Невидимый любовник

- Ну же… открой глаза. – послышалось откуда-то, словно из-под толщи холодной мутной воды, в которую его зачем-то окунули с головой. Пак не помнит ничего из того, что могло бы привести к подобному состоянию раскаленного вакуума. Кажется, у него теперь перед глазами вместо кромешной тьмы желтое солнечное пятно, переливающееся рябью с одного края необъятного пространства его слепоты в другой. И Чимин бы с радостью выполнил ту просьбу, о которой его почти умолял кто-то до боли в ребрах знакомый, но ласковое поглаживание по макушке дрожащей невесомой рукой только расплавляло его кашу из расслабленных мозгов еще больше. Он и пошевелиться был не в силах. Все тело сковала неприятная дрожь, расходившаяся от затылка до самых кончиков пальцев на ногах. Чимин лежал смирно, лишь глубоко и загнанно дыша, чтобы не причинять себе лишний дискомфорт, пока не услышал тихий всхлип где-то сбоку, откуда еле слышен был запах родного яблока. Что-то внутри Пака сейчас не просто сломалось, а раскрошилось на мелкие кусочки отборного острого стекла, разрывая его самого изнутри. Кажется, у него сейчас кожа порвется на мелкие лоскутки и все его кричащее существо наружу вырвется, отчаянно прося у каждого помощи, вымаливая отчаянно прощения у одного. Он чувствовал, что открыть глаза – намного выше предоставляемых возможностей, а потому просто умирал медленно, пытаясь кричать, что вот! Он пытается! Что он готов умереть, лишь бы больше не слышать тихих всхлипов, которые пытаются скрыть за своим заложенным дыханием. У Чимина сердце перевернулось, когда ладонь с макушки соскользнула и безжизненно приземлилась где-то сбоку от него. Конечно, это хён сидит с ним рядом. Пак не может понять, где он находится. Не понимает он так же, как именно он тут оказался. Но запах ментоловых сигарет перекрывается больничным порошком и сладковатым запахом той самой блядской клубники из коробочки с витаминами. А еще больше Чимин не понимает, почему хён… его сильный и непоколебимо спокойный хён сейчас плачет, уткнувшись в собственный сгиб локтя. - Ну… открой. – шепотом повторил надломленный сиплый голос, в котором Пак не услышал ничего знакомого. Кажется, этот родной голос еще ни разу в прошлой жизни не говорил с ним вот в такой интонации. Чимин тихо заскулил от нарастающей боли в мышцах, прикусывая нижнюю губу почти до кровавых пятнышек. У него, кажется, сейчас к чертовой матери голова лопнет от напряжения во всем теле, потому что даже рукой шевельнуть кажется совершенно нереальным. Но, как говорилось раньше, Пак Чимин свой шанс зубами выгрызает с корнями из земли, а потому он все же пытается преодолеть себя, лишь бы хён его заметил. Пак неловко свою ладонь обмякшую опустил на макушку, зарываясь деревянными маленькими пальчиками в волосы хёна. Чимин не знает, какого они цвета. Чимин знает, что они настоящие, не сожженные краской и до невозможности мягкие. Он как будто руку свою в облака запустил, совершая поистине невозможный поступок. А хён замер вовсе. Он ни то что плакать, он даже дышать прекратил, лишь иногда содрогая воздух своим сбитым от слез дыханием. Чимин его всей своей кожей насквозь промерзшей ощущал. Это дыхание его лучше простынки полупрозрачной согревало, радовало, с ума сводило. - Глаза не открою. – тяжело выговорил Чимин заплетающимся языком, пытаясь растянуть губы в каком-то кривом подобии улыбки. Хён продолжал по-прежнему молчать, только дышал теперь гораздо чаще, прерывистей. У него, кажется, сейчас то самое живое сердце остановится, потому что Чимин жив. Чимин действительно жив. Чимин даже помнит, что за человек сейчас стоит на коленях перед больничной койкой. А после Пак вздрагивает и сдавленно мычит от нахлынувшей боли, потому что хён его сейчас по бедру от всей души своей большой ударил несколько раз, подрываясь с колен. Хён зол, Чимин это каждой своей клеточкой ощущает. Он почти представить себе может его глаза: опухшие, слезами невысохшими наполненные, со злобой через края переливающейся. И Чимин честно не помнит, когда ему в последний раз было так страшно. Наверное, когда он умудрился в одну из тренировок навернуться на музыкальную аппаратуру и подвернуть лодыжку и удариться своей многострадальной башкой. Тогда на него после пробуждения в упор смотрели две пары разъяренных глаз хёнов: Юнги и Намджуна, которые еще долго потом отчитывали его за неуклюжесть. - Ты. Самая. Большая. Свинья. Пак Чимин! – по одному слову произносил механический голос его собственного телефона, который, видимо, находился сейчас в руках его хёна. – Чертова ты, блядь, истеричка. В следующий раз, когда тебе захочется показать свой сраный характер, выбери более подходящие для этого условия. Хотя, я уверен, что следующего раза не будет, потому что я тебя самолично придушу, придурок. У Пака сквозь завесу плотного тумана в голове стали пробиваться мелкие крупинки событий, происходящих до этого зловещего момента. Кажется, он помнил, как вылез из машины и устроил хёну истерику прямо посреди улицы. А после попытался вскарабкаться самостоятельно по лестнице… но все выглядело слишком смутно, голоса размыты слишком громким звуком дождя. Кажется ему, что необычные это капли дождевой воды. Это самая настоящая кислота, которая его по кусочкам разъедает даже сейчас. Он поморщился из-за усердной работы мозга и чуть подтянулся вверх, укладываясь поудобнее на подушке. Хён тут же подскочил к нему, пугая своим резким действием. Чимин аж сжался в весь в комок, чуть подтягивая к себе ноги, потому что даже сам Пак сейчас себе въебать хочет так, чтобы больше не очнуться, чего говорить о ни в чем не виноватом перед ним хёне, на которого вылилась вся бесполезная агрессия и накопленная жалость к себе. Но хён только цокнул раздраженно и поправил подушку под его плечами, помогая принять полусидящее положение. - Твое счастье, Чимин, что бить тебя нельзя. Потому что, клянусь, на тебе бы живого места не осталось, чертов ты идиот. – продолжал безэмоционально вещать его смартфон, разрезая гробовую тишину, стоящую в его палате. Но Пак всю эту грозу, над ним нависшую сейчас, всецело ощущал. Он слышал, как хён раздраженно по палате ходит из угла в угол, тяжелыми берцами постукивая по противному полу с линолеумом под дорогое дерево. Слышал, как его браслет массивный на левой руке противно бренчит из-за того, что у хёна руки чешутся разломать что-нибудь нахуй, и не факт, что не голову самого Пака. Об собственное колено. Чимин каждую букву, выговариваемую ботом, сейчас с рычанием приглушенным животным слышал. Он понимал, что просто пиздец как проебался. Бесповоротно и окончательно проебал все, что пытался выстроить по частичкам, и потому так боялся сейчас услышать ускоряющиеся шаги и раздраженный хлопок двери, что закроет за хёном и дорогу в будущее Пака. - Прости. – надломлено прошептал он сквозь слезы. Его собственный стыд сейчас двумя руками душил, пережимая сонную артерию, заставляя захлебываться в своем же бреду, специально заводя в самую гущу самоненависти, чтобы Пак потерялся там к чертям собачьим. Шаги резко прекратились, да и платина дорогая перестала звенеть при соприкосновении с кожей или мягкой тканью широкого рукава свитера хёна. Кажется, он замер где-то посреди больничной палаты, медленно разворачиваясь на своих кожаных сапогах в сторону Чимина. - Чего блять? – провозгласил его телефон слишком тихо. Хён предусмотрительно убавил звук или прикрыл динамик, чтобы Чимин еще больше пересрал и уж точно осознал, насколько сильно зол его хён. – За что именно тебя, мудака, я простить должен? Чимин уткнулся в свои ладошки маленькие, как раньше пытаясь укрыться от всех своих бед и проблем за этой слабой преградой. Он ощущал противный запах драгоценного металла на своих пальцах, что сейчас слезами обильно заливал. Все его кольца сейчас, кажется, слишком сильно сжимали его ладонь, прерывая кровоток. Здесь слишком высокое атмосферное давление. И причиной тому – гроза в центре места событий. Чимин никогда раньше гроз не боялся. Но вот эту на всю жизнь запомнит. - Чего молчишь? За что тебя простить? За то, что ты изрядно помотал мне нервы своими выкрутасами или за то, что чуть не убился нахуй на этой сраной лестнице? Или вообще за то, что ты такой тупой, что не смог совладать с самим собой и выслушать меня? За что, Чимин? – слишком эмоционально задавал ему вопросы даже механический голос. Кажется, Пак услышал сквозь строчки такую же отчаянную мольбу о помощи, такой же отчаянный срыв. У него слезы градом по щекам катятся, и он с этим никак справиться не может. Простынь больничная с одного края уже насквозь мокрая, как будто ее постирали только что или нечаянно кастрюлю воды на нее вылили. Только сейчас Пак осознал, что он действительно мог подохнуть в одно мгновение из-за собственного сраного характера. И почему-то Чимину стыдно за то, что он повел себя так именно с хёном. Наверное, потому что уверен, что этот хён с неизменным запахом ментола себя бы всю жизнь потом винил. - За всё прости. – чуть заикаясь, смог наконец-то выдавить из себя Пак, ощущая прилив ненависти и в то же время жалости к себе. Какой же он, сука, бесполезный. Единица космической пыли. Блядская никчемность. Хён выдохнул судорожно. Чимин постарался успокоиться. Кажется, у обоих сейчас эмоциональный взрыв произошел. Кажется, оба они сейчас перегорели нахуй, и загореться снова не представлялось возможным. Да и не хотелось. Лучше потухнуть и не чувствовать ничего совсем, чем каждый раз болезненно умирать от сотен тысяч игл в теле и воскресать с троекратно возросшей болью. Пак испуганно воздух носом втянул, когда хён из его рук дрожащих простыню мокрую выдернул, и голову на него поднял. Глаза он все-таки открыл. Они у него сейчас живым блеском были наполнены. Всего его с потрохами выдавали, как будто наизнанку выворачивали все его содержимое. - Какой же ты дурак, Чимин. – на минимальной громкости послышалось из динамиков телефона. Хён его личико от страха перекошенное чуть приподнял одним пальцем указательным, а второй рукой осторожно слезинки смахнул с покрасневших щек. Он слишком нежен, хотя злится до предела. У него руки напряжены, как будто к удару готовы, но он ими только тепло свое дарит своему глупому маленькому Чимину. И Пак от этого еще сильнее разрыдаться готов, но лишь улыбается смущенно и отмахивается от рук парня. Потому что ему этот запах слишком сильный ментоловых сигарет, от кожи идущий, голову кружит, до небес его сердечко забитое подкидывает. Хён, видимо, курил недавно, потому что Чимина этот запах терпкого ментола с ног до головы обволакивает и загребает в свои объятия. «Замерз?» - осторожно выводит хён его рукой в воздухе и покрепче сжимает ладонь, чтобы показать, что он тут. Что он рядом. И Чимин действительно осознает. Да. Замерз. Он только сейчас чувствует, что на нем нет желтого растянутого свитера, что штанов любимых с нашивкой кекса вишневого нет, есть только больничная тоненькая простыня, неспособная согреть даже в теплую погоду. И это тоже его пугает, как маленького ребенка. Собственно, какого черта и куда делась вся его верхняя одежда? А по палате ветер гуляет почти могильный. Кажется, уже давным-давно наступил промозглый осенний вечер. Хён, словно мысли читающий, на его голову натянул горловину свитера глубокого, осторожно ручки его хрупкие и тоненькие запихнул в рукава. И Чимин готов поставить все свои деньги на то, что хён сейчас отчего-то улыбается. Он его одной своей рукой сдвинул чуть в сторону, расстегнул берцы и с глухим стуком откинул на пол к чертовой матери. Кажется, на них еще и цепочки висят, потому что только они звенеть так могут при ударе с твердой поверхностью. Хён к нему на кровать присел и на подушку точно так же облокотился, укрывая своими объятиями, как крыльями мощными. Хён его к своей грудной клетке прижал и дыхание попытался восстановить, чтобы мирно было, как и всегда. Чтобы Чимин услышал и успокоился, как это обычно бывало. И Пак радостно льнет к источнику тепла, клубком сворачивается, как кот, и своей щекой на мягкий свитер укладывается. Он знает, что у хёна таких целая коллекция, но любимый – темно-зеленый в крупную клеточку. Его Пак от всех отличает. Пак тихо скулит от боли во всем теле, но лежит преданно на груди своего хёна и обнимает его так крепко, насколько силы накопленные позволяют, просто потому что он никак больше прощения попросить не может, да и отблагодарить за все, что хён для него сделал и продолжает делать, тоже не получится по-другому. Чимин надеется, что хёну этого хватит. И хёну действительно хватает. Потому что коллекция фотографий пополняется еще одной с заметкой «Второй день рождения. Чимин жив». И Пак, наверняка, не узнает, что хён сейчас с экрана своего телефона капнувшую слезинку убирает тихо, безмолвно, как будто ничего не произошло вовсе. Как будто у него просто нос заложен да дышать трудно, а от того и шмыгает носом, как ребенок малый. И Пак определенно точно не узнает, что хён до этого никогда не плакал. - А почему?.. «МРТ» - перебил его вопрос хён своим блядским указательным пальцем на блядском плече Чимина, уже наперед зная, что этот ребенок спросит у него. - И? – как-то испуганно протянул Пак, но постарался это скрыть за смешком, что вышел нервным, и еще больше напугал и его, и хёна. Хён сейчас либо пытался вспомнить буквы, либо он действительно боялся говорить что-то, собираясь с мыслями. У Чимина в груди огонь всепожирающий начал разгораться со страшной силой, и, если бы хён не «заговорил» в ту же секунду, он бы просто умер от накопленного страха. «Все хорошо. Ты ударился другим местом. Опухоль не задета.» Либо Чимин разучился воспринимать родной алфавит, либо хён резко начал на иностранном разговаривать, просто потому что с первого раза он не смог разобрать символы, которые на его огнем горящем плече выводит этот парень своим тонким указательным пальцем с кротким ровным ногтем. Может быть, так только кажется, но Пак еще никогда в жизни так счастлив не был. Он еще никогда так не радовался своему недугу. Просто потому что, когда тебе рисуют лишь две перспективы: слепота или смерть, готов плясать от счастья, потому что хотя бы дают выбор. Что ты хотя бы это в своей жизни можешь выбрать. - Хён, - ласково протянул Чимин, вкладывая в это слово всего себя. И, кажется, не зря. Потому что парень, на груди которого он лежал, встрепенулся весь, как-то дернулся неестественно, а рука, лежащая на плече, мурашками покрылась. «Что?» - чуть дрожащей рукой вывел парень, скатываясь с плечика на надплечье, выводя свои блядские красивые буквы над ключицей Чимина, что смущает до исступления. У Чимина к этим прикосновениям какая-то тяга запретная. Просто потому что каждое касание для него имеет особый смысл. Еще в детстве мама говорила, что люди касаются друг друга, только если проявляют симпатию, если испытывают сильные чувства, и неважно, будь то крепкая дружба или самая настоящая любовь. Он прикосновения к себе всегда очень чутко ощущал, мог по одному невесомого мазку кончиков пальцев по своей коже понять, безразличен ли он человеку, или наоборот. Пак к себе прикасаться не многим позволял, порой доходя до грубостей. И это совсем не какая-то звездная болезнь, как писали однажды на каком-то Интернет-ресурсе. Это просто тонкая внутренняя организация, которая фальши не терпит. Хён для него стал одним из немногих, кто допущен был до близкого контакта. Чимин боялся этого сильно, но все равно позволял каждый раз трогать себя: гладить по волосам, выводить символы на его плече или острой коленке, придерживать за талию, когда они спускаются целых четырнадцать этажей пешком, просто потому что Паку так захотелось. Однажды хён посадил его на перила и крепко прижал к себе практически всем телом, скатывая вниз. Тогда Пак был действительно счастлив. Только вот хён действительно противоречив, сам себя, видимо, не понимает иногда, а потому трогает Чимина за редким исключением. Этих моментов так много, если собрать все воедино, но так пиздецки мало, если рассредоточить их на всю совместную жизнь. «Ну? Чего ты молчишь, цыпленок?» Пак «мимо ушей» пропустил то, что этот хён странный сначала «с» вывел, а потом вдруг перечеркнул и «цыпленком» его назвал. Чимин улыбнулся от уха до уха, из-за чего его глаза в полумесяцы превратились, потому что он натыкался на фотографии цыплят в интернете, и каждый раз пищал от умиления и показывал всем, кто был в радиусе километра. Особенно ему нравилось забегать с писками в студию к Юнги-хёну. Потому что этот хён часами и днями тусовался только в своей студии. А после пищания Чимина о том, что «господи-посмотри-какие-милые-птички-Юнги-не-бей» он почему-то всегда заканчивал работу и выходил из своей берлоги за Пак-как-же-ты-меня-заебал-Чимином. - Когда я смогу вернуться домой? – наконец-то спросил Чим, понимая, что тянуть так долго просто непозволительно стыдно. Выпрашивать таким методом прикосновения к себе – очень стыдно. Но ему приятно. Хён, что до этого его по плечу поглаживал, замер вдруг на мгновение, а потом очнулся и продолжил заниматься своим очень увлекательным занятием. Увлекательным, потому что Чимин дышал глубоко, загнано, а от этого у него ключица то открывалась еще сильнее, то наоборот скрывалась. Чимину показалось, что хёну очень нравится его ключица. Чимину не показалось. «Доктор Чхве сказал, что поговорит с тобой, когда ты откроешь глаза, и решит». И ждать себя этот вездесущий доктор Чхве не заставил. Он вихрем вломился в их уютную атмосферу, разрушая ее к чертовой матери безвозвратно. Кажется, если Чимин не ошибся со звуком, доктор ебнул по выключателю с размаху и резко включил в палате свет. Противное жужжание ламп и шипение хёна, подорвавшегося с постели, стали тому доказательством. Его злость Чимин тоже своей кожей ощущал. Но в этот раз ему страшно не было. - Пак Чимин! – слишком громко взревел доктор. В аккомпанементе с бренчанием браслета хёна и его цепочек на берцах, которые он пытался застегнуть на скорую руку, это звучало ничем не хуже выстрела в голову. И, кажется, эффект возымело точно такой же, потому что Пак поморщился от пульсирования в голове. - Доктор Чхве! – постарался так же ответить Чимин, потому что он действительно был недоволен таким блядским вторжением в свое личное пространство. Да, хён – это его личное пространство, на которое он уже имеет какие-то права, по его скромному мнению. Кажется, воздух снова начал накаляться из-за сбитого дыхания доктора, который, по всей видимости, прежде чем залететь сюда, пробежал как минимум марафонскую дистанцию. Иначе объяснить его слишком возбужденное состояние Чимин не может. - Вы хоть понимаете, что могли погибнуть? О чем вы думали, когда залезали на эту табуретку? Как-то интересно у этого доктора получается совмещать шипение и почти нечеловеческое рычание, потому что в его исполнении это звучит не так угрожающе, как у хёна. Хён это все на каком-то уровне ментальном передает свою интонацию даже через механический голос телефона. А доктор Чхве не может и в реальности это отобразить. Но, стоп. Табуретку? Хён, что до этого стоял справа от Чимина, пытаясь разобраться с блядскими застежками своих сапог, сейчас резко переместился куда-то в сторону псевдо-грозы в лице его лечащего врача, и они снова оба затихли. Кажется, они опять шепчутся о нем в его же присутствии. Какого хера все слышат голос хёна, а он – нет?! - Ну в конце-то концов, это просто неприлично. – недовольно просипел Чимин, обращая на себя внимание. – Вы вообще хоть раз слышали такую вещь, как «больше двух говорят вслух», нет? Хён недовольно цокнул, обращая на него свое драгоценное внимание, а уже через пару секунд ему пришло оповещение о сообщении в резерве. Пак улыбнулся, словно мартовский довольный кот, потому что его послушали и даже захотели услышать. - Чего ты не слышал, Чимин? Я объясняю доктору, что это я попросил тебя достать из шкафа мое пальто, но не учел, что ты у нас коротышка, которая сам не дотянется, а потому полезет на табуретку, ага. – сообщил ему бот, под удивленный выдох доктора. Кажется, у него таких технологий не было. Все-таки в возрасте человек. Пак обиженно насупился и опустил голову, складывая руки на груди, как самый настоящий ребенок, которого родитель отчитал за какой-то незначительный проступок. Вроде правильно поступил, а вроде какого хрена? Чимину до пизды интересно, что там за табуретка и куда это он полез, но он не собирался спрашивать этого сейчас. Еще оставят тут до полного восстановления памяти, пока не вспомнит все произошедшее до мельчайших подробностей. - Что ж… показаний для удерживания вас в больнице я не наблюдаю. Но если вас будет что-то мучать, то обязательно первым делом обращайтесь в поликлинику. Не ждите, пока вас что-нибудь убьет. Убейте это первым. Доктор пожал руку хёну, погрозил – как позже сказал хён – своим старческим маленьким кулачком Чимину и так же стремительно полетел дальше, раздавать пизды остальному больничному отделению за несоблюдение режима. Потому что, как понял Пак, сейчас уже далеко за одиннадцать часов ночи, а по коридору все еще носятся дети. Чимин задумался над тем, что сказал ему доктор, только вот не в том ключе, в котором должен бы был. «Не жди, пока тебя что-то убьет. Убей это первым». Достаточно интересная истина в связке с тем, что ему говорили о сложном течении его болезни. Что ж, может быть когда-нибудь он воспользуется этой до ужаса простой истиной жизни. Чимин с удивлением уставился на своего хёна, который, кажется, развел руки в стороны в жесте, мол «А че ты хотел-то блять?». И действительно, че ему еще надо? Он его от лечения отмазал? Отмазал. Дебилом истеричным не выставил? Не выставил. Хоть прямо сейчас с кровати сползай и его ботинки кожаные целуй. - Ну что ты молчишь? Куда я там полез? – выпалил немного обиженно Чим, соскальзывая с больничной койки на ощупь. Кажется, он совершенно забыл, что валялся в одном нижнем белье, удлиненных белых носочках, которые любил больше всего из своей огромной коллекции, и милосердно натянутым хёном свитером. Хорошо, что свитер все-таки большой и растянутый, потому что задницу он его кое-как но прикрыл. И вот об этой фотографии Чимин, что спиной к хёну стоит и своими тоненькими бедрами светит, точно никогда не узнает. Она даже в заметках не окажется, просто потому что не для заметок, а для самого хёна предназначена. - А что? Ты хотел еще одну дозу антидепрессантов от того «Я-купил-корочки-Психолога»? Лучше будь бесстрашным коротышкой, чем истеричкой депрессивной, Чимин-ни. - А психолог-то тебе чем не угодил? - Да потому что он действительно корочки купил. Буквально в тот же день, как ты попал в больницу. Пак нервно выдохнул, стараясь больше не думать об этом, и натянул на себя свои темно-синие джинсы, которые второй кожей легли на его подтянутые накаченные бедра. Он провел указательным пальцем по нашивке в форме кекса с вишенкой на вершине, что находилась на заднем кармашке, а затем заправил свой свитер за пояс, оставляя чуть больше ткани, чем нужно. Теперь свитер чуть свисал на пояс брюк, но нашивку на заднице не перекрывал. И, кажется, его хён сейчас возненавидит эту самую вишню, и больше никогда в жизни пробовать не захочет, потому что Пак крутит своей задницей слишком показательно, а на фотографии –которую Чимин, конечно же, никогда не увидит - выходит смазано. Но для Чимина ничего показательного в этом нет, ведь это обычная процедура его каждодневного одевания. Он просто привык вертеться перед зеркалом, а потому и сейчас чуть вытягивает ножки, привставая на носочки. Кажется, даже не думая, что за ним наблюдает его хён, хотя самому хёну кажется, что его взгляд практически физически ощутим. - Цыпленок. Крутить задом перед малознакомым взрослым молодым человеком – как минимум неприлично. Прыгай в свои туфли и пошли. Меня бесит запах клубники. Ненавижу клубнику. – как-то заторможено произнес телефон, как будто пытался передать беспорядок в голове его хёна. Чимин еще никогда так стремительно не краснел. - Ну, во-первых, это я так одеваюсь, так что сам виноват в своих похабных мыслишках. – Теперь краснеть начал хён, убирая свой смартфон в кармашек, - А, во-вторых, почему «малознакомым»? - А ты знаешь мое имя? – спросил у него его собственный телефон, пока он пытался застегнуть сапожку, и Пак почти услышал, как саркастично посмеивается этот придурок, от которого сигаретами несет за километр. - Придурок. – лишь заключил Чимин, наконец-то расправляясь и накидывая на плечи пальто. Хён только смешок задушенный в его сторону бросил шепотом, а потом подхватил под руку и потащил в сторону выхода, прощаясь одними кивками со всеми проходящими мимо докторами и медсестрами. Пак же довольно плелся следом за своим спасителем, представляя, что они просто сбегают из поликлиники. Адреналин в крови иногда нужен. Решение пойти домой пешком было принято как-то единогласно без голосования. Потому что хён вызывать такси не стал, а Пак за него даже не спросил. Потому что всегда любил глупые разговоры «ни о чем», пусть и с механическим голосом из телефона. Потому что всегда любил прогулки по ночному Сеулу, хоть и считал их какими-то неправильными. Ночью в Сеуле слишком громко. Непозволительно громко для такого времени суток. Дома, в Пусане, все иначе. А хён, кажется, тоже считал, что ночью должно быть тихо и безлюдно, а еще немного темно, потому они ушли во дворы, подальше от оживленных дорог и неоновых вывесок магазинчиков, клубов и кафешек. Шли домой какими-то окольными путями, перескакивая с одной темы разговора на другую. И даже когда разговор стихал на определенный момент, тяжело не становилось. Как однажды сказал Чимину Юнги-хён: «не знаешь, о чем говорить, лучше помолчи. Не говори заведомой глупости». И Пак, в принципе, придерживался этой методики беседы со всеми окружающими. Не все его понимали, но ему было комфортно. Хён его за руку неизменно придерживал, согревая маленькую ладошку своим теплом. Интересные руки у этого парня. То холодные, как самый настоящий лед, то вдруг теплыми становятся, почти плавят Чимина своими прикосновениями. Либо ему кажется. Но он старается просто не думать об этом больше дозволенного, чтобы не вгонять себя в какую-то непонятную тоску. Хён его к себе прижимал, когда мимо проезжали редкие машины, бренча своими старыми поломанными моторами. На третьей развалюхе хён не выдержал и все-таки пошутил о том, что где-то проходит марафон улиток, потому что иначе объяснить такое количество машинок из девяностых годов, он просто не может. Хён как-то странно молчал. Казалось, он громко-громко кричит всем своим существом, а не спокойно дышит. Это Чимину интересным казалось, потому что он такого еще не встречал. Он как будто с душой разговаривал, а не с самим хёном. Все-таки выражение «слепые видят больше» теперь не кажется смешным. Только подходя ближе к дому, они оба вернулись в свои обычные состояния. Пак в задумчивость, а хён в тяжелое молчание. Кажется, что два мира снова разошелся на половинки и отдалился. Романтика ночных улиц странно влияет на людей, и это только что подтвержденный факт. - Хён. – тихо произнес Чимин, почти не размыкая губ. Слишком медово. «Чимин?» - лениво вывел его рукой парень, заставляя вздрогнуть от неожиданного прикосновения к своему замерзшему запястью. - А тебе обязательно завтра идти на работу? «А есть идеи получше?» - О, не притворяйся, хён. – со смешком произнес Чим, крепче цепляясь за руку своего спасителя, чтобы не навернуться второй раз с этих треклятых все еще скользких ступенек. – Что угодно лучше работы. Но… может быть мы сходим в парк? Он недалеко отсюда находится, как я понял. «Аллея с зонтиками, верно?» - лишь вывел хён на его запястье, стоя уже в лифте и поднимаясь под размеренную музыку на предпоследний этаж их слишком огромного дома. Чимин с удивлением кивнул, потому что не в силах был сказать что-то. Какого черта? Этот парень действительно мысли читать умеет? - Ты действительно умеешь читать мысли? – входя в прохладу их одинокой квартирки, довольно пробубнил Чимин, стягивая с себя сначала тяжелое пальто, отдавая его хёну, а потом сбрасывая все еще мокрые и холодные туфли. - Нет. Просто у меня хорошая память, Чимин. – вдруг заговорил его телефон, когда Пак нечаянно ткнул на кнопку динамика телефона, что лежал в заднем кармане. – После обеда я приеду домой, и мы сходим в тот парк, если ты хочешь. А теперь… спать. Слишком тяжелый день. И вот он вроде бы никогда не сомневался в своем хёне, но на следующее утро слишком скептически заматывался в свой плед, как только почувствовал ветерок, тянущий по полу, и слишком недовольно включал очередную аудиокнигу. Эту замечательную возможность он как-то не сразу для себя открыл, но потом удивился открывшимся перед ним возможностям. Будучи всемирно известным певцом, у него не хватало времени даже на то, чтобы выбрать книгу для прочтения, ни то что открыть произведение и начать читать. За редким исключением он выхватывал какие-то мелкие рассказы, чтобы просто не отупеть к чертовой матери. А теперь, имея огромный запас времени и пространства, он мог спокойно «читать» то, что ему хочется. Литератор читает интересующий его текст, а Чимин ярко представляет все происходящее, успевая заниматься какими-то делами по дому. Список книг для прочтения он предоставил своему хёну, который, ворча как самый настоящий старик, принялся скачивать весь материал на жесткий диск, чтобы Чимин смог слушать книги прямо со своего телефона. И даже ближе к обеду, когда он уже доготовил несложный по составу блюд перекус, он все еще сомневался, что хён сможет отпроситься со своей работы. Но стол сервировал на двух людей, потому что надежда все-таки теплилась. Он очень хотел попасть в любимое место, пусть и понимал, что ничего красочного в этот раз не увидит. Хён ввалился в квартиру как-то слишком громко. Чимин даже не понял, что произошло, потому что из коридора сначала послышалось короткое шипение, а потом слишком громкая музыка из динамика телефона. Как позже понял Пак, хён распластался по полу и не мог выпутаться из какого-то огромного куска ткани. - Да что это за херня? – перекрикивая входящий звонок, спросил Чимин, все-таки выпутав хёна из блядского тканевого куска. - Сам херня. Это полотно великого художника! Мне его подарили за хорошую работу! – пропищал механический голос в то время, когда звонок прервался, а парень поднялся с пола, отплевываясь от лоскутков. – Там, между прочим, «Возвращение блудного сына» написано. Обожаю Рембрандта. Чимин заинтересованно уселся на пол, складывая эту огроменную штуковину в несколько раз. Он не уверен, что так можно было делать, но, если хён все еще не врезал ему с правой или даже с ноги, значит все верно понято. - Хм. Юнги-хён из моей группы тоже Рембрандта любит. – тихо проговорил Чимин, сводя брови к переносице. – А тебе зачем это полотно такого размера? Но Пак тут же все воспоминания о Юнги откинул, просто потому что не будет он думать ни о ком из своей группы. Он даже задумываться не хочет, так как сразу тосковать начинает, ведь они уже давненько не звонили. И Чимин их не винит, все понимает: ребята, судя по новостям, просто убиваются нахер в этом туре. Вчера была новость о том, что Чонгука пришлось откачивать на последней песне концерта, а позавчера о том, что Тэхён приболел и с температурой скакал. Но слишком частые воспоминания о Юнги в последнее время стали гвоздями вбиваться в его голову. Он слишком скучает. Все-таки, если отбросить эту «равноценную любовь ко всем-всем-всем», Юнги – его любимый хён. Просто потому что он не сюсюкается и не больно-то раскидывается своей заботой, как все остальные, не старается к Чимину прикоснуться, как будто знает о его отношении к этому, да и не строит из себя кого-то там: грубый, значит, грубый, но, если что, так за тебя глотку перегрызет. - Клево. Я бы с ним познакомился, он мой биас, – через минуту промедления проговорил телефон, скрывая все нервное напряжение хёна, которое Чимин свалил на работу. Пак с возмущением поднялся с пола, ворча что-то вроде «какого хера, а как же я? Я не твой биас?», ведя своего соседа на кухню, где уже давно их ждал обед. - Ого, Чимин, ты что, настолько расстарался, что приготовил нам семейный обед? - Не знаю, насколько он семейный. Но ешь давай, устал, наверное, на работе. – смущенно проговорил Чим, присаживаясь на свое место как-то неуклюже. - Как собака. – подтвердил парень, приступая к трапезе. - Наверное, ты хочешь отдохнуть, а я тебя тащу… Может, дома посидим, фильм, как бы глупо не звучало, посмотрим, – вдруг произнес рыжий, откладывая в сторону столовые приборы. Он честно пытался сказать это безразличным или даже веселым тоном, но вышло слишком тоскливо. Хён тоже отставил свою почти пустую тарелку и перегнулся через весь стол, осторожно щелкая Пака по носу, чем напугал его до жути. Кажется, он даже взвизгнул, подскакивая со стула, но тут же пришел в себя, когда рука крепкая его за запястье на месте удержала. - Не неси чепухи, Чимин-а. – с убавленным звуком как-то слишком быстро произнес бот, а затем прочел и второе сообщение. – Будем бороться с твоими страхами сегодня. А-то ты всю жизнь свою будешь дергаться от прикосновений к себе. Пак тихо фыркнул, но ничего не сказал, продолжая обед в приятной тишине и домашней обстановке. А потом точно в такой же тишине, прерываемой только тихим мычанием хёна, который примерял полотно ко всем стенам дома, он ушел собираться и прихорашиваться, потому что в парке этом всегда много народу, нельзя себя в плохом свете выставлять. Когда его задница была втиснута в узкие серые джинсы, а на плечи была накинута белая тонкая рубашка – хён сказал, что там пиздец жарко – он готов был выйти в свет. Предвкушение прекрасной прогулки не могло нарушиться ни неудобством джинсовой ткани, ни аудиозаписью похабного свиста, которую ему сбросил по сообщениям противный парень с удушливым запахом ментола, за что получил по своей шее. Как оказалось, этот парк действительно оказался «в трех шагах» от их дома. Это раньше, живя в центре, он считал, что аллея заветная чуть ли не на окраине города находится. Но, оказывается, нужно было просто выкроить каких-то полчаса свободного времени, чтобы оказаться в любимом месте. Для подобной красоты и времени жалко не должно быть. Это Пак понял, к сожалению, только тогда, когда лишился своего зрения. Чимин, отбросив свою тоску и апатию на задний план, довольно пропищал, когда уха коснулся шелест деревьев, а следом послышалось щебетание маленьких птичек, за которыми Пак любил наблюдать. Они скакали с места на место, с веточки на веточку, и, кажется, никогда не останавливались. А хён лишь его за запястье крепче взял, потому что понимал, как его тонсену это чертовски важно. «Деревья на входе бордовые, а потом ярко-оранжевые. У тебя волосы такого цвета раньше были.» - с каким-то трепетом выводил он все слова в воздухе. Чимин воздух втянул полной грудью, а лицо озарила улыбка, когда хён тепло описывать все вокруг начал. У него, кажется, в груди что-то екнуло, а потом лопнуло от переполняющих эмоций и чувств. Он потянулся за своим телефоном и протянул своему хёну. - Сфотографируй, пожалуйста? Может, я когда-нибудь увижу это, если накоплю на операцию. – и Чимин это действительно с полным верой голосом произнес, отчего у хёна поджилки затряслись. Кажется, даже Пак не прочувствовал это простое предложение так, как хён, у которого глаза слезами наполнились «Сфотографируй сам, Чимин.» - дрожащей рукой вывел парень. Он Чимина со спины обошел и, словно обнять хотел, осторожно его руки, с телефоном крепко взятым, направил на резные ворота, кивая, чтобы Пак нажал на кнопку камеры. Хён повернулся корпусом, заставляя самого Пака повернуться и чуть переместить камеру, чтобы сфотографировать деревья. У Чимина дрожат коленки. У Чимина сердце выпрыгивает. «Птички с грудками красными. Три пузатых карапуза на одной ветке!» И Чимин снова фотографирует сам, управляемый хёном. «Уточки в пруду. У них такие мокрые крылышки. Жаль, что хлеб не прихватили.» Щелчок камеры неуверенный, а у Чимина улыбка с лица не сползает. «Лавочка под разноцветной кроной. Все цвета красного и желтого, клянусь». И галерея пополнилась еще одной фотографией. - Чимин. – вдруг произнес телефон, отчего Пак предсказуемо вздрогнул. Хён ведь сказал, что только прикосновениями будет общаться тут. – Чего ты боишься? Пак присел на ту лавочку, про которую хён рассказал только что, и голову поднял, «рассматривая» цветастую крону низкого деревца. Ему и представлять ничего не нужно было, просто потому что он постоянно на этой лавочке сидел, когда сюда приходил. Она от людей удалена, потому он тут спокойно отдохнуть может, не вертясь в поисках папарацци или сэсэн-фанаток, которые вполне могли бы следить за ним. - Огня. С подросткового возраста боюсь, – вдруг начал Чим, прикрывая глаза, и даже не обращая внимания на шуршание каких-то листов со стороны хёна, – Теперь – машин. Неожиданных прикосновений. Резких появлений людей рядом со мной. Обмана. Пак сам не знал, зачем он это все рассказывает, почему раскрывается весь, но в этом месте врать не хотелось. Хён его руку своей накрыл в жесте поддержки и осторожно вложил в нее маленькие листочки какие-то, что серьезно заинтересовали. - Тут написаны все твои страхи. Давай… отпустим их. – с интересной остановкой послышалось из динамиков, а Пак завороженно кивнул, перебирая в руках тоненькие листочки. Кажется, он еще никогда не занимался подобным, но это было похоже на самое настоящее волшебство. Потому что Чимин действительно чувствовал страх перед этими листами. Хён его к мостику подвел, попросил один листочек протянуть, самим Паком выбранный, а потом, озвучив, что именно они сейчас отпускают, а потом послышался «ширк» зажигалки. Он поджег листочек, отпуская в свободный полет к реке. С каждым листочком Чимин все меньше боялся. С каждым огоньком просыпалось желание жить. С каждым потопленным страхом Чимин начинал спокойно дышать. А хён продолжал пополнять свою коллекцию фотографиями. Эту, где Чимин увлеченно наблюдает своим невидящим взглядом за падающим горящим листочком, он тоже в заметки закинул и подписал: «Расстаемся со страхами». Чимин остановился на этом мостике, который, как сказал хён, над речкой тянется, а на нем множество замочков висит, на счастье повешенных. Он невидящим взглядом уставился куда-то на тяжелый грозовой горизонт, вслушиваясь в первые раскаты грома. Отсюда хорошо эту аллею оживленную видно, где люди начали зонтики свои пугливо раскрывать. Пак почувствовал, как на его шею хёнов шарф ложится длинный массивный, видимо, очень нелепый. Но он пропах весь этим яблоком сладким и ментоловыми сигаретами, отчего голова закружилась. Он, оказавшись в тепле, себя защищенным почувствовал вдруг. - Знаешь. Мне так хочется домой. В Пусан. Я в родном доме и сейчас смогу пройти не запнувшись. Оказывается… я очень скучаю. Все бы отдал, чтобы там оказаться, – тихо произнес Пак, а хён на это ничего не ответил, лишь крепче за руку взял и, наверное, улыбнулся грустно. Он эту тоску понимает. «Желтые! О, синий. А еще белый с сердечками. И радужный. А вот в начале темно-зеленый, надо себе такой купить!» - начал выводить его рукой счастливый хён, который, как он признался, ни разу ничего подобного не видел. Действительно завораживающее зрелище. Чимин сам потянулся фотографировать, даже не прося помощи у хёна. Наизусть знает, где эта аллея находится… А вот хён фотографировал не окружающую красоту. Он Чимина с телефоном в руках фотографировал. Счастливого такого. Улыбающегося весело. «Фотография надежды. Совенок верит».