Невидимый любовник

Чимин уже привык к постоянным слезам в глазах. Он уже не обращает внимание на покалывание на переносице и постоянное заложенное дыхание от этих вечных безмолвных рыданий и тихих истерик, которые, как он думает, не видит никто. Просто потому что он не привык быть одиноким. Одиноким настолько, что чувствуешь себя действительно обездоленным и беспомощным, хотя пытаешься говорить своему противнейшему внутреннему «я», что это совсем не так. Ну, подумаешь, всего лишь отпал один орган чувств. Он по-прежнему может самостоятельно выполнять обычные домашние дела или обслуживать самого себя, как среднестатистический человек. И к тому же… это все еще можно исправить! Хён иногда за вечерним чаем говорит ему об этом, напоминает участливо, но не заговаривается и не обещает, что «все будет хорошо», как практически все мемберы, что успевают звонить иногда. И Чимин верит своему соседу по комнате. Все его слова будут явью, если Пак, конечно, какими-то невероятными путями накопит нужную сумму денег. Дело все было в том, что недавно звонил его бывший менеджер. Чимин сначала обрадовался жутко, потому что никто из стаффа уже давным-давно не вспоминал, кто такой загадочный «Пак Чимин» в их телефонных контактах, но потом понял, что лучше бы его имя покрылось еще тремя слоями пыли или вообще удалилось нахер из списков. Его предупредили, что кредитная карта фирмы скоро будет заблокирована, а, так сказать, зарплатная будет ограничена в поступлении средств. Все-таки, объективно, не за что ему эти самые средства перечислять. Карту разрешалось оставить «в подарок». Охуеть как празднично. Самый замечательный подарок, который получал в своей жизни Чимин. Он всегда был слишком характерным, как малое дите, а потому тем же вечером попросил своего хёна сходить с ним в банк и оформить новую карту, на которую он переведет все свои честно заработанные деньги, чтобы стафф мог вычеркнуть его из списков своих клиентов. Конечно, он корил себя потом еще дня два точно, за то что заставил уставшего бедного друга подняться с любимой кровати и несколько часов бесполезно проторчать далеко от дома на неудобных креслах, ведь хён, как оказалось, работает на износ. О работе сильно не распространяется, но порой Паку кажется, что этот парень там как минимум мешки с бетоном разгружает по семнадцать часов без сна и перекура. Но зато Чимин был доволен своим «взрослым и самостоятельным» поступком. Тем более, хён разрешил выбрать карточку с нарисованным на ней совенком. На вопрос: «А как он выглядит?», который задал очень счастливый Чимин, хён даже телефон не достал. По старинке взял его за руку и вывел простое «На тебя похож». Чимин знал, что ему лень просто объяснять, но под ребрами что-то ёкнуло и расцвело. После этого вечера Чимин вообще ничего не просил. Ему было стыдно даже за то, что он самостоятельно не может, а если быть честным с самим собой, боится погладить себе рубашку. Привычка выбирать свой гардероб тщательно все еще осталась в нем, хоть он и редко выходит на улицу, а если и вылезает из своей норы, то на свой страх и риск доходит самостоятельно до рядом детской площадки, которая прямо напротив крыльца их квартиры, и садится на лавочку, наслаждаясь последними лучиками сентябрьского солнышка, вслушиваясь в происходящее вокруг. В такие моменты он совершенно забывает о всех своих проблемах. Просто потому ему нравится представлять. Если он слышит шелест листьев с деревьев, то обязательно представляет себе красочный листопад из кроваво-красных и ярко-оранжевых кленовых листочков. Если где-то на площадке звонко смеется ребенок, он улыбается, потому что представляет, как какой-нибудь махонький карапуз взобрался на качели не без помощи родителей, и сейчас, как кажется ему, взмывает до самых пушистых облаков. А если кругом стоит тишина, он наслаждается спокойствием и безмолвием этого места, обязательно рисуя себе тяжелые грозовые тучи над головой, которые вот-вот могут пролиться на него дождем. Хён, конечно же, знает обо всем, что в голове Пака творится, о стыде его за собственную ограниченность знает, а потому все так же неизменно гладит ему рубашки рано утром, до того, как уйти на работу, оставляет на столе нарезанные бутерброды, прикрытые заботливо фольгой, или чуть подтаявшие отрезанные кусочки масла, хотя никто уже давно не просит. А еще хён старчески ворчит иногда вечерами, мол, Чимин совсем не беспокоится о себе и своей жизни. Потому что, ну кто его знает, что с ним может случиться на улице, пусть и в паре метров от дома? Опасно. Но Чимин просто внимания не обращает, потому что все равно в тайне обижается на этого странного парня с неизменным запахом ментоловых сигарет и забитым рабочим графиком. Понимает, что это глупо до одури, но все равно хранит эту непонятную обиду под семью замками в своем сердце, и считает себя идиотом полным от этого. Да, он поселил его в своей квартире за просто так. Да, он заботится о нем, хоть и часто говорит, что ненавидит Чимина (Чимин чувствует даже через механический голос телефона, что это совершенно не так). И пускай он даже не говорит своего имени, не объясняет кем приходится Чимину, и чем тот все происходящее заслужил, но этот парень действительно много делает для Пака. Но Чимин создание очень наглое, внимания к себе требующее, как привередливый породистый кошак. Ему без хёна, вечно на работе зависающего, одиноко. И страшно. Не признается даже себе он в этом, но все равно понимает, что действительно страшно. Ему в просторной квартире, как и казалось с самого начала, холодно. Как только за соседом дверь захлопывается, а телефон лениво вещает «До вечера, увалень», Пак мерзнуть начинает жутко. И Чимин знает, что это он изнутри корочкой льда покрывается и промораживается, потому что температура окружающей среды тут совершенно ни причем. Ему тут сидеть до самого вечера в ожидании дико и неприятно, потому что ветер по уголкам гуляет, и тишина тяжелая давящая стоит. Паку снова кажется, будто за ним наблюдает кто-то, и по квартире он снова передвигается чуть ли не ползком, как в первый день жизни со своей слепотой, потому что все его на время ушедшие страхи, снова начали возвращаться. Точнее, они липкой вонючей жижей вылились на Чимина в один прекрасный момент. И от этого он начал сбегать на улицу, как будто мог оставить в квартире самого себя. Пак не показывает этого хёну, всеми силами старается вести себя как обычно, будто бы не разворачивается в его голове никаких баталий и военных действий, в которых он противостоит самому себе и своим страхам. Но скрыть целую войну от того, кто живет с тобой в одной квартире, достаточно трудно, потому хён все же замечает. Он порой интересуется, что случилось с чиминовым настроением, и почему он так активно пытается испортить его самому хёну… но Пак лишь отмахивается и спихивает все на свое расклеенное состояние и неизвестно откуда взявшуюся простуду. Нет уж. Наглым придурком он точно себя выставлять не намерен. В это утро он поразительно выспался. Кажется, он проспал тот момент, когда сосед свалил на работу, потому что не помнит ни хлопка двери, ни пробирающего кожу мороза, и это кажется очень странным. Так крепко он никогда не спал раньше, да и не мог хён выйти бесшумно! Пак, перебарывая противное тянущее чувство в груди, схватился за свой телефон и зажал кнопку динамика. Сообщений в резерве не было. Вообще ничего непонятно. Пак с нескрываемым удивлением вскинул брови и присел на кровати, заворачивая себя в кокон из одеяла. Все казалось каким-то сном, потому что спину явно пригревало солнышко, а глаза все еще сонно слипались, как будто он должен проспать еще пару часиков! Неужели хён начал уходить на работу, даже не прощаясь с ним? Неужели ему наконец-то начал надоедать этот самый «увалень», который ничего в доме не делает, кроме как поверхностной уборки и самобичевания? Это будет просто катастрофой, которая всю его жизнь одним хлопком разрушит и будущее убьет. Куда он без этого хёна? Куда он без проводника в новом мире? Чимин уже зарыдать хотел, набирая номер хёна, чтобы первый раз в жизни самостоятельно ему позвонить и вынудить поговорить, но в дверном проеме послышались шаги. У Пака, кажется, сердце остановилось, когда эти самые шарканья затихли и остановились на пороге комнаты. Он боялся пошевелиться и повернуться на звук. Конечно, он все равно ничего не увидит, но уверен, что умрет, как только сделает лишний глоток воздуха или двинет хотя бы зрачком. Моменты тянулись, как целые часы, Чимин успел умереть ровно 110 617 раз за какие-то несчастные три секунды. Кажется, его сердце сделало ровно столько же ударов, пока неизвестный копошился с чем-то и издавал совсем неуловимые звуки, которые только напряженное ухо Пака смогло уловить. Вдруг послышался щелчок камеры и тихий смешок, брошенный шепотом. У Чимина этот щелчок ассоциировался с выстрелом прямо в лоб. Причем-таки в упор! Потому что он действительно почувствовал, как леденящий страх смерти от рук неизвестности ползет по позвоночнику и пробирается к его загривку миллионами мурашек. Только спустя долгие две секунды до него дошло, что это всего лишь его хён, которые шаркает домашними тапочками и копается в своем телефоне. - Хён? – испуганно переспросил Чимин, не зная, что именно сейчас делает этот парень, лишь чувствуя, как все нарастает запах кремовой пены для бритья, и почему этот сраный хён продолжает молчать, пугая своим блядским молчаливым присутствием. А хён просто-напросто увлеченно добавлял новую заметку в тот самый секретный альбом, который Чимин, скорее всего, никогда не увидит и уж точно никогда не поймет. «Первая неделя подошла к концу. Действительно, самый настоящий Совенок.» - гласила запись над фотографией, где Пак сидит завернутый в одеяло и сонно втыкает в кровать. - Чимин? – произнес механический голос из его телефона, и Пак наконец-то смог расслабиться, облегченно выдыхая, даже не замечая, как по щекам слезы катятся. – Ты чего?! А Чимин и сам не знает «чего». Он просто испугался настолько, что, кажется, сможет найти у себя на голове несколько десятков седых волос. Просто это утро слишком странное. Слишком странно оно началось! Солнце вместо ветерка по углам. Теплое одеяло вместо колючего скомканного. Домашний хён вместо вечно работающего. Пак умер и попал в рай? Скорее всего, да. Определенно точно, да. - Ты напугал меня, придурок… Я же не знал, что ты не ушел на работу. – заливаясь слезами и утыкаясь в свои ладони, начал хныкать Пак. Он сам не понимал, почему выставляет себя сейчас самым настоящим ребенком, но ему это нужно было. Нужно было, чтоб наконец-то кто-то открыто свое тепло проявил. Чтобы успокоил своим крепким и мягким плечом. Чтобы утешил своими объятиями или просто приласкал, как маленького продрогшего котенка. Конечно, забота в действиях проявляется, и хён ее изо дня в день показывает, поднимаясь на полчаса раньше положенного ради удобства Пака, но ему этого блядски мало. Ну мало и все тут! Хён не ответил ничего. Он только на кровать к Чимину присел и, кажется, очень осторожно руку свою на его макушку ярко-рыжую положил, чуть поглаживая. Знает, зараза ушлая, что именно это Паку нужно было, что он этого добивался от своего соседа уже несколько дней, а потому разве что не замурчал сейчас. Хён его в объятия сгреб, как пельмешку разваренную, и прижал к своей груди. Кажется, что хён этот постоянно спокоен, потому что дыхание его мерное и тихо вздымающуюся грудную клетку Пак всегда всем своим телом ощущал, а от этого сам успокаивался, как ребенок на руках у своей любимой мамочки. Пак не сразу понял, но хён его плечико оголенное зачем-то откопал из кучи одеял, простыней и спальных футболок, фыркая недовольно немного, а потом осторожно к нему прикоснулся кончиком пальца. У Чимина целые вселенные в голове взрываться начали фейерверками цветными, мурашки по коже бронзовой прошлись стайками, космос развернулся из пылинок, а дыхание сбилось, потому что сердце, кажется, парочку ударов точно пропустило. Это стеснительно было до ужаса, а еще приятно немного. Точнее, даже очень приятно, когда хён поглаживать начал и странные символы выводить. Пак голову свою опустил, чтобы скрыть покрывшиеся красными пятнышками щеки от хёна, и смущенно улыбнулся, прислушиваясь к своим ощущениям. Он уже вырваться хотел, но как будто мешало что-то, как будто внутри что-то активно тянулось к этому действию. «Прости». – беспрестанно выводил его хён на тоненькой коже. Кажется, она у Пака почти прозрачная, как тоненький слой цветного металла расплавленного. Как хочешь его мни, любую форму сейчас примет, потому что нравится. Чимин это «прости» все же понять смог, а потому еще сильнее краской залился и уткнулся своим носом в по-прежнему мерно вздымающуюся грудь. Чимину кажется, что этому хёну вообще параллельно, пока сердцебиение его не услышит. Пак вообще случайно его уловил, когда слишком сильно в объятиях ответных сжал, отвечая на это «прости», но удивился так, что даже глаза невидящие приоткрыл. У хёна сердце готово выскочить из грудной клетки, и это как-то необычно. Оказывается, что за этим запахом ментола терпкого и яблока сладкого скрывается самый настоящий живой человек. «Все хорошо?» - вывел парень все на том же плечике оголенном и осторожно его накрыл своей ладонью большой и удивительно теплой. Обычно, у хёна руки холодные, практически ледяные и даже неприятные. А сегодня, вот, оказываются даже очень мягкими и заботливыми. Пак, что слезы свои наконец-то утер рукавом спальной кофты и прекратил всхлипывать, кивнул легонько и чуть ослабил свою хватку, потому что, кажется, он чуть не придушил любимого хёна в своих объятиях. Кажется, это была бы самая глупая смерть, которая могла бы настигнуть взрослого юношу в собственной квартире. - А-а ты почему на работу не ушел? – неуверенно спросил Чим, шмыгая носом, как самый настоящий ребенок. Хён это детство в нем тоже подметил, а потому опять за своим телефоном потянулся, только в этот раз фронтальную камеру телефона включая. Он сто лет эти «селфи» не лепил, потому что глупым развлечением подростков считал, но сейчас был тот самый момент, когда можно и пренебречь своими принципами. «Совенок испугался своего хёна», - подписал парень эту фотографию в своем телефоне и прижал к себе снова ничего непонимающего Чимина. - Да что ты там все время делаешь, хён… Ты опять нечаянно камеру включил? И почему на вопрос не отвечаешь? – наконец-то стыдливо отлипая от парня, вдоволь насытившись приятным сердцу ароматом, переспросил Чим, подтягивая на свое оголенное плечо одеяло. - На работу не ушел, потому что мне сегодня только к вечеру нужно появиться в студии. – спокойно объявил телефон, вгоняя Чимина в самый натуральный ступор. Студию? Кажется, хён тоже спохватился, когда собственное озвученное сообщение услышал. - Студию? Ты, что, тоже айдол… - не веря собственным ушам, спросил Пак и поджал губы в тонкую полоску. Он уже давно перестал думать о том, кто есть этот загадочный молодой человек. Главное ведь, что он просто заботится о нем и помогает выжить в жестоких реалиях. А еще главное, что Чимин не зря жизнь прошлую жил, раз у него все же остались такие верные друзья, как этот хён. Но мысль о том, что под боком находится такая же всемирно-известная личность, какой он являлся раньше, не давала покоя. Слишком это… неправильно, неприятно. Не может Чимин себе позволить, чтобы кто-то из той же индустрии сейчас находился рядом с ним, просто потому что прошлая жизнь за железным занавесом в коробки пыльные сброшена. Не хочет он кусками их в свою нынешнюю жизнь перетаскивать. - Хуяйдол, Чимин. – сообщил механический голос, отчего смешно стало до ужаса, и Пак прыснул в кулачок маленький свой, - Студия фотографии. Я фотограф. Пак расцвел как будто весь. Ему эта профессия всегда казалось интересной и просто невероятной. Будучи моделью, он всегда удивлялся, как могут эти фотографы находить такие удивительные ракурсы, в которых любой человек смотрится по истине красивым. Особенно его удивляло то, что фотограф их лейбла может легко сфотографировать Чимина так, чтобы его огромных размеров бедра – так ему казалось – смотрятся тоненькими и изящными, почти как у Юнги-хёна! Он подтянулся поближе к своему соседу и попытался состроить удивленный взгляд своими остекленевшими хрусталиками. Кажется, выходило плохо, потому что он уже стал забывать такое выражение, как «глаза – зеркало души». Его душа давно открыта нараспашку, потому что рядом нет практически никого, кроме парня этого с большими руками и кожей с запахом ментола. А вот глаза не выражают ровным счетом ничего. - Ого! Почему ты раньше не сказал, хён! Это ведь так здорово. – начал радоваться, как ребенок, Чимин, чуть ли не пружиня на кровати. – Так ты для своих работ постоянно меня фотографируешь? - Да, но откуда ты знаешь, что я тебя фотографирую? – прозвучал безэмоциональный голос машина из телефона, но Пак уловил это промедление и даже понял, с какой интонацией хён это произнес. Кажется, он даже удивленные глаза смог представить, а потому победно облизнул нижнюю губу и встал с кровати, заворачиваясь в кокон. Он сейчас видел себя самым настоящим королем! Пускай его «шелковая мантия» это всего лишь обычное одеяло, как говорит хён, черного цвета, и вместо короны на голове «взрыв на макаронной фабрике»… Он чувствовал себя именно так, а потому принял самую геройскую позу, чуть задирая подбородок к небу. - Ты попался, хён. Я и не знал, что ты фотографируешь меня. – радостный провернутой афере, спокойно сообщил он и ухмыльнулся. – Но не может же опытный фотограф каждый раз ошибаться клавишами и щелкать свое лицо именно в те моменты, которые очень подходят под фотографии. Пак скинул победно свое одеяло с плеч и поплелся в сторону ванной комнаты, тихо посмеиваясь с недовольного шипения обманутого и обведенного вокруг пальца хёна. - Ты не забыл, что тебе сегодня в больницу на осмотр? – донеслось из динамика телефона, пока парень старательно пытался отличить на ощупь свою зубную щетку от щетки соседа, думая о том, что давно пора бы приобрести себе отдельный стаканчик, чтобы каждое утро не маяться и не считать точечки на тыльной поверхности. Просто у хёна их на три меньше. От скуки отодрал. Чимин лишь тяжело вздохнул и поднял глаза к потолку, стараясь не дать покатиться непрошенными слезинкам. Еще одна вещь, которая теперь навязчиво свисала с нервных оголенных окончаний Пака. Блядская удушливая истерика, которая начиналась от одного упоминания о больницах. Первый месяц ему нужно появляться там каждую неделю, чтобы врачи были уверены в правильности назначенного лечения и продолжали наблюдать за формированием его новообразования. Паку порой удавалось забывать о том, что его слепота – посттравматическое состояние, которое развилось из-за аварийной ситуации. Он забывал об этом, пока не приходило время пить таблетки или просчитывать каждое свое движение, чтобы не навернуться и не убиться. А еще он забывал об этом, пока голова не начинала болеть ближе к ночи. Он не говорил об этом хёну, старался даже не жаловаться, сваливая все на слишком трудный день, и ложился спать, подолгу ворочаясь в постели, пока хён расстилал кресло. Но его это пугало. И моменты забытья казались ему самыми счастливыми моментами. Он недовольно пробурчал что-то и приступил к чистке зубов. Кажется, он сказал то, что вся эта поликлиника идет нахуй. Но это не точно! После ленивого завтрака, приготовленного соседом, и тихих непродолжительных сборов, за которыми они перекинулись лишь парой фраз о том, что «Где твоя рубашка, увалень?» и «Захвати, пожалуйста, мои справки со шкафа», они наконец-то собрались, чтобы направиться в больницу. Ехать опять нужно было практически через весь город. Как оказалось, загадочный хён еще и живет в не менее загадочном районе Сеула, где-то о-очень далеко от центра! И это успокаивало Чиму, потому что это еще как минимум на полчаса оттягивало момент приезда в ненавистную травматологию. Парень недовольно сморщил нос, когда хён где-то справа от него щелкнул зажигалкой и затянулся сигаретным дымом. Да, он тайно был влюблен в этот запах ментола, но ненавидел, когда хён курил рядом с ним. Он всегда начинал кашлять и задыхаться от этого саднящего чувства в легких, потому парень тут же отходил со своей дурацкой сигаретой в сторону. И все как в первый день. Все то же такси салатового цвета, все те же кожаные мягкие кресла и тот же противный страх под ребрами и на затылке. Кажется, Чимин сейчас выплюнет тот тост, который он проглотил за завтраком, обратно или как минимум подавится собственной слюной. У него сердце начало о ребра бешено колотиться, когда хён так же осторожно поставил его ногу на порожек машины и заботливо прикрыл затылок, наклоняя голову. Он не успокоился даже тогда, когда к нему залез хён и хлопнул дверью, как обычно. Машина тронулась, а у Пака сердце готово было выпрыгнуть. Потому что оно такие кульбиты и акробатические приемы отписывало, что Чимин не был точно уверен, что его кровеносная система все еще в порядке и не перекрутилась к чертовой матери узлами. «Ты чего?» - осторожно вывел хён на коленке у Пака, заставляя того дернуться от неожиданности и снова покрыться пятнами. Слишком много контакта с хёном! Слишком много прикосновений дарит ему хён, от которых почему-то мурашки по телу бегут и рассыпаются звездной пылью у солнечного сплетения. «Страшно.» - так же вывел Пак, только на кожаном сидении рядом с хёном и постарался улыбнуться виновато. Он впервые сказал, что ему страшно. Он впервые объяснил, что все-таки чего-то боится, что появились у него фобии после аварии. Что жизнь его после железного занавеса началась с дикого страха и чувства тошноты при любом упоминании о транспорте. В этот раз Чимин не услышал, что парень его сфотографировал. Хён только успел схватиться за свой телефон и убавить звук, чтобы в последний момент заснять то, как «Совенок в первый раз неумело выводит слова своим маленьким пальчиком» с серебряным массивным кольцом на нем. А после Чимин почувствовал, как его ручку маленькую хён полностью своей ладонью большой и тяжелой накрыл, согревая своим теплом. Конечно, он бы мог прижать Пака к себе, но не успел, потому что тот додумался щелкнуть ремешком безопасности и, наверное, не расстегнул бы его сейчас под дулом пистолета. Вот настолько он испугался блядской машины. И Чимину эта дорога могла показаться вечностью, если бы не теплая рука, которая не исчезала никуда даже тогда, когда они вылезли из адского сооружения и поднялись по скользким ступенькам травматологии. В нос тут же ударил запах хлорки и валерьянки. Кажется, Пак этот запах не замечал, находясь тут целую неделю, но сейчас, когда он уже выветрился даже из его памяти, он удивленно поморщил нос и поплелся вслед за хёном, который почему-то не выпускал его руку. Кажется, запах хлорки свидетельствует о мокром полу, да? Чимин, конечно, помнил, сколько примерно шагов нужно сделать от входа до стойки регистрации, куда его потащил хён, но руку он свою выдергивать не собирался. Так он себя гораздо лучше ощущал. Чимин удивленно вскинул брови, когда не услышал голос хёна, на который рассчитывал, а вот медсестра ему ответила на вопрос: «Где находится кабинет доктора Чхве?». Это выглядело самой настоящие магией в сознании Пака. Первой мыслью было то, что хён этот странный на ее коже теперь символы рисовал. И в сердце почему-то что-то начало противно пищать комариным писком, разъедая все вокруг к чертовой матери. Кажется, только что по венам потек самый настоящий яд, а не обычная кровь. Он в который раз за эту блядскую половинку дня удивился самому себе и происходящему вокруг слишком странному действу, а потом просто тупо поплелся в кабинет под номером «507», где его уже ждали для полноценного осмотра. Чимин свою руку не вытащил даже в лифте. А хён был и не против. Однако, перед входом в кабинет, его сосед наконец-то ослабил свою хватку, как бы намекая, что все, Пак Чимин, милые штучки окончены, ты находишься в поликлинике, где нужно быть серьезно настроенным и думать только о своем здоровье, а не о том, какого оттенка кожа у парня. И все же? Молочного или песочного? Пак ринулся пройти в кабинет первым, но хён его затормозил и попросил посидеть смирненько посредством смс-сообщений, даже не прикасаясь к нему, пока сам он поговорит с врачом. И вот не был Чимин ни разу любопытным в своей жизни, но сейчас аж задницу не мог на место ровно посадить, потому что она чесалась вся. Интересно же, что этот чудак может обсуждать с его лечащим врачом? Неужели он действительно сейчас рассказывает все пройденное лечение? Он, что, следил за тем, пьет ли Пак таблетки? Ведь ни разу не напоминал о них, зараза. - Пак Чимин, проходите. – послышалось из-за двери через вечные две минуты, и он практически взлетел с места, как будто его пружиной вскинуло с места. – Рад вас видеть здесь. Вы, кажется, расцвели. Чимин улыбнулся как бы смущенно, снова чувствуя себя на сцене или на какой-нибудь пресс-конференции, где нужно «стоять ровно, улыбаться четко, нравиться всем». Он чувствовал себя облепленным какой-то ложью противной, и – кто бы мог, блять, подумать – удивился в тысячный раз, что раньше, стоя перед толпищами фанатов, он собственной искусственности не замечал. Надо сказать, что Пак за какие-то две недели вернулся в состояние, из которого вышел шесть лет назад. Он снова стал эмоциональным внешне, снова начал любить обыденность и ничегонеделание, хотя раньше от слишком долгого отдыха начинало кости ломить и страх перед приближающимся пиздецом появлялся. Снова стал человеком, а не артистом. Чимин присел на кушетку и хотел положить рядом с собой свое пальто, но чуть не взвизгнул, когда вместо гладкой прохладной поверхности он коснулся джинсовой ткани и услышал тонкий смешок парня. Чертов хён, он не вышел отсюда? - Хён? Ты тут будешь сидеть? – слишком испуганно спросил Чим, чем насмешил даже доктора Чхве, хотя он тут же постарался скрыть свой веселый тон. - Я думаю, что ваш хён нам не помешает. Расскажите, как вы себя чувствуете, Чимин? Пак замялся, потому что он действительно собирался рассказать о своих головных болях, но теперь не знал, как именно ему начать. Здесь сидел блядский хён, который не должен знать о происходящем. Просто не должен. Чимин уверен, что ему и так забот хватает. - Нормально. – честно соврал Пак, улыбаясь все так же простодушно. – Я принимаю все прописанные таблетки. Меня ничего не беспокоит. Спасибо за беспокойство. Доктор, кажется, тяжело вздохнул. - Вы уверены, что вас не мучает и не беспокоит ничего? Говорите честно, Чимин. От этого зависит дальнейшее лечение и его непосредственный результат. – устало произнес старческий голос, откладывая в сторону ручку и разворачиваясь в сторону Пака. Он недовольно прикусил нижнюю губу и склонил голову к полу. Бессознательно снова начал ноготочки свои ковырять, которые честно пытался сделать нормально пару дней назад самостоятельно, но лишь промучился с пилочкой и измерением размеров подпиленного ногтя. Хён, наблюдавший за этим, только цокнул недовольно, выхватил из его рук пилочку и сам подпилил ему ногти. Стыдно было, весь пиздец. Зато теперь ноготочки красивые! У него, кажется, даже руки задрожали. - У меня вечерами голова болит. – наконец-то признался Пак, хоть и трясся весь, как осиновый листочек на ветру. Кажется, это ничего хорошего не подразумевает, но доктор лишь выдохнул и наконец-то вернул свой добродушный тон. - Это значит, что ваше новообразование формируется и уплотняется. Это не самое приятное последствие, но так должно быть. – спокойно сообщил он, чем удивил, кажется, обоих пациентов. – Если вас это сильно беспокоит, то я могу выписать снотворное или обезболивающее. Пак даже голову вскинул и от своего занятия отвлекся, испуганно глядя в сторону доктора. Кажется, даже его стеклянные глаза теперь выражали испуг. - Нет! – почти выкрикнул он. Да так, что даже хён подорвался и сел ровно. – Простите. Но не нужно, я просто ложусь спать и все проходит. - Послушайте, Чимин… каким бы не было новообразование: злокачественным или доброкачественным, как у вас, оно все равно не должно там быть. Вы же это понимаете? Начал снова своим старческим уставшим голосом доктор Чхве, чем напугал Пака не на шутку. У него руки ходуном ходили, все тело дрожь крупная била. Он пытался сдерживать себя и свой испуг, но что-то противное шептало ему прямо в ухо металлическим голоском: «Это значит, что ты умираешь, Чимин… не надейся ни на что, Чимин!» Пак не был уверен, что он сейчас не впадет в самую настоящую истерику до того момента, пока не ощутил мягкие руки хёна на своих плечах и его чуть сбитое дыхание у самого уха. Мурашки по коже. Спокойная мерно вздымающаяся грудь. Звенящий тяжелый платиновый браслет. Теплые руки на плечах и короткое «Успокойся», выведенное на лопатке. - Да, понимаю. – выдохнул Чимин и расслабился, растворяясь в этом чертовом парне и его ментоловых сигаретах. - Так вот. Новообразование в норме должно остаться такого же размера, какое оно было изначально. Дай Бог, у вас будет именно так. Но даже при столь благоприятном развитии, новообразование давит не только на зрительные каналы. Уплотняясь с каждым месяцем, оно будет давить и на другие отделы мозга. – доктор выдохнул еще раз, но не остановился. – Я не ставлю цели напугать вас. Просто в моих обязанностях предупредить вас о последствиях. На последнем месяце до операции… будет достаточно тяжело. Голова может болеть не только ночами. При неблагоприятном развитии и увеличении опухоли в пределах нормы – на 1-3 миллиметра – она может начать давить и на те отделы, которые отвечают за координацию движений. Давайте я все же выпишу таблетки, а вы уже решите, когда именно вам начать их принимать, хорошо? Чимин растерялся. Он, кажется, слишком романтизировал свой недуг, а сейчас, услышав то, что его ожидает буквально через несчастных три месяца, он готов был выйти в окно. Ну так, чтобы не отсрочивать свои страдания и не мучить себя и хёна своего бедного. Зачем ему эта обуза? А он ведь действительно скоро превратится в самую настоящую обузу. Пак почувствовал, как хён за спиной кивнул, а затем наконец-то выпустил его плечи из захвата, выводя напоследок простое «Поговорим дома». - Вот и хорошо. А теперь… вы можете раздеться, чтобы мы измерили ваш точный вес и вас осмотрел один врач? Чимин кивнул неуверенно, все еще пребывая в прострации. Кажется, его не столько волновал сидящий тут хён, сколько все еще звенящие в голове слова лечащего врача. Страшно стало, просто пиздец. Сделай ему сейчас кардиограмму, врачи бы охуели от того, как скачет его сердечный ритм. Потому что сердце определенно точно замолкает на целые секунды, потому то Пак себя в предобморочном состоянии ощущает. Он непослушными пальцами попытался расстегнуть пуговицу на своей рубашке в клетку, но, как он и думал, не вышло ничего. Просто потому что руки сейчас в вату мокрую превратились и совершенно не слушаясь его. А сознание еще и услужливо нарисовало ему отличную причинно-следственную связь, мол, это тоже новообразование виновато, и теперь у него всегда будет такое разваренное тело, как сейчас. Хён, как и с пилочкой, понаблюдал немного за сложившейся ситуацей, тихо поднялся со своего места, положив на кушетку тяжелое пальто Чимина, и обошел его, вставая вплотную рядом. Он его руки холодные убрал наконец-то от рубашки и заставил вниз опустить, практически шипя на то, что Пак сопротивляться пытается. Хён ловко с пуговицами справился, вгоняя Чимина в жуткий ступор и смущение. Его мозг снова забыл, о чем он там переживал. Блядский хён, как антидепрессант. - Отлично. – сказал вдруг неизвестный ему голос, от чего Чимин вздрогнул и постарался прикрыться. – Спокойствие, Пак Чимин. Я – доктор Ли, обычный терапевт, подключенный к вашей истории болезни. И я скажу, что у вас все замечательно. Не наблюдается ни синяков, ни каких-либо еще изъянов кожи. Следовательно, новообразование остается доброкачественным. Где-то за спиной злобно выдохнул хён. - А-а оно может перерасти в злокачественное? – еще испуганней спросил Чим, почти отскакивая в сторону кушетки, где сидел его хён. Секунду висело полное молчание. - Нет, Чимин. Не может. Если вы не будете биться своей головой о стенки, то оно и останется доброкачественным. Встаньте на весы, пожалуйста, и мы окончим осмотр. И вы сможете отправиться наконец-то домой. Пак недовольно фыркнул и уже возненавидел этого доктора Ли. Слишком он, сука, много на себя берет, позволяя себе вот так вот бесцеремонно пугать Пака. Где это, сука, видано! У Чимина, кажется, после этих посещений больницы блядский инфаркт случится. И это как минимум! Чимин не без помощи доктора Чхве взобрался на весы. Он их и в прошлой жизни ненавидел, а сейчас, когда услышал радостный возглас докторов, что Пак вместо предполагаемой потери веса «благоприятно» набрал целых три килограмма, у него чуть пар из ушей не пошел. Если бы Чимин мог, он бы раздавил к чертям эти блядские весы. Помимо того, что он может не перенести последний месяц перед операцией, так как боится до жути боли, он еще и разжирел, как свинья. То-то ему кажется, что все рубашки как будто меньше стали. Если бы его в таком состоянии увидел хоть один фанат, он бы сначала удивился очень, мол, что за жирдяя выдают за Пак Чимина, а потом засмеял бы его. Вот сука. Пак с мутной злобой в глазах сам застегнул пуговицы на своей рубашке, отгоняя хёна, а затем выхватил из его рук пальто, оставляя без каких-либо объяснений. А чего должна объяснять хрюшка? Ничего. Правильно. Хрюшка может только жрать и наедать свои чудесные бока, с которых уже скоро начнет свисать сало! Жгучая ненависть к самому себе и всему своему треклятому существу поднялась внутри. Он, кажется, еще ни разу в жизни себя так не ненавидел. И в который раз он немного порадовался своему недугу, потому что увидь сейчас он себя в зеркало, он бы, наверное, впал в вечную депрессию, из которой бы не вышел никогда. Травма на всю жизнь, господи. - Так я могу быть свободен, доктор? – поинтересовался Чим, старательно не показывая своего раздражения. Не вышло ровным счетом нихуя. - Да, Чимин. Я думаю, что на следующей неделе вы можете не приходить. У вас все замечательно двигается. А через две недели я отправлю вас на энцефалограмму мозга, чтобы убедиться, что никакие центры работы не нарушены. До свидания. - Ага. – бросил небрежно Пак и уверенно двинулся в сторону выхода, как будто он сам сможет добраться до выхода из больницы без всякой помощи. Хён нагнал его посреди коридора шумного и схватил за локоть. Пак, конечно, попытался вырваться, но хён лишь рыкнул недовольно и сжал ткань покрепче, напоминая ему о том, что Чимин намного слабее, что Чимин действительно не справится без помощи. Что Чимин вообще бесполезен, по сути-то своей. Обуза. Тяжелая, сука, обуза. Пак безвольно подчинился и взял своего соседа за руку, тащась за ним, как марионетка. Ему больно было от каждого шага. Ему дышать труднее становилось от каждого лишнего вздоха. Кажется, ему сейчас вообще жить тяжелее стало. Чимин себя возненавидел за несчастные пятнадцать минут осмотра. А впереди еще три месяца и одна неделя тяжелой жизни, которую, он уверен, будет очень тяжело перенести. Мотивация какая-либо пропала совершенно, потому что и правда. В чем смысл? Раньше он надеялся вылечиться, чтобы вернуться в свою жизнь, расчистить коробки пыльные и расставить их на новые отремонтированные полочки лакированные. Убрать к чертовой матери этот занавес железный, состоящий из такого тяжелого металла, как «раньше». А сейчас зачем? Зачем ему это возвращение в нормальную жизнь, если он только за две недели успел поправиться! Да его ж никто не узнает за килограммами жира, когда он наконец-то обретет свое зрение. Зачем ему зрение, если он просто не захочет смотреть на себя и свои свисающие до плеча щеки. Пак фыркнул лишь, когда хён снова ему голову наклонил и помог в такси забраться, а потом отвернулся к окну и уставился на него стеклянными глазами. Кажется, по стеклу забарабанили крупные капли дождя, а на главной дороге, куда они выехали, послышались сигналы машин. Блядская пробка. - Блядская пробка. – повторил свои мысли Пак, даже не обращая внимания на удар по своей ляжке и недовольное шипение хёна, который, кажется, действительно собрался поговорить дома. Интересно. А злиться он тоже будет через телефон? Хотя, интереснее сейчас было то, как Чимин будет выживать, когда к нему вернется зрение? Конечно, это при том условии, что он сможет вынести все трудности и не выйти в окно нечаянно одной прекрасной бессонной ночью, случившейся из-за головной боли. Если Пак не сможет снова танцевать и станет обычным разжиревшим человечишкой, что он будет делать? Жить-то как-то надо, в конце-то концов. Ну или… зачем? Дорога действительно казалась ему вечностью. Ну или как минимум в три раза длиннее, потому что хён музыку не слушал, Пака не успокаивал симфониями Баха и другими классиками. Он, конечно, попытался безжизненную и холодную руку Чимина накрыть своей ладонью, но успел лишь осторожно прикоснуться кончиками пальцев, потому что Пак, скрепя сердце, выдернул свою ладонь и вовсе отвернулся к окну всем корпусом. Не нужна ему жалость. Никакая. Пак не принял помощи хёна даже тогда, когда начал вылезать из машины. Он сам! Он, сука, сам все может! Он калека, конечно, но не настолько, что даже из такси не получится выйти или дойти до дома! Он не нуждается в чьей-либо помощи, просто потому что он – Пак Чимин, который всю жизнь сам себе помогал. Так почему без зрения он не может продолжить жить по этому же принципу? - Чимин. – сообщил механический голос откуда-то из кармана, когда Пак ринулся самостоятельно в сторону крыльца и уже собирался приступить к покорению лестницы подъезда. Он остановился, но не обернулся. Взял телефон, но старательно пытался не слушать. – Что происходит? И Пак взорвался. - Что происходит, говоришь? – резко развернувшись на каблуках лакированных туфлей, завопил он. Даже птицы, сидевшие под карнизом, испуганно встрепенулись и вылетели. – Конечно, не тебе же сука пообещали муки перед операцией и не тебе сказали, что твоя доброкачественная опухоль может превратиться в злокачественную по щелчку. Конечно, не тебе ведь ограничили все счета, не представляя возможным даже оплатить собственную операцию. Естественно, не тебе ведь плюсанулось три килограмма жира под кожу! Понимаешь, я блядский айдол, я должен держать себя в блядской форме, если хочу вернуться в группу после всего этого цирка! Чимин свои слезы не контролировал. Да он и всего себя сейчас не контролировал, размахивая руками и крича так, что его слышно было с двадцатого этажа. Кажется, будто вся улица затихла и клином сошлась на Паке, который медленно, но верно, скатывался в пучину истерики. - Тебе легко говорить, что все это бред! Не тебе звонят твои друзья из разных стран мира, сообщая, что без тебя им тоскливо, а сами ржут на фоне! А ты ведь тоже мог быть там! Ты тоже мог присутствовать, но вот жизнь почему-то выбрала именно тебя из всех семерых людей автобуса. Я рад, что ребята живы и здоровы, но от этого здоровее я сам не становлюсь! Понимаешь! Пак остановился на долю секунды, переводя дыхание и отплевываясь от надоедливых вымокших насквозь рыжих волос, прилипших ко лбу. - Ты ведь не остался без зрения и своей жизни! Ты по-прежнему работаешь на своей работе, даже несмотря на то, что я сижу дома один. Спасибо, конечно, ты и так много сделал, но я блять просто не понимаю, зачем? Зачем я вообще продолжаю существовать, если в скором времени я все равно превращусь в блядскую обузу, которая будет лишь надоедливой мозолью натирать врачам, тебе, да всем, господи. Пак решил, что ждать он не будет. Он просто соберет сейчас свои вещи и уйдет куда-нибудь. Куда-нибудь, где никто не будет его жалеть и говорить, что все будет хорошо. Ему вообще больше никто ничего не скажет. Набежавшие лужи размыли проверенную им тропинку. Он забыл сейчас, какое именно расстояние между двором и крутыми ступеньками. А точно ли он посередине крыльца стоит? Где находятся поручни? Он ничего, сука, не понимает. И если он не сможет подняться по ступенькам, он выпилится прямо на этом месте. Потому что смысла существовать дальше точно не останется. Пак нащупал одну из ступеней, поставил на нее свою вымокшую ногу в хлюпающем ботиночке и начал взбираться, отмахиваясь и отбиваясь от рук хёна, которые пытался его ухватить и поддержать. Ступеньки скользкие, мокрые и полностью покрыты лужами. Его каблуки стоптанные в грязи, скользят при каждом шаге. А хён этот сраный все еще пытается его словить. Чимин почувствовал, как парень все-таки зацепился за рукав его пальто, и Пак, дабы освободиться и доказать всем-всем в этом чертовом мире, и прежде всего, самому себе, что он не бесполезен, что он еще сможет жить самостоятельно и не доставлять никому проблем, слишком сильно дернул рукой. Земля ушла из-под ног, а перед глазами, как нарисованной картинкой в мыслях, поплыла придуманная им крыша дома, тяжелое темное небо и оранжевые клиновые листочки. - Чимин! – крикнул кто-то осипшим голосом. А у Чимина искры от удара затылком. Боль во всех костях и скачки его тела по ступенькам. А перед глазами ничего. И звука больше нет.