Доктор Ким и лекарство от памяти

***

Уложив Чимина в кровать, Чонгук плотно укрывает его одеялом и садится на постель рядом. Вроде как, Чон не нанимался в няньки для этого парня, но хочется немного побыть с ним. Убедиться, что он жив и что весь кошмар закончился. Он задумчиво тянется к волосам Чимина, чтобы поправить лезущие в глаза прядки. Его никак не могут оставить мысли о том, что на его глазах парень чуть не сгорел заживо, и картинки того, как это могло бы происходить, не дают покоя, постоянно кружатся в голове — одна хуже другой. Мерзко. Это всё до тошноты мерзко, и избавиться от поганых мыслей никак не выходит. Доктор Ким вколол Чимину достаточно большую дозу снотворного, парня вырубило буквально за минуту, но до этого Чонгук прижимал его к себе и гладил по волосам, помогая успокоиться. Чимин бормотал всякое, а Чонгук его не слушал, всё пытался отвлечь, покачиваясь с ним из стороны в сторону, укачивая на руках, как ребенка. Доктор Ким сделал ему укол и тут же ушел, кинув короткое «позаботься о нём», а Чимин так и уснул на руках у Чона, и ему пришлось сначала одеть парня в свежую больничную пижаму, а затем уложить в постель. Чонгук стирает с его виска капельку пота и распахивает дверь палаты, чтобы запустить свежий воздух из коридора. После этого он снова садится рядом с Чимином. Ему страшно во сне? Что он видит сейчас? Что видел тогда, под действием препарата доктора Кима? Узнать об этом интересно, но еще больше Чонгук бы хотел вовсе не быть здесь. В этой больнице. В этой палате. С этим парнем, жалость к которому растёт с каждой минутой всё больше. Он не заслуживает быть здесь. Возможно, те убийцы из других палат, которых сюда ссылает в наказание мафия, и заслуживают всего этого, но не Пак Чимин. Он должен быть далеко отсюда, должен учиться, дружить, радоваться жизни. За окнами постепенно темнеет, а Чонгук всё не может уйти. Кажется, как будто вся больница вымерла, и в ней остались только он и Чимин, ни звука больше не доходит до слуха.

***

Намджун зовёт к себе Мина сразу, как только Чонгук уводит Пак Чимина из крематория. Юнги ждёт его в кабинете уже минут тридцать, и наконец Ким заходит в кабинет. Юнги, по-хозяйски расположившийся в его кресле с задранными на стол ногами, довольно скалится, но когда Намджун рывком хватает его за шиворот и встряхивает, притянув к себе, Мин невольно съеживается. Намджун отвешивает звонкую пощечину и рычит прямо в губы: — Ты мог его убить, ублюдок! Ты мог убить годы моей научной работы! Но Юнги лишь шипит, безумно улыбаясь. Намджун закипает, это видно даже по его покрасневшему от злости лицу, и припечатывает Мина лицом к стене. Юнги чувствует холодные руки за поясом и то, как резко брюки дёргают вниз, жадно оглаживая голые бёдра. Щеку саднит от удара о крашеную стену, но чувство предвкушения хорошего траха перекрывает все остальные эмоции. Эти отношения продолжаются около двух месяцев и держатся исключительно на вот таких коротких перепихах в кабинете Кима. Юнги это вполне устраивает — никаких заморочек и прочей мишуры, связанной с настоящими отношениями, никаких соплей и привязанностей, всё просто. Но сейчас Намджун кажется чересчур взбешенным, Юнги немного побаивается его такого. Но это и заводит еще больше, это безумие, и это то, чем является сам Юнги — безумием. Его тянет к безумию как мотылька на свет. — Не тяни, Джуни… — бормочет он сквозь боль, чувствуя горячее дыхание Кима у самого уха и как его тело придавливает к стене слишком сильно, становится трудно дышать. — Засади мне уже, избавься от всего этого дерьма, что сидит в твоей голове. Сорвись на мне, давай. — Заткнись! — рявкает Ким и хлестко бьёт по оголенной ягодице, вызывая в ответ шипение, сорвавшееся с губ Мина. — И чтоб ни звука от тебя не слышал, тварь, пока я не вытрахаю из тебя эту дурь… — Да, господин, — с откровенной издёвкой в голосе выдаёт Юнги и тут же рвано выдыхает сквозь стиснутые зубы. Намджун входит слишком резко, и слишком мало смазки использует, действуя второпях. Возможно, только то, что вчера вечером Юнги забавлялся со своим чёрным дилдо, сохранило растяжку в достаточной мере, чтобы Джун его не порвал. Он как будто с цепи сорвался. Прижатый к стене, с каждым толчком Юнги бьётся голыми коленками о поверхность, завтра на ногах расцветут синяки. Заведенная за спину рука немеет, а голос с каждой секундой больше походит на хрипы, чем стоны. Но даже так Юнги получает удовольствие от процесса, ему нравится, как Джун берёт, почти не спрашивая, нравится его сила и властность. Ему этого всегда не хватало в партнёрах. Юнги не привередлив и не особо разборчив, у него нет жестких рамок в отношении своего положения и позы, в которой его трахают. И он готов признать, что Намджун — лучшее, что с ним случалось за последние пару лет. Юнги теряется во времени, пока Намджун двигается внутри, берёт то со спины, то резко разворачивает и трахает на весу, впиваясь пальцами в белоснежную кожу ляжек и глядя прямо в глаза. Зрительный контакт, такой прямой и с вызовом, Юнги не выдерживает этого и, застонав, отводит взгляд в сторону. Намджун ухмыляется и упирается своим лбом в его висок, всё ещё глядя так пронзительно, как будто у него не глаза, а рентген. Юнги нравится чувствовать себя так, будто Намджун прожигает его взглядом, видит каждую клеточку его тела насквозь. Но он всё ещё чувствует, как зол Ким, это ощущается в его хватке, в толчках, вышибающих воздух из лёгких, в рваных болезненных поцелуях-укусах в шею. — Ненавижу твою заносчивость, — выдыхает Ким в его губы. Юнги ловит его дыхание, между их губами жалкие миллиметры. — Ненавижу твоё безумие. Запереть бы тебя в одной из палат… — Хочешь сказать, я псих? — Самый настоящий, — ухмыляется чуть пьяно Намджун и кончает, вдавив в стену мокрое уставшее тело Мина. Толкается ещё несколько раз, доводя Юнги до почти болезненной разрядки, но отпускать не торопится, снова ловя его взгляд. Юнги замирает, как жертва, встретившаяся взглядом с глазами своего будущего убийцы. — Ещё раз учудишь что-то подобное, как сегодня с Паком, и я выкину тебя отсюда. Без печени, почек и сердца. — Думаешь, — запыхавшись, усмехается Юнги, — у меня есть сердце? — Есть, — без сомнений отвечает Ким. — И твоё сердце будет моим. Когда-нибудь. Я вырву его и буду любоваться, как оно сокращается в последний раз прямо в моих руках. — И кто из нас тогда псих? Я не отдам тебе своё сердце. — А я не собираюсь спрашивать разрешения. Ты в этой больнице, значит, ты мой. И снова что-то ёкает у Юнги внутри. От силы в голосе, от уверенности, что Намджун действительно может это сделать. Юнги знает, что псих, и не знает сам, что может выкинуть в следующую секунду. Знает, что сердца у него в помине нет и не было, иначе не мучил бы бедных котят за домом в старые добрые школьные годы. Но если Намджун, с его рентгеновским взглядом, говорит, что у него есть сердце, — Юнги ему верит. Вот пусть и ищет его сам.

***

На следующее утро Чимин чувствует себя уже лучше, Чонгук видит это по его уже чуть более живому цвету лица и задумчивому взгляду. Он до полуночи просидел с Чимином, сам не понимая, что мешает ему уйти, но в конце концов вышел из палаты, вернувшись уже утром, ещё до пробуждения Пака, чтобы проверить, как он. Чонгук чувствует себя разбитым и уставшим, но всё-таки понимает, что ему сейчас лучше, чем Чимину. В любом случае лучше. К девяти утра Чонгук готовит завтрак и приносит его в палату к Чимину. Вообще-то, готовкой еды для пациентов должен заниматься Мин Юнги, но он, по каким-то своим причинам, сказал, что приедет только к обеду. — Как себя чувствуешь? — почти робко спрашивает Чонгук, завозя столик с едой. Тарелка каши, на вид уже не настолько отвратительной, как раньше, кружка сладкого чая и мягкая булочка с маслом. Чонгук видит, как жадно смотрит Чимин на еду и сглатывает. — Голодный? — Зверски, — хрипит Чимин и удобнее садится на больничной койке, ожидая, когда Чонгук пододвинет к нему столик. Чимин накидывается на завтрак, кусая огромный кусок от булки и роняя крошки на коленки. С уголка губ скатывается капелька чая, когда он большими глотками осушает сразу полстакана, но он быстро утирает рот салфеткой и продолжает есть, а Чонгук садится напротив, на свободную койку, и наблюдает, периодически отвлекаясь на сообщения в телефоне. Доктор Ким отъехал по делам на несколько часов, так что указания отправляет по смс. От: доктор Ким Следи за тем, чтобы Пак Чимин хорошо ел, небольшими порциями три раза в день, пока желудок привыкнет к еде после голодовки. Никаких лекарств не давай. Запись видео продолжим через несколько дней, нам нужно, чтобы парень выглядел не как живой труп, так что постарайся и откорми его, приведи в порядок Чонгук уже рассчитывает время приемов пищи, когда Чимин с громким стуком откладывает ложку и выдаёт хриплым голосом: — Хочу ещё. — Нет, — качает головой Чонгук, — тебе нельзя наедаться, иначе стошнит. — Вы сказали, что у меня улучшатся условия, если я буду говорить, так? — раздражается Чимин, и Чонгук честно впервые видит его таким. Парень проявляет какие-то ещё чувства помимо паники, страха и безумства. Это любопытно. — Всё так, и эта еда тому доказательство. Тебе не понравилось? — Понравилось, но я не наелся. — Повторяю, — терпеливо проговаривает Чон, — тебе нельзя наедаться, иначе стошнит. Ты долго был ограничен в еде, так что сейчас вторую порцию твой желудок просто не переварит. — Сволочи… — шипит Чимин и раздраженно отталкивает столик о себя, кривит губы и отползает к стенке, облокачиваясь на неё. — Хотя бы воды дай? — Сладкого чая хочешь? — раздражение этого парня заставляет Чонгука улыбаться и он не может это скрыть. — Хочу, — вздыхает Чимин, смирившись, кажется. — Всё же лучше, чем простая вода. Чонгук приносит ему новый стакан горячего чая, и Чимин, чуть дрожащими руками приняв его, снова садится на кровати так, чтобы опираться спиной о стену. Он задумчиво смотрит в окно, на котором с внешней стороны решетки. За окном солнечно, впервые за много дней. Чонгук замечает в усталом вдумчивом взгляде тоску и пытается представить, каково это — столько времени не видеть солнца, улицы. Много месяцев в заперти, в четырёх стенах. — Хочешь, хм… выйти? — Что? — переспрашивает Чимин, явно не расслышав вопроса. А Чонгук не может понять, зачем вообще предложил и, может, это вовсе неправильно, и он должен уйти от ответа. Но человечность в нём не до конца ещё вымерла, поэтому он повторяет: — Хочешь выйти на улицу? — Ты серьёзно сейчас? — почти шепчет изумлённый Чимин. — Не боишься, что я сбегу или начну кричать? Или что у тебя будут проблемы? — Ну, мы далеко от города, — хмыкает Чонгук, уже отпирая дверь палаты и приглашающе распахивая её. — И у тебя не хватит сил бежать, да и кричать бесполезно. Но тебе бы не мешало немного прогуляться. В конце концов, доктор велел привести тебя в божеский вид, а сейчас ты больше похож на больного смертельной болезнью, чем здорового парня шестнадцати лет. Записывать тебя на видео в таком виде — стрёмно. Чимин вздыхает, кажется, разочарованно, бросает ещё один взгляд на окно и уже собирается выйти из палаты, как Чон бьёт себя по лбу и останавливает его: — А! Подожди. Там холодно, сейчас же конец февраля. Я принесу тебе обувь. — Окей… — пожимает плечами Чимин, и Чонгук уходит, оставив его у запертой двери. Возвращается он спустя пару минут и находит Чимина сидящим на кровати и укрытым одеялом на плечах. Чай выпит, пустой стаканчик смят в его руках. — Вот, — Чон протягивает ему собственные кроссовки. — Надевай и пошли. Быстрее, пока док и Юнги не вернулись. Чимин торопливо натягивает кроссовки, которые велики ему размера на два, и идёт вслед за Чонгуком по коридору больницы, кутаясь в одеяло. По пути Чонгук выбрасывает его стаканчик от чая, и они идут до конца коридора, спустя несколько поворотов оказываясь у массивной железной двери. Чонгук не торопится открывать её и задерживается, повернувшись к Чимину. — Ты же понимаешь, — предупреждает он, — что бежать бесполезно? Чимин чувствует веяние свежего воздуха сквозь щели. Ему очень хочется на волю, вдохнуть свежий воздух, посмотреть на небо. — Хоть одна попытка, и я больше никогда не выведу тебя на улицу, — решил пригрозить Чонгук для большей уверенности. Хотя Чимин не выглядит опасным. Он выглядит слабым и болезненным, но немного возбужденным в предвкушении прогулки. — Ты понял меня? — Да понял я, понял, — ворчит Чимин. — Я не буду убегать. Пожалуйста, давай выйдем уже? — Смотри у меня. Чонгук вздыхает, всеми мыслями скандируя лишь «ох, и влетит мне от дока, если он узнает…», но наконец-таки отпирает дверь и, взяв Чимина за руку, выходит с ним на улицу. С непривычки Чимин свободной рукой закрывает глаза от яркого солнечного света. Чонгук полной грудью вдыхает свежий, по весеннему начинающий теплеть воздух и смотрит вверх. На небе ни облачка. Он оборачивается на Чимина и смеется, когда видит, что тот всё ещё стоит с закрытыми глазами. — Хэй, так и будешь стоять зажмурившись? — Слишком яркое солнце, глаза болят, — бормочет Чимин, но руку от лица всё-таки отнимает и пару секунд моргает, давая глазам привыкнуть. На ресницах скапливаются слёзы и катятся двумя дорожками по щекам. Чимин не всхлипывает, не выглядит плачущим, но отчего-то Чонгуку кажется, что он плачет. Просто не хочет этого показывать. — Я закурю, ты не против? — спрашивает Чонгук, доставая пачку сигарет из нагрудного кармана своей синей формы санитара. — Нет. А мне можно? — Тебе шестнадцать, — хмыкает Чонгук, — так что нельзя. — Сейчас конец февраля? — Ну да, — кивает Чонгук и, прикурив, делает глубокую затяжку. — А что? — Значит, сейчас мне семнадцать. — То есть? — хмурится Чон. — Ну, мой день рождения, — поясняет Чимин, наконец живо оглядываясь по сторонам и полной грудью вдыхая прохладный воздух, — он был в октябре. Так что мне семнадцать, вот так. Больница находится за городом, не слышно машин и городского шума, и воздух достаточно чист от смога. Чимин разглядывает голые деревья, обшарпанный фасад двухэтажной больницы и сравнивает с увиденным во сне. Выглядит всё совсем иначе. Мельком он всё-таки думает о побеге, но откладывает мысли о нём на потом. Он слишком слаб даже чтобы стоять, а уж бежать он и подавно не сможет. Голова немного кружится. — Ясно. Я не знал. — Но вы знаете, как меня зовут. Откуда? — У дока надо спросить. Он знает. Разговор не клеится, но Чимин и не настаивает. Он на самом деле испытывает благодарность к Чонгуку за эту внезапную прогулку. Конечно, прогулкой это можно назвать лишь с натяжкой, но Чимин не жалуется. — Не замёрз? — спрашивает Чонгук, докурив и затушив окурок носком. — Немного, — Чимин кутается плотнее в одеяло и смотрит в небо. — Во сне оно было не таким синим. — Почему? — Не знаю. Во сне я видел тебя, но там ты вёл себя совсем по-другому. И доктора видел, и этого Мин Юнги, и ещё некоторых людей. Как будто я смотрел фильм, был в фильме, но при этом видел не своими глазами, а со стороны. Как будто я не только я, но и ты, и доктор Ким, и Мин Юнги, и все те, кто были во сне. Как если бы у меня было размножение личности… — Звучит жутко, — признаётся Чонгук, — не хотел бы я оказаться в таком сне. — Вот и я бы не хотел… Шепот Чимина звучит слишком обреченно. Чонгук ловит себя на мысли, что хочет как-то утешить его, но не может. И не сможет. Он выглядит беззащитно и уязвимо, завёрнутый в этом одеяле, с растрёпанными волосами и глазами, в которых отражается небо. Чонгук откровенно пялится, пока Чимин не смотрит на него в ответ. Чонгук ищет в его глазах осуждение или мысли о побеге, или злость, обвинение. Но видит только смирение и печаль. Однако, сломленным он не выглядит. Чонгук думал, что после всех ужасов, перенесённых вчера, и психологических пыток, которым он подвергался за нежелание говорить, Чимин сломается, но он, кажется, сильнее, чем Чонгук предполагал. Но не настолько, чтобы простоять на улице ещё хоть минуту, судя по дрожащим пальцам и синеющим губам. — Пойдем, нам пора, — Чонгук берёт его снова за руку и ведёт ко входу в здание. — Не хватало ещё, чтобы ты заболел. Чимин молча следует за ним. Ощущается странная напряженность, а ещё они теперь связаны тайной — Чимину нельзя покидать палату, а Чонгуку выводить пациентов за двери больницы. И да, в большей степени здесь получить по шее может Чонгук, но Чимин даёт себе слово молчать. Может быть, за это Чонгук его потом как-нибудь ещё выведет на «прогулку». — Спасибо, — бормочет Чимин, когда Чон, забрав у него кроссовки, собирается покинуть палату и вернуться к своей работе. Чонгук выходит и тянет за собой дверь, но на секунду всё-таки задерживается. — Чимин, — обращается он, от нервов облизывая пересохшие губы. — Если ты проболтаешься кому-то… — Я никому не расскажу, — тут же тараторит Чимин. — Никому. Честно. — Тогда… Думаю, мы сможем ещё погулять? Это звучит так неуверенно, больше похоже на вопрос, но Чимин активно кивает, соглашаясь и снова обещает хранить молчание. — Хорошо. Я верю тебе, Чимин. Не подведи. Чонгук запирает дверь снаружи и Чимин слышит эхо его шагов по больничному коридору. А в сердце трепещет надежда на то, что он снова сможет выйти на улицу. Хорошо, если он не будет при этом шататься от переутомления, как пьяный. Хочется побегать, попрыгать, его тело истосковалось по активности, ведь в жизни до всего этого кошмара он с Тэхёном чуть ли не каждый день тусовался в скейт-парке, делал трюки, ходил в открытой майке, подставляя кожу солнцу. Его кожа была чуть смуглой, у него были крепкие мышцы и сильное тело, он почти никогда не мёрз. А сейчас — он смотрит на свои как будто высохшие руки, тонкие запястья и чуть подрагивающие пальцы. Щупает бока с выпирающими ребрами и лицо с острыми скулами. Чимин отчаянно хочет найти зеркало, но, кажется, ничего потенциально острого ему и в помине не дадут. Тарелки, к слову, теперь пластиковые, как и вся посуда. Он снимает одеяло с плеч, ложится на кровать и накрывается, потому что действительно замёрз и устал от этой прогулки. Через примерно час Чонгук приносит ему обед — бульон, булочку и компот, и Чимин съедает всё без остатка. Они не разговаривают, но Чимин чувствует от этого парня какую-то молчаливую поддержку и, кажется, сочувствие. Чимин ему благодарен за это, поэтому не нарывается на неприятности и ведёт себя примерно. После обеда он снова отдыхает и даже засыпает ненадолго, а вечером ужинает почти вкусным картофельным пюре с варёной сосиской, и в дополнение снова булочка и компот. Чимин впервые за много дней наконец чувствует себя сытым. И спокойным. Что, в принципе странно, учитывая то, что он до сих пор в заточении. — Выглядишь лучше, — нарушает молчание Чон, увозя столик с тарелками из палаты. Чимин не знает, считать это за комплимент или просто констатацию факта, потому что он не знает, как выглядел сегодня утром и как — сейчас, но злобы или подкола в словах Чонгука не чувствует, так что списывает всё-таки на комплимент. — Спасибо, — чуть улыбается Чимин, — и спасибо, что, ну… — Что? — ухмыляется Чонгук. — Что не относишься ко мне, как к психу. — Чимин смущен, но поблагодарить всё-таки хочется. — Я, честно, никому не расскажу, что сегодня было, и я очень хочу снова выйти на улицу. Пожалуйста… — Тсс! — Чонгук прикладывает палец к его губам и озирается по сторонам, хотя в палате никого нет. Чимин тихо смеется и тянет губы в улыбке, думая о том, кто здесь вообще псих. Палец Чонгука задерживается на губах Чимина немного дольше, чем нужно, но убирать его Чон почему-то не торопится. Он чуть наклоняется, чтобы их глаза были на одном уровне, и заговорщически шепчет: — Завтра. Думаю, получится выйти завтра. Но не обещаю. Чимин кивает, всё ещё чувствуя шершавый, пахнущий табачным дымом указательный палец на своих губах. Чонгук смотрит ещё пару секунд ему в глаза, затем бросает взгляд на губы и одёргивается, выпрямившись и краснея щеками. Чимин замирает и тоже краснеет, а Чонгук уходит, замешкавшись и чуть не споткнувшись, закрывая дверь в палату. «Что это было?» — достаточно уместный вопрос, но Чимин не знает на него ответа. Спустя несколько часов свет в палате гаснет. Дверь приоткрывается и в проёме показывается лицо Чонгука, за его головой светят лампы из коридора, подсвечивая черные вьющиеся волосы и бледную кожу. Чимин вдруг думает, что Чонгук, наверное, такой же заложник этого места, как и он сам. — Спокойной ночи, Чимин, — шепчет Чон и что-то кидает ему на кровать. Пока Чимин ищет в складках одеяла кинутую вещь, Чонгук уже запирает дверь и уходит. Это леденец. Маленький леденец с апельсиновым вкусом в прозрачной шуршащей обертке. Чимин прячет обертку под подушку и рассасывает конфету, перекатывая то за одну щеку, то за другую, смакуя на языке приторный вкус. Это, может, пустяк для Чона, но для Чимина это много значит. В груди теплеет, а щёки снова алеют от воспоминания шершавого пальца на своих губах. Засыпая с мыслями об этом и оставшимся во рту вкусом леденца, Чимин думает, что это был, наверное, самый лучший день за всё его пребывание в больнице доктора Кима.