Озерные истории

      Храм возник из-за угла так внезапно, что староста, хоть и привычен был, вздрогнул и приостановился. Застыл, оглядываясь. Из тумана выступала изящная пугающая громада. Высокие, хищные шпили-ветки тянулись за кроны деревьев, утопали в мутном тяжелом небе. Подножье – сплетенные намертво корявые корни – поднималось широкой лестницей, ведя в зев – провал черный. У входа горели два вечных огонька болотных, сияли зеленым колдовским мерцанием негасимым. Туман плотный, осязаемый, обнимал храм со всех сторон, пряча от глаз посторонних, от умов неверующих в самую страшную и самую полную на свете власть. Во власть забвения смертного, сна навьиного.       Староста сжал покрепче ладошку узкую в лапе своей огрубевшей, чтоб не вырвался мальчонка, не сбежал в ужасе. Но тот, слепой и беспомощный, даже не вспотел от страха. Только поводил головой туда-сюда да нюхал по-звериному воздух – шумно, с присвистом. Жалел староста мальчишку, не вовремя тот в деревне появился. Тощий, длиннобудылый. Смазливый – кто ж откажется воспользоваться. Вот и староста не отказался, заменив мальчиком пришлым сына своего, в жертву жрецом Навьи-Смерти назначенного. Культ темный в деревне процветал, силой грозной обладал. Во главе жрец да шаман стояли, лучшие воины их поддерживали. Власть старосты заканчивалась там, где начиналась власть жреца. Но деревня процветала. Урожай родился, скот не терялся. А стоило случиться чему – кто напал на баб, репу сажавших, кто детей напугал, в лесу по грибы ходивших, – жрец только бровью вел да в храм наведывался. Посягнувший на деревню мертвым находился на утро, будь он человек ли, зверь ли лесной.       Только за охрану да власть жреца плата назначена немалая. Дважды в год юношу или девушку невинную отдавали жрецу на заклание. Староста самолично в лес уводил к храму да там оставлял. Жребий страшный камни выбрасывали, по ним и определяли семью, в которой жертва родится. Старше восемнадцатой весны брезговал Навья, младше пятнадцатой и не отдавали. Вот так и повелось, что нужного возраста жертв не оставалось порой. Крали в деревнях соседних, подбирали, заманивали потеряшек да побирушек в городе большом. Слава дурная о деревне шла. Одно хорошо – боялись приблизиться, проклятием темным обзавестись.       Мальчишку нашел староста случайно. На пригорке у самого леса. С трудом понял, что куль перед ним, перепачканный сажей да кровью запекшейся – это человек. Уставший, заморенный. Голова сначала и вовсе решил, что парнишка слабоумный – на искусанных бескровных губах играла легкая улыбка.       – Наконец-то, люди, – выдохнул мальчик, хватаясь за коснувшуюся плеча руку. – Добрался.       Староста выдохнул. Нет, не безумец, просто рад. Еще б не обрадоваться, когда вслепую по лесу-то идешь. На лице мальчика тряпки грязные, кровавые, пол-лица замотано, дорожки побуревшие по щекам до самых губ идут, дальше, на шею тощую. Рассказал мальчик, что сожгли деревню его, что до города дойти пытался, да только заплутал, крюк лишний сделал. Изнемог, устал. Как вообще добрался. Видать, в рубахе парень родился, выжить в лесу со свежими ранами, не попасться на зуб волкам да прочим хищникам. Да люду сколько злого, буйного по дорогам водилось, разбойничало. Парнишку слепого, смазливого враз бы схватили да купцам иноземным продали. Грабить-то нечего.       Клещом вцепившись, парнишка на постой запросился, обещался по хозяйству отработать. Мол, все умеет. Староста криво хмыкнул, да и взял к себе. Семья большая, ан хозяйство не меньше. Прокормят. Как знал, на что соглашался. Отмытый, отоспавшийся мальчик Миром назвался. Жена старосты тихо ахнула – младшего сына так же звали, а этот и с ним цветом волос схож был, и ростом ровнехонек. Разве что волос не вился, ровно лежал до плеч худеньких. Глаза перебинтовали, подивились. С виду веко цело, яблоко под ним видать, ан открыть их Мир не может, лишь ресницы приподнимет – кровавые слезы бегут ручьями, от боли мальчик губы закусывает. Оставили как есть. Соседи косились на старосту, мол, рот лишний взял, а рук не приспособил. Присмирели быстро. Мир-найденыш освоился через седмицу, в помощи боек оказался, и слепота ему почти не мешала. Гоняли его,не щадили, а мальчик только кланялся да с улыбкой бежал по поручениям. Ни свиньи его не смущали, ни пробежки с весточкой. Ни запнется о камешек на дороге, ни зацепится за забор – все запоминает, разок лишь прикоснется. Ни бабам воды натаскать, ни мужикам молока в поле не робел, да и не терялся. Не обижали его, дивились. Староста с женой тишком радовались: брали нахлебника на горб, а он вон какой помощник оказался. Воины старшие на парня заглядывались, но подступиться не решались. Увечный все же, пришлый. Но не ровен час, прошло б полгода, дак и потянулись бы клинья подбивать, на посиделки звать. Пригож лицом Мир-найденыш, а что без глаз, дак разве это самое главное?       В середине лета день солнцестояния кому праздником был, кому черной датой. С сумерками первыми шаман жребий бросал, а там, в темноте полуночной, и жрец приходил. Выбор подтверждал, жертву метил. Неделю должен был агнец прожить, с мыслью смириться. После храм его ждал у болота, за ручьем поющим, за холмом зеленым да оврагом крутым, непролазным. По тропке узкой шаман да староста жертву вели.       Нервенным неспокойствием полный ходил голова деревни в то лето. Мир миновал уже шестнадцатый порог, избегал смерти дважды, но не всегда удача стоять рядом будет. Чуяло сердце, тревожилось. Мир-найденыш чуял неловкость, подсаживался, за рукав пальцами тонкими, иссеченными брался, выспрашивал.Отмалчивался да отмахивался староста.       Сумерками равноденствия в деревне примолкло все. Пляски да гуляния позже будут, когда камни имя покажут, тогда остальные вздохнут свободно. Жизнь продолжится.       Шаман в одеянии долгополом, в шкуре волчьей линялой, на середину деревни вышел, на пятак землицы вытоптанный. На нем плоский булыжник большой положили давным-давно предки. Выгладилась поверхность серая, заблестела разводами-узорами внутренними. Шаманова рука с когтями обломанными из рукава просторного холщового выскользнула, камни загремели, застучали мерзко, катясь гранями выщербленными по столу-алтарю. Все главы семей дыханье затаили, бабы в кругу дальнем, кулаки сжали, губы бледные позакусывали. Чье дите избранным будет.       – Семья жертвенная… – шаман носом клюнул, подслеповато на камни остановившиеся глядя, – старостиной будет.       Жена старосты всхлипнула едва, рот себе зажала, от соседок отвернулась, в дом кинулась.       Шаман камни в мешок ссыпал, старосту глазом единственным нашел, впился взглядом. Нужды не было жреца ждать, чтоб имя определил. И без того все знали: в семье главы деревенского токмо один мальчик весен пятнадцать пережил, а до восемнадцатой не добрался, девочек и вовсе не было.       – На седьмой восход от дня этого приведешь сына своего, Миром названного, к храму Навьину. Да будет жертва угодна хранителю нашему.       Отшатнулся глава деревни, бессильно кулаки сжал. Шаман, посмеиваясь, прочь двинулся, пока ночь не скрыла его. Жрец так и не показался.       Всю ночь староста не спал, на свечи пламя смотрел. Вздыхал горько, чуял же, чуял, да только что делать теперь. Скрипнула половица под босой ногой неосторожной. Мимо в горнице Мир-найденыш прошел… и понял тут глава, какой подарок ему судьба приготовила. Родства крови не требовалось, не принимал бы тогда храм подкидышей. Но раньше крали, только если семья указанная не могла нужного ребенка дать. А здесь… двое, двое их. И староста волен выбирать.       Мир выслушал историю, качнул головой задумчиво, на колени на пол теплый деревянный опустился.       – Я согласен, – шепотом сказал, вздохнул легонько, повязку тронул, поправил. – Вы меня приютили, вы мне кров дали. Обещался отплатить добром за добро ваше.              – Он красивый? – Мир-найденыш спросил, к старосте поворотившись. – Я чувствую, как воздух дрожит от силы. И сыростью пахнет. Болото рядом или озеро, да?       Староста от удивления руку разжал, ладонь выпустив. Ни страха в голосе мальчика, только волнение. Может, смерть близких да глаз лишение все-таки в психике что-то сдвинули.       Из тумана фигуры темные показались. Отступил староста, отошел.       – Прости меня, мальчик, – бросил на прощанье, прочь отвернулся, по тропинке назад едва не бегом двинулся.       Мир что-то сказать хотел, рот едва открыл, да некому уже стало. Туман пуще прежнего сгустился, холодным покрывалом на плечи лег, лба коснулся. Фигуры ближе подошли, воинами в одежде темной оказались. Жрец следом выступил. Крепкий мужчина, видный. Стать молодецкая, лицо открытое, высокоскулое. Парнишка руки поднял, поводил, будто опору искал. Запястье перехватил один из воинов, на себя жертву дернул:       – Привет, птенчик, – хохотнул. – Кто б мог подумать, что голова тебя преподнесет, вместо любимчика своего младшего.       – Я… не понимаю, – парнишка дернулся, руку попытался вырвать – не тут-то было, куда ему. – Я же… меня же в жертву.       – Успеется, – вторая фигура капюшон глубокий откинула, еще один воин, мальчишку взглядом обихаживавший. – Пожалел староста своего мальчонку, а мы пожалеем тебя, найденыш. Когда б тебе ласки познать, коли жить осталось всего до утра.       Жрец властно руку простер, отступили войны от мальчика испуганного.       – Так вот кто заменил Мира, – жрец наклонился, принюхался. – Хорошая душа, сильная. Навья будет доволен. Ведите его в храм.       – Что, так сразу? – третий воин подошел, хохотнул грубовато. – Неужто к старому вернемся, девственников смерти отдавать.       Жрец нахмурился, палец когтистый на шутника говорливого навел, что пищаль нацелил.       – Не шипи против ветра, пес шелудивый, – строго высказался, камень на шее фиолетовый блеснул опасно. – Коли разрешу – потешитесь, разозлите – сами на алтарь возляжете. Много обрядов есть у храма Навьиного, сгодитесь силушку подпитать, умножить.       – Слушаюсь, жрец, – зубами мужчина скрипнул, веселья всем поубавилось.       Мира дернули, пихнули, по тропке узенькой, между двумя, пустили. Жрец впереди идет, посохом стучит, не торопится. Туман занавесь задернул, дорогу назад прикрыл, от живых храм и все происходящее спрятал.       Холодом сырым дохнуло, в храме травами пахло. Найденыш, плечи понуривший, к стене прислонился, покудова позволили, силился окна-двери распознать. Но место незнакомое, поди выберись.       Воины хламиды поскидывали, в одних штанах оказались. Словам жреца подчиняются, травы в жаровню сыплют, алтарь водой болотной, зеленой поливают. Шаман наговоры шепчет, не приближается. А жрец на жертву благосклонно поглядывает, огонек в глазах таит.       – Неужто и впрямь не дашь потешиться? – старший из воинов к жрецу подступился, облизывается.       Мужчина колко глянул, ухмыльнулся скупо. Кивнул небрежно.       – Развлекайтесь, – бросил он и, не успел воин радостно руки потереть, добавил. – Только девственником он остаться должен. Хочу обряд провести двойной, чтоб не только сила храму, но нам с вами досталась. Не калечить, не бить.       – Эк ты условия ставишь, – воин хохотнул.       Глазами черными на него жрец блеснул недовольно, на чашу полную, темную кивнул:       – Коль не нравятся условия мои, волен покинуть ты храм. А коли согласен, напои мальчика вон из кубка. Пусть не боится… страх чую, горчит. От напитка в охоту войдет, не придется принуждать. Что стоишь, время тянешь? Поторопись.       Воин кубок взял, понюхал осторожно. Мятный запах, с горчинкой. Приятный да свежий.       Мир, слова услышав, сжался у стены, осел на пол холодный, колени обнял. Трясти парнишку стало. Слепота впервые против него играла, не выберешься, да и на помощь не позовешь – сам вызвался старостиного сына подменить.       – Ну, цыпленок, не бойся, – один из воинов, с меткой поперек носа, шрамом белесым, к Миру со спины подошел, обнять сидящего попытался.       Найденыш дернулся, отползти попытался. Коленями да ладонями больно ударился.       – Я сказал, не калечить! – жрец прикрикнул. – Напои его, Андрей, пожалей невинного.       Кубок в рот найденыша ткнулся, Мир сглотнул от неожиданности, едва не поперхнулся. Питье обманное по жилам огонь разнесло мгновенно, согрело руки-ноги, страх прогнало.       – Вот умница какой, – Андрей прошептал, по голове Мира погладил, меченному подмигнув.       В четыре руки парня вмиг от одежды освободили. Мир поплыл. В ушах шумело. Движения мягкие стали, смазанные да неверные. Оступился едва, меченый его на руки со смехом довольным подхватил.       – К алтарю несите, – жрец распорядился, довольно взглядом Мира приласкав. – Пусть вся сила тут копится, камень питает.       Мир подумал, что его на алтарь положат, но меченный его на ноги опустил, на плечи надавил, и вот парнишка уже на коленях.       – Какой же хорошенький, жаль, что слепой, – третий воин по лицу найденыша провел, губы вычертил. – Было б время, мы бы тебя на руках поносили, подарками одарили. А там, глядишь, и парой кому стал бы. Но увы…       – Хватит разглагольствовать, – Андрей одернул, за голову Мира взял, за волосы длинные. – Рот открывай, слепыш найденный.       Безвольный найденыш не сопротивлялся. Вяло откликалось тело одурманенное, только руки иногда всплескивали, за плечи мужские хватаясь, скребли по камню, пока горло наполнялось горячим, огненным.       Сглатывал Мир судорожно, кашлял натужно. Внизу живота тепло скапливалось непонятное, в голове туман плавал. Голоса, звуки отдалялись.       Жрец меж тем шаману знак дал – к обряду готовиться. Настой в кубке другим сменился, пенным да синим. У алтаря каменного, покудова воины развлекались, мальчишку лапали да тискали, круг защитный нарисовал не замкнутый. Шаман травы особые смешал, чашку малую наполнил.       – Уверен, жрец? – спросил сипло. – Коли разгневаем кого, такую жертву принеся, потом не оберешься.       – Заткнись, ворон старый, – огрызнулся мужчина, рукава балахона закатывая, руки крепкие, венами перевитые, обнажая. – Навья давно землю покинул, аль не знаешь? А больше за храм и вступиться некому.       Шаман покачал головой плешивой, спорить не стал. Жрец вздохнул глубоко, взгляд вверх поднял к окну в крыше, своду не сомкнутому. Сквозь него внутрь храма туман затекал, сквозь него темнота и сырость болотная проникали, по стенам крались, в тенях таились. Огни зеленые в танце колыхались, к ветру и щупальцам белесым ластились, в догонялки играли.       – Не трожь! – вдруг шаман каркнул, жрец обернулся скоро, посох с кристаллом нащупал, об пол стукнул.       – Я предупреждал, Андрей?!       Меченый, только пристроившийся к Миру сзади, прильнувший тесно, отскочил, на Андрея виновато глядя, на жреца, не смея и головы повернуть.       – Мальчишка чистым должен остаться! Иначе я вас всех троих на алтарь положу!       Третий воин, что волосом светлым отличался, как раз Мира безвольного за шею держал, над ним стоя, лицо семенем орошая, сдуру брякнул, что чистым парнишка только через помывочную станет. Жрец яростью налился, посохом вторично стукнул. Оторвало вояк от мальчика, по полу разметало, прочь откинуло.       Мир с трудом отдышался, нашарил острый край алтарный, ногами дрожащими подперся. По бедрам текло теплое, по лицу. Дурман, головокружение владели сознанием, страх далеко отогнав. Совсем мальчик потерялся, кто он, где он.       – Потешились и будет, – жрец на огоньки шикнул, те замерли послушные, вширь раздались, ввысь потянулись. Осветили алтарь как днем, только призрачный отблеск зеленый вкруг лег, контур защитный замкнул. – Иди на голос мой, мальчик. Сюда.       Шажками мелкими найденыш двинулся, за алтарь придерживаясь.       Жрец обтер его брезгливо рукавом своим, хламиду скинул, сам обнаженным остался. На алтарь сел, посох в ложбинку особую уложил.       – Пей, найденыш, слушай меня. Жизнь твоя во благо пойдет, силы придаст, останется в стенах этих.       Парнишка послушно кубок осушил, вздрогнул от холода внезапного. Шаман тенью серой рядом встал, поддержал. Как жрец улегся на спину на алтаре, помог мальцу взобраться, на колени опуститься. Маслом руку выпачкал, смазал, где надобно, а после на плечи надавил, жреца в тело девственное направив.       Сжался Мир от боли непривычной, но зелье сызнова по венам разбежалось, согрело. Огни затрепетали, заволновались, в свод вверх снопами искр выстрелили. Шаман от алтаря попятился.       Жрец мальчика поддержал, подсказывал, двигаться на себе заставил. Вспыхнули письмена тайные у алтаря каменного, по стенам дорожки пламенные побежали. Застонал Мир негромко, спину выгнул, задышал часто.       Андрей сотоварищи ближе подступились, зачарованные. Шаман напротив в тень отступил, к стене прижался. Жрец заговор начал, сбился, кашлянул неуверенно. Сладость от мальчика растекалась быстрее силы колдовской, увлекся Мир, зельем опоенный, с головой в неведомые ощущения окунулся, за собой поманил. Жрец расслабился, посох кончиками пальцев лишь придерживает, за знаками в полглаза приглядывает.       Сильнее сыростью запахло, туман стал таким густым, что каплями выжимался. Пол водой покрылся, зажурчало вдалеке. Мир застонал громче, вспотевшими ладонями позади себя уперся, тонкий, гнущийся, как лоза ивовая. Забылся жрец, приподнялся, обвил стан мальчишеский.       Засияли огни, вспыхнули. Глухо заголосило в вышине, ветра порыв вверх устремился, воронкой плотной окутывая алтарь и людей на нем, в экстазе слившихся.       Застонало, ходуном заходило. Вздрогнули стены, и обрушилась… тишина.       – И не стыдно? – голос насмешливый, густой под своды взлетел, каплями дробными осыпался, напугал. – Али Навья нынче бог утех любовных? Али мало тебе развлечений?       Жрец скинул с себя тело легкое, послушное, за посох схватился, от ужаса слова вымолвить не может.       Стоит перед ним божество болотное, дух главный водный. По косе седой длинной да по оскалу волчьему признать легко. На груди талисман светится, у ноги тварь топи жмется, мордой корявой, склизкой водит, людей чует, броситься команды ждет. Воины дар речи тоже потеряли, за оружием потянулись, да застыли, когда из теней стенных еще твари соткались. Крылатые, хищные. Тупорылые головы на длинных шеях, клыки в палец человека взрослого ядом зеленым истекают.       – Потешился? – болотник спросил, ближе подходя.       Глаза зеленые горят огнем нестерпимым, в зрачках топь бездонная отражается.       – Что молчишь? Отвечай.       Жрец беззвучно ртом шамкал, на кристалл потухший в навершии смотрел непонимающе. Испуг страшный разум прижег, не давал очнуться.       – Не ждал тебя так скоро, суженный, – вдруг жертва несостоявшаяся рассмеялась, на ноги поднимаясь, за алтарь придерживаясь.       Щуплая фигурка мальчишеская вытянулась, в плечах раздалась, в груди раскрылась. Волос, до плеч едва достававший, вниз заструился, до бедер окутал живым шелком, как от ветра шевелящимся, в жгуты острые свивающимся.       – Только отвернулся, – Болотник бровь густую поднял, тварь за ошейник придержал.       –Дак не отворачивайся, – усмехнулся мальчик жертвенный, повязку снимая, со вздохом довольным моргая и щурясь.       Закричал жрец от ужаса, рассмотрев, кого за человека принял, кого убить хотел, вдоволь душу натешив.       Того, кто теперь эту душу легко и просто с собой заберет.       Улыбнулся Навья открыто, зубы острые, белоснежные показав, наготы не стесняясь, к Болотнику подошел, на шею руки закинул. Прижался легонько:       – Подожди меня немного, закончу здесь, объяснимся.       – Не объяснимся, родной, а извинишься, – дух водный поправил, сурово нахмурившись.       – Коли хочешь, извинюсь, – Навья веселится, скалится, шепнул что-то неслышно на ухо, отворотился, к людям обернулся.       Болотник как был, так и растворился в воздухе туманном, только плащ остался, пустым полотном на пол каменный осел.              К утру деревенские, гул услышав, запреты попрали, кинулись смотреть. От храма груда осталась неровная, из нее иглы-шпили хрустальные торчат, а поверх всего арка стоит черная, мрачная. Из-под нее ручеек бьет, винтом завивается, тропинку пересекает, хвостом в болото уходит.       Старосте под ноги что-то светлое попалось. Тряпица оказалась, коей Мир глаза закрывал. Помянул солнце светлое староста про себя, да промолчал вслух.       Страшно…