идея Гермионы проста и гениальна — раз ей уже исполнилось четырнадцать и она все-таки немного видит души, зря-в-корень, возможно, ей удастся разглядеть и хоркрукс. Однако МакГонагалл, хоть и дает добро, напоминает об ограничениях: "в первый месяц — не более одного применения заклинания, мисс Грэйнджер, потом можете увеличить до трех. И обязательно принимайте укрепляющие зелья перед сеансом, иначе к Рождеству останетесь без глаз!" Первое применение — меньше двух минут, Гермиона даже не успевает понять, на каком расстоянии чудо-зрение перестает действовать. Замерить удается только на третий раз — два шага, и это не так уж мало... но не в комнате, до потолка заваленной хламом. — Мы тут до самого выпуска просидим! — она в отчаянии съезжает по стене вниз. Гарри вовремя подхватывает ее под локоть, усаживает на табуретку.       Рон так и стоит в двух шагах, чтобы суету не разводить, и нарочно говорит спокойнее, чем всегда:        — Не до выпуска — это точно. Во-первых, мне скоро четырнадцать...        — Весной, Рон.        — Так это скоро — до зимы вон неделя осталась. Во-вторых, за эти два года вряд ли было спрятано очень много вещей. А в-третьих, я прочел папино письмо, и, кажется, в ближайшие полгода никто не умрет.       Письмо пришло еще утром, но не читать же важные новости за завтраком... К тому же, Рон был занят — благодарил Перси и Гермеса, походя отмечая, что привычка важно раздувать перышки и с исключительным достоинством принимать подарки, будь то червяки из лакрицы или совиное печенье, в полной мере передалась сове от ее хозяина. Или хозяину от совы — он уже сам не мог сказать, что у кого было сначала: за год с лишним Перси с Гермесом стали похожи друг на друга, точно близнецы.        — Почему ты так уверен?       Рон достает письмо из кармана, разглаживает ладонью:        — Папа пишет, что не так давно в Министерство подбросили кучу артефактов-шутих. Выглядели они, как перья, самолетики или еще что-то безопасное, но те, к кому они попадали, начинали вести себя странно. Старик Перкинс из папиного отдела, например, начал ходить на танцы, хотя у него вечно спина болит... Вроде безопасные штуки, но стандартными заклинаниями не отслеживаются, и их много — по всем отделам на немаленький мешок набралось. А еще папа пишет, что очень усложнилось получение артефактов для проверки на одержимость и прочее — вышло сразу несколько декретов о новом порядке выдачи, и местами они друг другу противоречат, заполнить все бумаги правильно — целое дело теперь. Папа-то ладно, он как три года назад проверочник просил, так потом собрал себе такой же, теперь в гараже держит, — не без гордости добавляет Рон. — А остальные выкручивались как могли.        — И как это связано с тем, что пока никто не умрет?        — Ну Гермиона, это же так просто, могла бы сама догадаться, — он знает, что шпилька вышла так себе, но удержаться сложно. Зато Гермиона улыбается, пусть и сквозь слезы. — Выдачу артефактов резко усложнили именно в тот момент, когда по отделам пошли шутихи, чтобы спровоцировать зрящих-в-корень. По крайней мере, тех из них, кто не подстраховался, обзаведясь дополнительными средствами проверки, как Таннер, или выдал себя излишней тревожностью, как, возможно, Нортвуд. Макгрегора просто подозревали, потому что он сын МакГонагалл; если есть кто-то еще, их либо не нашли, либо по какой-то причине трогать не хотят... в любом случае, следующих смертей стоит ждать не раньше августа, когда в Министерство придут новые выпускники Хогвартса.       Про себя Рон думает, что в выводах он не ошибся: одержимый — человек весьма влиятельный, раз может влиять на работу всех отделов Министерства, и привык полагаться на свой ум и хитрость больше, чем на прямые атаки. Возможно, не очень сильный, а возможно, привыкший скрывать свой потенциал, чтобы в его сторону даже случайно не смотрели... Вычислить его будет непросто, но пока и не до того. Пока его задача — помогать Гермионе с уроками, когда у нее слишком болят глаза, чтобы читать учебник, и готовиться к серьезному разговору.       "Мы пытаемся доверять тебе, Рон, хоть это и бывает трудно, — гласит постскриптум в папином письме. — И я не настаиваю, но если ты хоть чем-то поделишься с нами, будет гораздо легче". Рон и сам понимает, что тянуть нельзя: он имел право не говорить, пока дело касалось только их семьи. Теперь же, когда начали умирать посторонние люди, а по Министерству ходит одержимый душой Волдеморта, срок молчания для Рона Муциана истек.       И все-таки какая-то его часть — Рон Биллиус, мальчик, которому сейчас было бы просто тринадцать лет — отчаянно не хочет этого разговора и радуется, что до рождественских каникул месяц. Тем же вечером Рон видит его в зеркале — взъерошенного, немного испуганного мальчишку, который боится и сам не знает чего. То ли что не поверят, то ли что отругают, то ли просто неизвестности...        — Не волнуйся, — говорит Рон своему отражению. — Мы и не такое переживали.       Быстро проводит гребешком по волосам, волнистым и жестким, как очень тонкая проволока — Рон растет и меняется, и волосы меняются вместе с ним. В последнее время он здорово вытянулся, и волосы тоже стали расти, как на дрожжах. Еще немного, и он сможет забирать их в хвост.       Три недели до каникул, Гермиона впервые накладывает на себя заклинание зрения-в-корень два раза подряд и держит его по три минуты — много для ее возраста, но слишком мало, чтобы хоть что-то осмотреть.       Две недели до каникул. Три заклинания по пять минут, она даже успевает немного пройти вдоль ближайшего шкафа, осматривая полки. Предметы с самых верхних полок Гарри и Рон подают ей по очереди, но пока ничего. После заклинаний у нее болят глаза, и Рон рисует звездную карту за нее, пока Гарри читает вслух учебник по рунам.        — Погоди, там точно Ансуз? По описанию вообще не похоже...        — Да, извини, не туда посмотрел... Кано.        — Больше похоже на правду, — Гермиона улыбается, не открывая глаз. В любой другой ситуации она не приняла бы такой помощи, но сейчас у них точно нет выбора.       Неделя до каникул. Рон уже готов плюнуть на все и наложить заклинание на себя — чудовищно сложно смотреть, но не участвовать, а с двумя зрящими дело пойдет быстрее, — когда...        — Вот! Вот оно!!! — подойдя почти вплотную к бюсту смешного старика в парике, Гермиона резко выбрасывает руку вперед — и тут же вскрикивает от боли: ударилась костяшками о каменный лоб, сбив парик.        — Больно?        — Нормально, — Гермиона прижимает к себе пострадавшую руку. — Оно на полу, давайте сами...       Внутри сетки с нашитыми волосами оказывается старинная диадема с крупным синим камнем. Рон поднимает ее, читает надпись на потемневшем от времени серебре:        — "Ума палата дороже злата", — он делает шаг в сторону, чтобы свечение его собственной души не мешало Гермионе, а диадему подносит почти к самому ее лицу: — Смотри, это хоркрукс?        — Да, светится! Светится! — и Гермиона, резко развернувшись на его голос, кидается Рону на шею. — Мы его нашли!       Кажется, она плачет и смеется одновременно. Рядом улыбается Гарри, неловко обнимая их обоих. И в этот миг Рон счастлив всем своим существом, как не был счастлив уже давно.       Потому что Гермиона отдохнет и снова сможет читать, как привыкла, и последнюю неделю перед каникулами проведет как обычная девчонка, не мучая себя зрением-в-корень. Потому что у Гарри будет первое настоящее Рождество в компании любимого и любящего крестного. И потому что у самого Рона совсем скоро не останется тайн от родных.