Бессменная охрана

Просыпается Смолов уткнувшись лицом в спину Антона. Фёдор провёл носом по линии позвоночника, поцеловал под лопаткой. Руки мужчины кольцом обхватывают тонкую (слишком тонкую для парня) талию, не позволяя сделать и движения. – Доброе утро, – неожиданно для Смолова произносит Антон. Голос у него тихий, едва заметно хриплый, уши ласкающий. – А где Лёша? Мужчина переворачивается на спину, кладёт руку на другую часть кровати, и никого там не обнаруживает. Он приподнимается на локтях, осматривает комнату, и видит лишь бездушное помещение, в котором старшим Миранчуком и не пахнет. – Лёша, – громко произносит темноволосый, на что слышит топот босых ног и вскоре видит в дверях спальни помятого Лёшку с зубной щёткой во рту. Тот сей просьбой подойти недоволен, стоит как нахохлившийся воробей, ожидая ответной реакции. – Ладно, иди в ванную обратно. Тошка поворачивается к Смолову, обнимает под рёбра, как только брат выходит из комнаты. Находиться в кровати неприятно – всё в противном массажном масле, но вставать до того не хочется, что младший Миранчук готов и потерпеть. Запах миндаля, ванили и парфюма Фёдора образуют тот, что Антон по-праву считает самым на свете приятным. У него тянет внизу живота, напоминая о вчерашней ночи, и стоит только в голове всплыть картинкам происходящего этой ночью, как внизу живота разливается тепло, а Тоша чувствует, что сухим из воды выйти не получится. Побрал бы чёрт эту природу человеческого тела, ведь именно в самый ненужный момент, когда младшему хочется просто понежиться в постели с любимым человек, тело решает иначе. Возбуждение волной накатывает, внизу живота начинает тянуть сильнее. Антону не хочется, чтобы Фёдор это заметил. Но Смолов случайно мажет рукой по налившемуся кровью органу. Сначала не понимает, а потом, ухмыльнувшись, специально задевает рукой второй раз. Тошка краской заливается, пытается уйти от прикосновений, но прекрасно понимает, что в пределах кровати отстраниться не получается. – Иди к брату, думаю, он не откажет тебе, – мужчина берёт белый халат с пола, запахивает и завязывает, не предоставляя любопытному Тошке возможности рассмотреть собственноручно созданный укус на плече, – Чего смотришь-то? В одеяло завернулся, встал и пошёл. Антон обводит взглядом его плечи, спускается ниже, останавливается на тыльных сторонах ладоней, рассматривая тысячу раз рассмотренные татуировки, после чего вновь смотрит на него в упор, растерянно, с всплывающей фразой, после чего неожиданно выдаёт: – Я хочу с тебя его снять. Смол усмехается, кивает Тошке в сторону ванной. – К брату иди. Буду вас сегодня по английскому гонять, – Фёдор берёт телефон с тумбы, проверяет экран блокировки на наличие уведомлений, которых там не оказывается. – Федь, ну помоги, пожалуйста. Смолов садится на край кровати, словно невзначай поддевает край одеяла, проводит подушечками пальцев по его бедру, но по на лице – абсолютное спокойствие. Ни брови не сводит, ни ухмыляется. – Что на завтрак хочешь? – обыденно спрашивает Фёдор, кладёт тёплую ладонь на внутреннюю сторону бедра Антона, отчего тот тяжело выдыхает. – Федь, ну пожалуйста, – Тоша хнычет, раздвигает ноги, пытается под руку подставиться, но всё безуспешно. Смолов непреклонен, лишь изредка задевает кончиками пальцев, заставляя младшего выгибаться в спине до хруста. Миранчук понимает, что ничего подобным не добьётся, кроме сильной эрекции и мастурбации и ванной, чего утром делать вовсе не хочется. Утром хочется ленивого секса, долгих поцелуев и сладкой истомы. В комнату совсем некстати заходит Лёшка, взъерошивая мокрые волосы руками. – Ох, – старший Миранчук опешил от происходящего, застыл на одном месте. – Простите, я помешал вам, наверное. Он тут же стремится удалиться из помещения, но Смолов кидает на него такой взгляд, что тот его даже спиной чувствует, и не смеет шелохнуться. – Лёша, иди сюда. У Миранчука по спине пробегается табун мурашек. – Зачем? Смолов шумно вздыхает. – Мне нужно произнести это вслух, чтобы ты, блять, лёг рядом с Антоном? Лёша не может ослушаться. А уже через несколько минут близнецы содрогаются в предоргазменных конвульсиях, шумно вдыхая и, наконец, чувствуют такую долгожданную разрядку. Они даже когда кончают – абсолютно разные. Лёшка закрывает лицо руками, стесняется, ноги сводит и сразу же натягивает на себя одеяло, а Тошка наоборот – ноги раздвигает, выгибается в спине, громко стонет, и потом ещё долго приводит дыхание в норму, то и дело пытаясь усмирить вздымающуюся грудную клетку. Смолов может долго петь дифирамбы об их прекрасном виде во время секса, но может сделать кое-что более существенное – сходить в ванную, принесённым оттуда полотенцем вытереть с их безупречной кожи белёсую жидкость и укрыть одеялом, позволяя ещё какое-то время понежиться в постели.

***

– Лёш, давай. – Ну Федь, пожалуйста, не надо. – Надо. Старший Миранчук на ломаном английском пытается читать текст, на что Смолов вздыхает. – Открывай вокабуляр и читай слова подряд, – Фёдор говорит полутоном, размеренно, дабы Лёшка не начал стесняться ещё сильнее. – Английский это непросто, да, но тебе нужно сдать экзамен. Смол время от времени поправляет его, но, в принципе, всё получается довольно сносно. Мужчина просит его прочитать текст снова. И Миранчук, практически без его исправлений, читает текст. – Умница. Лёша едва заметно улыбается уголками губ, довольный похвалой и собой.

***

Смолов снова вернулся ближе к ночи. Снова максимально беззвучно открывает дверь, скидывает куртку, и по привычке идёт в спальню, дабы проверить, спят ли близнецы. Не спят. Блять. – Тош, мне кажется, Федя вернулся, подожди, – Лёша глухо стонет, толкает ладонями брата, пытаясь отстраниться. – Тебе кажется, – младший делает слишком резкий и сильный толчок, заставляя брата вздрогнуть и как-то неестественно высоко вскрикнуть. Жаль, что в комнате темно совсем, Смолов не может рассмотреть в полной мере Лёшу, который морщит нос от дискомфорта, и перед братом ни капли не стесняется, раздвигает ноги шире, стонет едва ли не во весь голос, пытается хоть как-то получить разрядку, но Антон его руки к кровати над его же головой прижимает, не позволяя к себе прикасаться. Антон знает своего брата вдоль и поперёк. Знает, когда нужно ускориться, когда сбавить темп, под каким углом войти, чтобы доставить максимум удовольствия. Знает, когда лучше быть нежным, а когда – даже смазка не нужна. Смолову нужно уведомить о своём присутствии, но он позволяет себе ещё пару минут понаблюдать за этим торжеством эстетики в его понимании. Они подростки. Им нужен секс, у них гормоны шальные скачут, жить по-человечески не дают. Всё время и хочется, и колется, и просыпаешься возбуждённый, и засыпаешь так же, и никуда не денешься – организму нужно, организму необходимо. И Смолов понимает их. Самого к их телам совершенным тянет, да боится боль причинить, оступиться, ошибиться, напугать их поведением своим и заставить опасаться своего же тела. Детям ведь чего только в голову не вбивают – и микробы разведутся, и ладони волосатые будут, а дети вырастают, и тело просить начинает. И выросшие под такими моральными устоями дети боятся к себе прикасаться, боятся получать удовольствие просто от того, что хотят и могут. Смолов же хочет доказать обратное. Тем временем оргазм их накрывает практически одновременно. Антон не церемонится и кончает внутрь, а Лёшка изливается себе же на живот, так и не прикасаясь к себе. – Антон, ну я же просил, – хнычет старший, переворачиваясь на бок. – Только о себе и думаешь. – Ой, не гунди. Сейчас полотенце принесу. Антон громко чмокает того в губы и хочет уже выйти из комнаты, как встречается лицом к лицу с Фёдором.